Мятный с лимоном (гет)

Мягкие атласные простыни скользят по коже, прохладные и невесомые. Красное бельё — то самое, купленное в приступе отчаянной смелости год назад и ни разу не надетое — сидит идеально, облегает, подчёркивает.

Кто-то сзади.

Прижимается так близко, что она чувствует каждый мускул, каждое движение грудной клетки при вдохе. Тёплый. Возбужденный.

Рука гладит бедро — медленно, лениво, собственнически. Пальцы выписывают круги на коже, поднимаются выше, к пояснице, и она выгибается, подставляясь, прося ещё.

Губы касаются шеи. Невесомо. Дразняще. Она запрокидывает голову, открывая доступ, и поцелуи спускаются ниже.

Рука проскальзывает внутрь — туда, где уже всё горит. Она всхлипывает, цепляется за атлас, тает, растекается по этим чёртовым простыням, потому что это идеально, это правильно, это...

Она оборачивается.

Серые глаза. Чуть наглый прищур. Платиновые волосы, растрёпанные, упавшие на лоб.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. А потом — разряд тока прямо в солнечное сплетение, потому что она хочет его. Остро. До боли. До дрожи в пальцах.

Она тянется к его губам.

А он смотрит и говорит:

— Нет.

Гермиона распахнула глаза.

Потолок. Своя спальня. Свои нормальные, хлопковые простыни, скомканные где-то в районе колен.

Сердце долбило рёбра изнутри. Дыхание сбитое, как после стометровки. Между ног пульсировало — тело ещё не поняло, что это был просто сон, и требовало продолжения.

— Твою ж мать, — выдохнула она в потолок.

Малфой.

Забрался в её сны. Мало ему было субботней ночи, мало того, что она вчера целый день прокручивала ту сцену в воде — теперь он ещё и здесь. В её постели. В её голове. Чёрт бы его побрал.

Она села, запустила пальцы в волосы.

Вспомнила. Флэшбек. Воскресенье. Утро после.

Она сбежала с виллы раньше, чем все проснулись. Сказала Полумне — голова раскалывается, море утомило, мне плохо. Полумна понимающе кивнула и шепнула что-то про нимф, которые путают сны с реальностью.

Гермиона аппарировала домой и целый день провалялась на диване, гипнотизируя потолок и прокручивая одну и ту же сцену.

«Ты завтра пожалеешь».

Пожалела. Ещё как.

Но не о том, что чуть не случилось.

Она пожалела, что вообще позволила себе растаять. Что повелась на его байки про лес и хибарку. На этот его спектакль «устал быть мальчиком для битья».

И вот теперь он ей еще снится.

«Самовлюблённый идиот».

«Должность ему нужна? Поиграть со мной решил в игры? Отлично».

«Ты будешь в шашки, а я в поддавки — посмотрим, кто кого».

Понедельник. 6:15. Больница Святого Мунго.

Она ворвалась в коридор отделения на полчаса раньше обычного — только бы успеть нырнуть в кабинет, захлопнуть дверь и хотя бы до завтрака не вспоминать, чьё лицо возникло сегодня в пять утра между ней и простыней.

Дверь соседнего кабинета открылась.

Малфой вышел с чашкой в руке — свежий, выбритый, невозможный. Увидел её — и ухмыльнулся. Та самая кривая усмешка, от которой у неё во сне всё сжималось, а сейчас — захотелось стереть её пощёчиной.

— О, Грейнджер. — Он прислонился плечом к косяку, отхлебнул чай. — Какая ранняя пташка. Не спится?

Она остановилась в трёх шагах.

— Наш договор отменяется. Твоя помощь не потребуется.

Бровь взлетела.

— С чего вдруг такая немилость?

— Ты мне больше не нужен.

Он склонил голову, разглядывая её с ленивым интересом:

— А ты злая, Грейнджер. Не выспалась?

— Представь себе, Малфой, — процедила она, — сегодня я спала отвратительно.

