Седьмой отряд, или Война — не женское дело (гет)

С тех пор Фон частенько заходил в палату к Лидии после отбоя, и они разговаривали. Он рассказывал, что происходило во время учебного дня, иногда помогал с разъяснением новых тем, которые были на уроках. Девушка с интересом слушала его, удивляясь, почему этого не делает её капрал. Откуда ей было знать, что об замене её попросил Джейкоб.

Для Фона же словно открылся другой мир. В военной академии Илегенеса не было девушек, и поэтому опыта общения с ними у него не было, и, судя по рассказам товарищей, у них были скорее стереотипные представления о девушках, чем основанные на личном опыте. Теперь же, когда рядом оказалась Лидия, мир вокруг словно обрел новые краски. Хотелось говорить с ней бесконечно, узнавать о ее мечтах и страхах, делиться своими сокровенными мыслями.

Фон поймал себя на том, что постоянно ищет возможность быть рядом. Просто пройтись по коридору, зная, что она где-то неподалеку, уже приносило какое-то смутное удовлетворение. Он замечал каждую мелочь: как она хмурит брови, когда задумывается, как смеется, когда ей весело, как ее глаза блестят в лучах заходящего солнца. И эти мелочи становились для него целым миром.

Но вместе с желанием заботиться, защищать и быть рядом приходило и терзающее душу беспокойство. Как же понять, что она чувствует? Все эти годы, проведенные в изучении тактики и стратегии, оказались совершенно бесполезными перед лицом этой простой, но такой сложной задачи. Военная логика тут не работала. Нельзя было просчитать вероятность, вычислить оптимальный подход.

Кого она видит в нем? Просто друга? Или что-то большее? Мысли метались в голове, не давая покоя. Он боялся сказать что-то не то, сделать неверный шаг и разрушить ту хрупкую связь, которая между ними зарождалась. Впервые в жизни Фон чувствовал себя таким уязвимым, таким беспомощным. И это волновало, пугало и в то же время притягивало с невероятной силой.

Через некоторое время девушке разрешили вставать и недолго ходить. Но в душе Фона поселилась тревога. Изредка на территории академии появлялся один молодой человек: высокий, худощавый, зеленоглазый брюнет в деловом костюме-тройке. Его встревоженный взгляд иногда блуждал по зданию госпиталя.

Однажды, проходя мимо окна в палате Лидии, Фон заметил его. Парень стоял, прислонившись к косяку двери, и тихо разговаривал с медсестрой, посматривая на девушку. Что-то в его позе, в наклоне головы, в тайной улыбке, мелькнувшей на губах, кольнуло Фона ледяным уколом. Он не мог разобрать слов, но почувствовал, как в груди начинает закипать ревность.

Ревность — странное, болезненное чувство, которое Фон никогда прежде не испытывала. В прежние времена его сердце было словно чистый лист. Но теперь, словно ядовитый цветок, в нём распускалось это неприятное ощущение подозрительности. Воображение рисовало картины: Лидия, смеющаяся вместе с этим незнакомцем, Лидия, смотрящая на него с восхищением.

Фон похолодел. Мысль о том, что девушка может заинтересоваться кем-то другим, казалась невыносимой. Кто этот парень? Почему он так часто появляется в академии? И главное, что связывает его с Лидией?

Вопросы роились в голове, не давая покоя. Фон сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Он должен узнать правду. Должен выяснить, что это за человек и какое место он занимает в жизни Лидии. Спокойствие покинуло его. Теперь Литтенбером двигало одно желание — развеять свои сомнения.

Через несколько дней он все-таки решился. Фон прямо после занятий направился в другое крыло госпиталя. Однако еще издали он увидел, как из палаты своей палаты вышла Лидия и тот самый парень. Он приобнимал ее за талию. Они улыбались друг другу и о чем-то переговаривались. Фон остановился. Он не понимал, почему испытывает такую боль. Будто кинжал вонзился прямо в сердце, медленно проворачиваясь, лишает его дыхания. В голове проносились обрывки воспоминаний: их смех, случайные касания рук, ее взгляд, полный тепла и понимания, обращенный к нему. Все это казалось сейчас хрупким карточным домиком, готовым рассыпаться от малейшего дуновения ветра.

Боль перешла в отчаяние. Он хотел уйти, исчезнуть, не видеть этой картины, но ноги словно приросли к земле. Перед глазами всё плыло, мир вокруг потерял краски, превратившись в серую, безжизненную пустыню. Он понимал, что они могут быть не больше чем друзьями. Но эта близость, эта нежная улыбка, которой она одаривала незнакомца, ранили его глубже любой стрелы. Он обречен на проигрыш, на поражение. Он всего лишь несовершенный гамункул, которого создали в лабораторных условиях. Что толку от его знаний и умений, если он не мог вызвать к себе человеческие чувства.

