Крылья Пери (джен)

Широкий массивный балкон был истинным украшением салтанских покоев. Пол устилала разноцветная плитка, расписанный кундалем⁽¹⁾ свод поддерживали колонны зелёного мрамора с молочными прожилками, а выдутые из закалённого романского стекла перила и балясины были едва заметны глазу в тени парчового навеса, отчего казалось, что вид на город и сад не преграждён ничем. Зрелище одновременно прекрасное и пугающее: до земли простиралось не менее пяти касаб⁽²⁾ высоты. Даже установленная у подножия дворца статуя основателя династии, попиравшего ногой каменную тушу поверженного гуля и воздевавшего в небо свой острый меч, казалась отсюда совсем низенькой. А ведь на каменной ладони мог поместиться жеребёнок!

Абу Давуд Второй, именуемый Мирным, стоял на балконе, сложив руки на пояснице — и всем своим видом демонстрировал, что прозвище своё получил не просто так: ни тени раздражения или печали не лежало на его безмятежном морщинистом лице. Чего нельзя было сказать о человеке, почтительно склонившемся позади него: носатый вельможа в бархатном кафтане был явно неспокоен, о чём без слов кричала и его напряжённая поза, и нахмуренные брови, и бегающие туда-сюда, словно два встревоженных жука, чёрные глаза.

— Повелитель, ваш раб-Бурхан не ослышался? Мы не примем предложение Хиндувара о браке?

— Не ослышался. Наша дочь не поедет в Хиндувар в качестве жены. Она нужна нам здесь.

Бурхан покачал головой, пользуясь тем, что салтан смотрел в другую сторону. Он не понимал. Не понимал — и всё тут. Ладно сыновья визирей и богословов. Ладно мелкие турфанские князьки, кочевые ханы степей Сары-Даль или наглые романские нувориши. Но старший сын махараджи Хиндувара! Наследник, будущий владыка богатейшего края!

Помешкав немного, Бурхан рискнул уточнить снова.

— Повелитель, речь идёт о юварадже⁽³⁾ Викраме. Принцесса Кибрия... После смерти его почтенного отца наша принцесса стала бы махарани⁽⁴⁾ Хиндувара!

— Бурхан, великий Митра ещё не лишил нас разума. Мы знаем, о ком идёт речь. Кибрия останется при нас. Ей не суждено сделаться махарани, потому как для неё уготована другая судьба.

Абу Давуд обернулся — и тень лишённой тепла усмешки пролегла под пышными седыми усами салтана: Бурхан не успел спрятать разочарования, живо отразившегося на его лице.

— Будешь спорить с нами?

— Я не смею, государь. — Бурхан поклонился ещё ниже. — Если прикажете, я сейчас же займусь ответным письмом и явлю его вам для заверения печатью уже к концу этого паса. Но... Повелитель, как нам объяснить причину? Не оскорбив махараджу отказом?

— Ты скажешь правду, Бурхан. Он — наследник Хиндувара, она — Гулистана, и ни один из них не сможет править своим краем из-за моря. Браки, во всяком случае — в Гулистане, подразумевают, что муж и жена живут вместе и делят постель большую часть года, что невозможно в этой ситуации. Но нет, мы не против замужества Кибрии. Махараджа может отправить в гости младших принцев: если Митра пожелает, и с кем-то из них Кибрия согласится заключить брак, мы примем мальчика, как собственного сына. Здесь, в Гулистане, и только здесь. Также напиши, что брак в таком случае будет заключен на наших условиях. Не по традициям Хиндувара. Пришлый не будет претендовать на трон и останется подле жены как консорт. Зять возьмёт наше родовое имя, как и все их дети.

Бурхан старался не подавать виду, но его бросило в жар.

Это было катастрофой. Катастрофой! Махараджа воспримет такое предложение как плевок в лицо...

Салтан, казалось, прочитал его мысли.

— Хиндувару не на что жаловаться, визирь. Они хотят союза с Гулистаном, а я даю им шанс его получить. Но на наших условиях. Ювараджа не будет обременён необходимостью держать жену вдали и видеться с нею раз в несколько месяцев, как гости. Касательно же любого другого его сына... Если будет угодно Митре, и молодые понравятся друг другу, махараджа станет дедом будущего салтана.

Бурхан нервно скомкал в руках подол кафтана.

О, махараджа точно не рассчитывал на то, что принцессу будет нужно куда-то отпускать и видеться с нею, как с гостьей. Махараджа хотел жену для своего наследника, женщину голубых кровей, чьей главной задачей, как и заведено природой, было бы рожать принцу Викраму сыновей. Так махараджа тоже мог сделаться дедом будущего салтана, и куда более предпочтительным образом — один из отпрысков Викрама когда-нибудь мог бы претендовать и на трон Гулистана.

Если салтанзаде Кайс Мирза не справится, разумеется.

И, конечно, правителю Хиндувара не понравилась бы даже сама мысль, что Кибрия могла бы вступить в союз с ювараджей как равная, как правительница собственного надела.