— Мокрые сны? — он подмигнул. — Со мной, надо полагать?

И тут её повело.

Потому что попал. Под дых.

Щёки полыхнули жаром — всего на секунду, но она кожей почувствовала, как заливается краской.

«Дура. Идиотка. Нельзя давать ему эту власть».

Он заметил. Конечно, заметил. Ухмылка стала шире, наглее.

— Ого, — протянул он с притворным изумлением. — Неужели я угадал? Грейнджер, я польщён. Не знал, что моя скромная персона способна будоражить твои...

— А знаешь, — перебила она.

Голос выпрямился. Спина следом.

Она расправила плечи, вскинула подбородок — и шагнула к нему. На войне все средства хороши.

— А знаешь, да.

Ухмылка застыла.

Он явно ждал другого. Ждал, что она взорвётся, уйдёт в глухую оборону или просто сбежит. Но не этого. Не того, что она шагнёт навстречу.

— Сон был, — она сделала паузу, смакуя каждую миллисекунду, — эротический.

Чашка в его руке замерла на полпути к губам.

— Я лежала в постели. Почти голая. — Ещё шаг. Между ними оставалось не больше метра. — И мужчина был рядом. Я чувствовала его кожу, дыхание, руки...

Он смотрел на неё в упор. Лицо — маска. Но слишком гладкая, чтобы быть настоящей. Только желвак ходил под кожей.

— И? — голос ровный. Слишком ровный. — Договаривай.

Она прошла мимо — вплотную, рукав мантии задел его локоть. У самой двери своего кабинета обернулась.

— Понимаешь, было немного странно. — Она картинно нахмурилась, будто вспоминала. — Потому что снился мне... коллега.

Щелчок двери.

И тишина.

За дверью Гермиона прижалась лбом к косяку и зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, ноги подкашивались.

— Что. Я. Творю, — выдохнула она одними губами.

Вторник. 10:00. Кабинет Толстона.

Гермиона сидела на стуле для посетителей и смотрела прямо перед собой. На пыльный книжный шкаф. На настенные часы. На стрелки, которые ползли как улитки по стеклу.

Куда угодно — только не налево.

Потому что посмотри она налево — увидела бы Малфоя. А видеть его наглую самовлюблённую физиономию сегодня не хотелось настолько, что она готова была поклясться: его не существует.

Работает безотказно. Если не смотришь — значит, нет.

Толстон вещал. Что-то про изменения в отчётности, про новые формуляры, про глубину ответственности. Голос тёк ровно и монотонно — за окном хмурился вторничный Лондон, и даже ему, кажется, было скучно.

Стрелка дёрнулась. Прошла минута.

Слева — ни звука. Идеально.

Толстон отвернулся к окну, продолжая бубнить — похоже, его самого тошнило от собственной лекции.

И вдруг.

Тихий, вкрадчивый шёпот — она услышала бы его даже сквозь беруши.

— Ну хватит, Цыпа.

Она замерла.

«ЧТО?»

Голос ближе, чем должен быть. Он наклонился — краем глаза она уловила движение тени на полу, но голову не повернула.

— Не игнорируй меня. Давай поговорим.

«ЦЫПА?»

«Он назвал меня Цыпой?»

Щёки полыхнули жаром. Внутри всё взвилось — возмущение, удивление, и где-то глубоко, на самом дне, что-то ещё, чему она не успела дать имя. Голова уже дёрнулась было в его сторону — на пол-оборота, на сантиметр, — но в последний момент она взяла себя в руки.

«Нет. Не дождёшься».

И руки зажили своей жизнью.

Медленно, не отрывая глаз от спины Толстона, она подняла правую руку. Сжала пальцы в щепоть — невидимая помада. Левая скользнула следом, изобразила, как снимает колпачок.

Выкрутила.

Средний палец поднялся плавно, с чувством, будто она участвует в священном ритуале.

Левая ладонь раскрылась — воображаемое карманное зеркальце. Она поднесла его к лицу, всмотрелась в отражение.