Лидия заметила его и позвала. Сердце Фона замерло в ожидании мучительной развязки. Он боялся услышать её голос, боялся увидеть её взгляд, боялся узнать правду. Он был готов бежать, спрятаться, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Но было уже поздно. Он стоял, как зачарованный, ожидая неизбежного, словно приговоренный к мучительному ожиданию казни. Мир сузился до одной точки — Лидии. Все остальное перестало существовать.

— Фон, иди сюда, — повторила она, улыбаясь.

Он медленно, словно во сне, побрёл к ней.

— Познакомься, это Фон Фортинбрас Литтенбер, один из курсантов моего отряда, — представила его девушка.

— Надо же, командуешь такой знаменитостью. Никак получила звание генерала, — усмехнулся парень.

— Может, хватит надо мной уже подтрунивать, — сделала она вид, что обиделась.

— Ты не представляешь, как сложно удержаться от этого, — засмеялся он.

Фортинбрас наблюдал за этим и всё чаще отводил взгляд. Она счастлива без него.

— Извини, Фон, этого душнилу зовут Максимилиан Дитрихштейн. Он мой старший брат, — представила она незнакомства.

Фона словно окатили холодной водой. Он едва сдержал вздох облегчения.

«Брат. Тот самый гомункул», — вспомнил он её рассказ.

— Для меня честь познакомиться с вами, господин Дитрихштейн, — спохватился он с ответом.

— Ну не надо так официально. Можно просто Макс. Если ты друг Лидии, то, думаю, моим другом тоже можешь стать, — заверил его Максимилиан.

Фон встретился с ним взглядом. Его глаза были приятного мятного оттенка. Только сейчас, присмотревшись, он заметил сходство между ним и Лидией. Что значит жить в семье, где, зная, кто ты, к тебе относятся как к родному человеку, а не как к инструменту для достижения своей, пусть даже благородной цели.

Как же хотелось о многом расспросить Макса. Но Фон понимал, что своими вопросами мог выдать себя и, возможно, навредить Лидии. Наверняка она не всем рассказывает о том, кто её брат на самом деле. Но тогда почему именно ему Лидия доверила эту тайну? Потому что прониклась к нему доверием или что-то подозревает?

Вскоре к ним подошла дежурная медсестра и строго сказала.

— Так, молодые люди, время посещения закончилось. Скоро отбой, — строго сказала она.

— Пора в постельку, — сказал Макс и, игриво щёлкнув девушку по носу, повёл было Лидию в палату.

— Может, хватит относиться ко мне как к ребёнку, — недовольно фыркнула она.

— Ты всегда будешь для меня моей маленькой сестрёнкой, — продолжал дразнить её брат.

— Спокойной ночи, Фон, — сказала Лидия, прежде чем скрыться за дверью.

— Спокойной ночи, Лидия, — ответил парень.

Вскоре Максимилиан догнал его.

— Лидия — строгая командирша? — спросил он.

— Когда надо — строгая, когда надо — мягкая. Такая, какой и должен быть командир, — ответил Фортинбрас.

— Что ж приятно слышать. Сделай одолжение присмотри за ней, — попросил Макс прежде чем покинуть здание госпиталя.

— Непременно, — ответил Фон, не понимая, почему, только познакомившись с ним, Макс проникся к нему таким доверием.

Он шел в свою комнату, ругая себя последними словами за то, что дал волю эмоциям и чуть всё не испортил.

«Какой же я дурак, идиот, кретин», — снова и снова мысленно повторял он.

Страшно было представить, если бы он подошёл и начал выяснять отношения, ведь по сути они никем друг другу не являлись. Он не имел права так даже думать. Земля перестала уходить из-под ног, а сердце, бешено колотившееся в груди, немного умерило свой пыл, когда Лидия представила Максимилиана как своего брата.

Однако в глубине души Фона зарождался новый страх. Страх показаться глупым, ревнивым дураком. Он, плод труда гения генной инженерии, всегда сдержанный и уверенный в себе, нарисовал себе в голове целую драму, позабыв о всякой логике. Как он мог позволить себе такую слабость? Как мог приревновать Лидию, к которой у него были противоречивые, но, безусловно, пылкие чувства?

Румянец смущения залил его щеки, когда он вернулся в свою комнату, переоделся и молча лег в постель, не перемолвившись с друзьями даже словом. Он ощутил жгучий стыд за свои мысли, за нелепые подозрения. Сейчас, когда опасность миновала, его воображение продолжало рисовать картины возможной нелепой ситуации. Что, если бы он действительно подошел и устроил сцену? Как бы он объяснил свое поведение? Его репутация, столь тщательно выстраиваемая годами, могла рухнуть в одно мгновение.

Фон вспомнил свои ощущения, как старался сохранять невозмутимый вид, вежливо улыбался брату Лидии, но внутри него бушевала буря. Он боролся с желанием провалиться сквозь землю, с одной стороны, испытывая облегчение, а с другой — невыносимую неловкость. Ему казалось, что все вокруг знают о его маленьком фиаско, о минутной слабости, которая чуть не стоила ему потери лица.