Где-где, а в Хиндуваре законы предков чтили, и женщины знали своё место. Бурхан не смог сдержать грустного вздоха. Гулистану стоило бы перенять многое оттуда. Жёны синдов постились за здоровье своих мужей. Приветствуя мужчин семейства, они касались кончиками пальцев носков их сандалий и прижимали эти пальцы ко лбу в знак почтения. Ну, а после смерти супруга или сына часто живыми шли на погребальный костёр от горя. Такое — Бурхан был уверен — по душе пришлось бы не только синекожему Кришне, но и истинному господу, солнцеликому Митре.

Однако в Гулистане давно забыли о естественном положении вещей. Женщины здесь утратили страх, а мужчины — главенство. В городе давно уже поселилась чёрная плесень, сжиравшая старый уклад кирпичик за кирпичиком.

«И она не успокоится, пока не сожрёт всю нашу культуру до основания», — горестно думал Бурхан.

А ведь он уже успел помечтать, что, даже если не при сыне Абу Давуда, так при выросшем в Хиндуваре сыне Викрама старые порядки всё-таки вернутся в Гулистан.

Салтан ждал от него поклона и немедленного исполнения приказа — Бурхан понимал это, но словно прирос ногами к полу.

Взвесив всё, он собрал волю в кулак и осмелился высказаться. В конце концов, он был верховным визирем, и советовать государю являлось его прямой обязанностью.

— Повелитель, прошу, не гневайтесь. Выслушайте вашего раба Бурхана...

— Который снова будет уговаривать нас поменять решение насчёт преемника. — Салтан не спрашивал, а утверждал. Не без раздражения, однако и сильной ярости не проявил. Бурхан рискнул.

— Простите меня, мой господин. Но я должен сказать. Обязан!

— Так говори.

Бурхан на мгновение помедлил. Аргументов было много, один другого убедительней, но салтан умудрялся не прислушаться ни к одному. Когда Бурхан советовал ему дать шанс Кайсу Мирзе, правитель говорил о том, что сын небольшого ума и быстро сломает то, что было построено до него. Когда намекал подумать о новом браке и подарить жизнь ещё одному сыну, тот лишь качал головой, говоря, что слишком молодой правитель может быть даже хуже, чем глупый. Когда предлагал передать трон достойному зятю, гневался. Откуда бы подступиться на этот раз? Бурхан сделал вдох и решился. Стоило зайти со стороны салтанской гордости.

— Государь, на базарных площадях, в чайханах, на улицах и в домах люди шепчут, сплетничают. И уже давно...

— И о чём же?

— Пощадите, повелитель, недостойные мои уста, но все эти невежды судачат, что страной на самом деле правит не великий салтан, а... — Бурхан проглотил слово «баба», так и просившееся на язык. Затем проглотил слово «ведьма». А после — целых два слова.

«Крылатая тварь».

Вот до чего докатился Гулистан: любой из невысказанных эпитетов было опасно произносить открыто. Хотя они и описывали эту Тезпер идеально.

— ...женщина? — пришёл на помощь повелитель.

Бурхан скривился и вновь отвесил поклон.

— Всё так, государь. Тезпер считают истинной правительницей, а не вас, о великий. Говорят, что она околдовала вас своими чарами. И судачат... Вы ведь знаете моряцкую поговорку, что ба... женщина на корабле — к беде? А славный корабль нашего государства, по мнению многих, плывёт по тёмным волнам. Ведь его захватила пиратка. Жестокая, кровожадная, вселяющая ужас... Матери пугают её именем детей, а взрослые мужи плюют за воротник, поминая её.⁽⁵⁾

Салтан хмыкнул. И вновь отвернулся, встав к Бурхану спиной.

— Мы знаем, что наши люди говорят о Тезпер, Бурхан.

— Знаете, повелитель?

— Разумеется. Ещё мы знаем, что они едят. А ты знаешь?

Бурхан непонимающе нахмурился. Он никак не мог взять в толк, что же имеет в виду салтан.

Абу Давуд поднял руку, указуя перстом на простиравшиеся вдалеке поля.

— Наши подданные едят хлеб. Горячим или чёрствым, но в большинство ртов Гулистана хлеб попадает не менее трёх раз в неделю. Те же, кто лишён крова и кормильца, каждый день получают горячую похлёбку в вакфе принцессы или полагаются на помощь от добрых людей. Знаешь, Бурхан, почему в Гулистане столь много добрых людей, что даже круглые сироты уже долгие годы не мрут в нашем городе от голода? Всё просто: у нашего народа достаточно звонких медяков в карманах, чтобы позволить себе мягкие сердца. Сегодня, скажем, Кибрия донесла до нас, что некий пекарь вознамерился купить старую гарм-хану и переделать то здание в школу. Пекарь, Бурхан! В каком ещё государстве такое возможно?

— Гулистан — богатый край, повелитель! У нас превосходные пашни, плодородные луга...