И правая рука, в которой вместо помады торчал фак, потянулась к губам.

Медленно. Тщательно. С достоинством королевы, поправляющей макияж перед выходом в свет.

Она провела пальцем по губам — раз, другой. Причмокнула, проверяя ровность слоя. Убрала руку, закрутила невидимую помаду обратно, надела колпачок — левая рука помогла, спрятала в невидимую сумочку.

Опустила обе руки на колени.

И продолжила смотреть прямо перед собой.

Тишина.

Странный сдавленный звук. Такой бывает, когда человек пытается закашляться, но в горле застрял смех.

Толстон обернулся от окна:

— Вам плохо, Малфой?

— Всё в порядке, — сипло выдавил голос слева. — Пыльно. Аллергия.

Толстон подозрительно прищурился, но кивнул и снова отвернулся.

Гермиона смотрела прямо перед собой.

И кожей чувствовала, как слева он пытается вернуть контроль над лицом.

А потом — тихий, почти неслышный выдох:

— Понял. Подожду ещё.

Среда. 17:30. Кабинет Гермионы.

Гермиона сидела над отчётами и чувствовала себя Шерлоком Холмсом за минуту до того, как уничтожить Ватсона своей гениальностью.

Три истории болезней сходились в одну точку. Пациенты из разных отделов, разные симптомы, разные зелья — но если соединить точки, вырисовывался узор. Ошибка в закупке. Партия корня мандрагоры с характером. Она почти видела, как тонкая нить тянется от склада к аптечному крылу, оттуда в палаты — и три разных случая ложатся в одну схему.

Перо летало по пергаменту. Формулы, расчёты, пометки на полях. Ей было хорошо. Тот особый кайф, когда мозг щёлкает задачки как орешки, когда мир сужается до стола и тихого шороха пера.

— Я принёс твои предложения по правкам, — дверь открылась без стука. — Трижды заснул на первой странице.

Она даже не подняла головы.

— Сложно читать взрослую литературу, когда ты в детстве так и не осилил раскраски.

Папка шлёпнулась на край стола. Малфой рухнул в кресло для посетителей, развалившись с видом человека, который только что спас мир и теперь требует от Вселенной благодарности.

— О да, Цыпа. Мой скудный умишко способен переварить только картинки. — Он закинул ногу на ногу. — Особенно это место про побочные эффекты... Я прямо видел, как у пациентов отрастают хвосты. Настоящий хоррор.

— А мне вот понравилось, — она чиркнула ещё одну формулу, даже не взглянув на него. — Если тебе скучно — в коридоре есть автомат с игрушками. Могу попросить гнома принести тебе погремушку.

Малфой усмехнулся, но с места не сдвинулся.

— Какие планы на вечер? — лениво поинтересовался он, разглядывая потолок. — Читать фанфики? Или наконец-то возьмёшься за мемуары "Как я перестала быть занудой и начала жить"? Спойлер: никак.

— А какие планы у Малфоя? — парировала она, не отрываясь от расчётов. — Пить кровь девственниц? Сидеть в гробовой тишине у камина и пересчитывать фамильное золото?

— Вообще-то да, — он перевёл взгляд на неё. — Как раз ищу девственницу.

Перо замерло.

Пауза.

Он смотрел на неё. Она смотрела в одну точку на пергаменте, где только что собиралась написать важную формулу, но формула куда-то испарилась.

Щёки вспыхнули. Она чувствовала это и ненавидела его за это с такой силой, что могла бы открыть филиал ненависти в соседнем крыле.

— Малфой, — начала она тоном «сейчас я тебя закопаю где-нибудь в подвале Мунго», — если ты намекаешь...

Дверь распахнулась.

— Привет! — Рон влетел в кабинет, сияя так, будто ему только что подарили новый «Нортон-3000», и замер, переводя взгляд с одного на другую. — О. Вы тут. А чего такие лица?

Гермиона моргнула. Малфой медленно перевёл взгляд с неё на Рона и обратно — с выражением «какой интересный поворот сюжета».

— Что у вас тут творится? — Рон нахмурился. — Вы эти дни какие-то... странные. Оба.

Малфой и Гермиона переглянулись.

Секунда.

И они заговорили одновременно, перебивая друг друга, будто репетировали этот номер:

— Понимаешь, Уизли, — начал Малфой с лёгкой усмешкой, — мама с папой иногда не ладят.

— Мы дискутируем, — подхватила Гермиона, поправляя стопку бумаг.

— Например, — Малфой повернулся к Рону, входя в роль, — мама постоянно забывает поставить папу в известность о приёме нового больного.

— А у папы, — Гермиона закатила глаза с идеально отрепетированным раздражением, — пунктик на счёт формата отчётов по выписанным пациентам.

— И вот они сидят, — Малфой развёл руками, — выясняют отношения...

— А ты входишь и спрашиваешь, почему у них такие лица, — закончила Гермиона, глядя на Рона с ангельской улыбкой.

Рон моргал.

Раз. Два. Три.

— Папа? — переспросил он медленно. — Мама?

Малфой и Гермиона синхронно пожали плечами.

— Вы это... — Рон стоял с таким выражением лица, как человек, который только что понял, что играет в главной роли, но текст ему забыли выдать. — Серьёзно?

Четверг. 13:15. Кофетерий Больницы Святого Мунго.

Гермиона влетела в кофетерий с лицом человека, у которого одновременно закончились тормоза, нервные клетки и желание быть вежливой.

Срочно. Тёплое. Успокаивающее. Без кофеина. Иначе она кого-нибудь убьёт.

Очередь была маленькой. Домовый эльф за стойкой узнал её и заулыбался так, будто она была его любимой клиенткой.

— Мятный с лимоном и ложечку мёда, мисс Грейнджер?

— Вы мой спаситель, — выдохнула она, чувствуя, как внутри развязывается первый узел за этот бесконечный день.

Эльф взмахнул палочкой. Что-то задзынькало, зашипело, запахло мятой и мёдом — и через несколько секунд по воздуху, плавно покачиваясь, поплыл к ней заветный стакан.

Гермиона протянула руку.

Пальцы почти коснулись тёплого картона.

И в этот момент стакан перехватила чужая ладонь.

— Спасибо, Цыпа.

Она замерла.

Где-то на периферии сознания продолжал существовать кофетерий — люди, звон чашек, гул голосов. Но это было где-то там. А здесь, в эпицентре, был только Малфой. С её чаем.

— Поставь на место, — голос низкий, тихий, с вибрацией, от которой у нормальных людей подкашиваются колени, а у неё — чешутся кулаки.

Малфой отхлебнул. Медленно. Смакуя. Закрыл глаза с притворным блаженством мыльной оперной дивы.

— Ммм. Вкусно. Мой любимый.

— Три секунды тебе, Малфой.

— Или что? — он склонил голову, разглядывая её с ленивым интересом. — Вызовешь авроров? Или сама будешь наказывать?

— Запихну тебе его прямо в задницу, — процедила она сквозь зубы.

Глаза Малфоя вспыхнули. Ухмылка стала шире, наглее.

— Ого. — Он присвистнул. — Я так и знал, что ты не равнодушна к ней.

— К чему? — она уже поняла, к чему, но решила дать ему шанс. Один.

— К моей заднице, Цыпа. — Он подмигнул. — Только о ней и думаешь, да?

— Тебе не говорили, что ты ведёшь себя как маньяк?

— Говорит человек с жаждой убийства в глазах, — парировал он, даже не моргнув.

— Да, она просыпается, когда задушить тебя мечтаю.

— О, так это из-за меня у тебя такие страстные позывы? — Он приложил свободную руку к груди в притворном испуге. — Грейнджер, я даже не знал, что у тебя такие... специфические фантазии. Про задницу, про удушение... Может, нам стоит поговорить об этом в более приватной обстановке? У меня в кабинете, например, очень удобный диван.

— МАЛФОЙ!!!

Пятница, 9:00. Утренняя планерка. Коридор перед переговорной.

Гермиона шла к переговорной и чувствовала себя так, будто подписала себе смертный приговор — но с очень довольным выражением лица.

Светло-розовое платье. Она купила его полгода назад, померила дома, покрутилась перед зеркалом и засунула в шкаф с мыслью «ну куда я в таком». Но сегодня был особый случай.

Глубокий вырез — без пошлости, с расчётом на то, чтоб разглядывали. Вдоль — воротник как у рубашки, строгий, даже скучный, пока не замечаешь, куда он уводит взгляд. Рукава-фонарики, талия в обтяжку, а от бёдер — ровно, коротко, чуть выше колена. Приличная девочка, которая знает, что у неё под юбкой.

Волосы — в крабик. Не просто пучок, а изящная улитка, с выпущенной прядкой у виска, чтоб хотелось заправить за ухо.

Малфой стоял у двери переговорной с отчётами в руках — для вида, потому что читать он их точно не собирался. Тёмно-кофейные брюки, светлая рубашка, тёмно-зелёная жилетка, галстук в цвет брюк. Выглядел так, будто собрался не на планерку, а на обложку журнала «Колдун месяца».

Увидел её — и замер.

На секунду. Но она успела заметить, как дёрнулся кадык, как взгляд мазнул по вырезу, по талии, по ногам — и вернулся к лицу с выражением «я вообще-то не смотрел, мне просто интересно, который час».

— У тебя сегодня свидание? — выдал он вместо приветствия. Голос чуть хриплый, но он быстро прокашлялся.

Гермиона внутренне возликовала. Попался.

— А, — она сделала небрежное лицо, будто только что вспомнила, — знаешь, да. Вечером, в девять.

Он качнул головой — мол, ага, ага, верю.

— С кем, если не секрет? — ленивое любопытство.

— Ну с тем самым. Помнишь, коллега из моего эротического сна? — мило улыбнулась она.

У него дёрнулся глаз. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтоб записать очко на её счёт.

Он открыл рот — и тут сзади раздался топот.

— Гермиона! Гермиона, подожди!

Из-за поворота вылетела запыхавшаяся девушка. Мэнди? Минди? Стажёрка из Травматологии. Вечно взлохмаченная, вечно с папками, вечно с видом человека, у которого жизнь — сплошной дедлайн.

— Гермиона, прости, что отвлекаю, — выдохнула она, хватая её за руку. — У меня там такое... Ты не могла бы взять моё ночное дежурство? Сегодня?

— Что?

— Понимаешь, — стажёрка затараторила, сжимая папки, — у меня парень приехал из Австралии, мы полгода не виделись, у него только сегодня свободный вечер, а завтра он улетает, и если я не пойду, он обидится, а если он обидится, то всё, конец любви! — Она всхлипнула. — А дежурство никто не берёт, все отказались, а ты у нас самая добрая, я сразу подумала — Гермиона точно спасёт!

Гермиона открыла рот. Закрыла. Краем глаза увидела Малфоя, который стоял в двух метрах и наслаждался шоу с улыбкой, способной осветить тёмный переулок.

— Пожалуйста-пожалуйста, — зачастила стажёрка. — Ты чудо, ты спасёшь мою любовь, я буду тебе должна!

Гермиона перевела взгляд с неё на Малфоя, с Малфоя на неё — и поняла, что выхода нет.

— Ладно, — выдохнула она. — Хорошо.

— Правда? — стажёрка взвизгнула, сжала её в объятиях, чмокнула в щёку и умчалась так же быстро, как появилась.

Тишина.

Малфой прислонился плечом к косяку, сложил руки на груди и уставился на неё с выражением человека, которому только что подарили подписку на всё хорошее.

— Да-а-а, — протянул он с наслаждением. — Жалкое зрелище.

— Ты про кого? Про Драко Малфоя? — процедила она, поправляя платье.

— Про тебя, Цыпа. — Он покачал головой. — Могла бы просто послать её делать свою работу. Но тебе же так важно быть удобной для всех. Гермиона Грейнджер — палочка-выручалочка. Спасительница страждущих. Бесплатно и в любое время.

— Лучше быть удобной, — отрезала она, — чем козлом!

— Козлом? — он приложил руку к груди. — Я? Цыпа, ты меня обижаешь. Я не козёл. Я — тонкий ценитель прекрасного. А прекрасное сегодня — это ты, стоящая с открытым ртом и ночной сменой в нагрузку.

Она посмотрела на него. Медленно. Потом перевела взгляд на его галстук.

— Кстати, — сказала она ровно, — у тебя галстук съехал.

Малфой опустил голову.

Галстук висел ровно. Идеально.

— Что? — он поднял взгляд.

Но Гермиона уже улыбалась.

— Ха, — сказала она. — Купился.

Суббота, 02:00. Ночное дежурство. Лифт Больницы Святого Мунго.

Дежурство проходило настолько спокойно, что Гермиона начала подозревать заговор.

Ноль вызовов. Ноль экстренных случаев. Даже призраки, кажется, взяли выходной. Она пересмотрела все отчёты, перечитала старые записи и дважды сходила попить чай. На третий раз чай уже не лез.

«Надо проветриться».

Она вышла в коридор, нажала кнопку лифта. Двери открылись с привычным скрипом. Первый этаж, выход на улицу, пара глотков свежего воздуха — и можно возвращаться в добровольное заточение.

Она уже почти чувствовала, как вдыхает запах прибитой дождём пыли, как протягивает ладонь под козырёк и ловит капли. Июньский ливень — лучшее, что могло случиться в эту бесконечную ночь.

Двери лифта начали закрываться.

И в последнюю секунду в проём втиснулся начищенный ботинок.

Двери дёрнулись, зашипели и поползли обратно.

— Ой, прости. — Малфой шагнул внутрь. — Мне тоже вниз.

Он встал рядом.

Слишком рядом.

Здесь было полно места. Метр влево, метр вправо — выбирай не хочу. Но он встал так, что бы касаться её рукой.

Гермиона вжалась спиной в стенку, пытаясь сделать вид, что это она специально, что ей так удобно, что вообще всё нормально.

— Что ты тут делаешь? — выдохнула она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Какое совпадение, — он смотрел на неё сверху вниз с лёгкой усмешкой. — У меня сегодня тоже дежурство.

Лифт дёрнулся и пополз вниз.

Они молчали.

Слишком тесно. Она слышала его дыхание. Ритмичное. Спокойное. В отличие от её. Воздух в лифте кончался катастрофически быстро.

— Значит, свидание отменилось? — голос ленивый, почти скучающий. — Какая жалость.

— Ничего страшного, — она смотрела прямо перед собой, на цифры этажей. — Мы перенесли. Он понимающий.

— О да, конечно, — хмыкнул он. — Просто золото, а не мужчина.

— Слушай, — он склонил голову, разглядывая её профиль, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, — советую тебе в следующую вашу встречу начать с разговора о твоей кампании за права домовых эльфов. Как там её — Г.А.В.Н.Э.? Домовые эльфы — лучшая прелюдия. Ничто так не заводит, как обсуждение этических норм содержания кухонной прислуги.

Она медленно повернула голову.

Их взгляды встретились.

Внутри всё кипело.

— Знаешь что, Малфой.

— М?

Она сделала паузу. Длинную. Тягучую. Такую, что между ними успело пролететь полжизни.

— Если бы свидание состоялось, — её голос упал до шёпота, как будто говорит ему это по секрету, — я бы начала с того, что на мне сегодня нет белья.

БАМ.

Мышеловка схлопнулась.