— Они были таковыми и при нашем прадеде. И, если ты внимательно изучал летописи — чего мы от тебя ожидаем, — то ты знаешь, что в те времена базарная площадь ломилась от нищих и сирых, дети батраков в глаза не видели белого хлеба, а в халват-хана каждая пятая фахише⁽⁶⁾ сгорала от аташака,⁽⁷⁾ заразив перед смертью немало наших мужей.

— Процветание Гулистана — ваша заслуга, повелитель! Ваша и вашего отца, покойного са...

— Процветание Гулистана было недостижимо без порядка, Бурхан. Порядок же невозможен без страха. Однако страх непременно питает ненависть. Мудрый правитель не станет искать ненависти своих подданных, ибо ни один человек не будет хранить верность тому, кого ненавидит. Но как же тогда обеспечить порядок, наш любезный визирь?

Бурхан растерянно заморгал. Салтан продолжил.

— Наш отец сумел разгадать неразрешимую загадку, Бурхан. И ответ на неё — Тезпер. Тезпер — наш кнут на спинах ушлых мздоимцев. Тезпер — сторожевой пёс, отгрызающий руки воров, стоит тем позариться на наши житницы. Тезпер — петля на горле тех, кто жаждет грабить детей Гулистана и насиловать его женщин. Тезпер — топор в руках салтанского правосудия. Её боятся. Её ненавидят. Нас же, стоящего над нею, любят. Ибо мы не мараемся в крови. Мы милуем, когда народ просит. Мы кормим одной рукой и гладим другой. И наше имя произносят в молитвах перед ужином. Неужели ты не видишь, великий визирь? Наш трон крепок, ибо зиждится на двух столпах: любви к нам и страхе перед ней. Запомни, Бурхан: два столпа устойчивей, чем один. Потому шепотки неразумных, о которых ты говоришь, неважны — из страха и любви им всё равно не суждено стать громким словом.

Визирь сглотнул вязкую слюну. Ладно. Тезпер всё равно лишь к слову пришлась. Бурхан уже почти смирился с ведьмой в диване. Проблема была в том, кто будет стоять над ней. Точнее, в той.

— Мудрость великого салтана не знает границ, — подобострастно выдохнул он. — И пусть солнцеликий Митра дарует вам долгие лета! Вам и вашей любезной дочери, которую, видит бог, я и сам безмерно уважаю. Среди дев государства или даже всего мира нет умнее и достойнее прекрасной нашей Кибрии! Пройдут бессчётные годы прежде, чем вы оставите ей престол Гулистана в зените его мощи и славы. Но, государь, разве может быть крепок тот трон, на котором не сидит сильный муж? Сейчас один из столпов — мужчина. Главный из них. Но что произойдет, когда оба столпа будут женскими? Государь, никогда за всю историю города нами не правила женщина. Даже столь достойная — и всё же. А что, если начнутся бунты?

Салтан вновь повернулся к нему.

— Разве не ты сказал нам мгновением ранее, дескать, наш народ уже считает, что им правит женщина. Ты видишь бунты на наших улицах, Бурхан?

Великий визирь открыл рот и тут же его закрыл. Он попал в собственную ловушку.

Салтан покачал головой.

— Мы устали от этих разговоров, Бурхан. Скажем тебе в последний раз, единожды: Кибрия будет нашей наследницей. Её любят так, как даже нам и не снилось. Она умна, добра и вдумчива. А интуиция её остра, как сабля. Наше мнение не поменяется — Кибрия выросла истой дочерью нашего рода, и она достойна нашего трона. Да, когда-то, как и всякий отец, мы хотели видеть на нём сына. Но Кайс Мирза не оправдал наших надежд. В то время, как его сестра изучала сложнейшие науки, Кайс едва ли знал названия всех наших провинций.

Бурхан потупил глаза. В словах повелителя не было укора, и всё же визирь его почувствовал. Хотя, Митра тому свидетелем, столько муаллимов и устазов, сколько Бурхан выписал для салтанзаде в своё время, не видел ни один принц континента. Впрочем, столько развлечений тоже. Теперь Бурхан понимал, что полезнее было бы держать Кайса Мирзу в строгости.

Абу Давуд печально вздохнул и продолжил.

— Мы любим мальчика, любим безмерно — но мы отец не только ему, а всему государству. Мы должны думать о всех своих детях. С другой стороны, и самому Кайсу пойдёт на пользу держаться подальше от политики. Трон убил бы его, как всегда убивает слабого.

Великий визирь поклонился. А что ещё ему оставалось? Он видел, что терпение салтана медленно, как песчинки в часах, исходит на нет — и не хотел искушать судьбу. Да, сегодня он опять проиграл словесный поединок. Но...

Ради будущего Гулистана, ради благополучия народа, ради собственного сына Манучехра и его будущих сыновей Бурхан вёл не только словесные поединки.

Грусть кольнула между рёбер. Он безмерно уважал великого салтана, но не мог не горевать о той слепоте, что настигла повелителя. Это Тезпер мерзкими перьями застила взор Абу Давуда! Ему, бедному Бурхану, не пробиться за толстую стену её колдовства. Усилием воли Бурхан прогнал соль, подступившую к глазам. Пусть салтан для него потерян, но государство — нет.

С дозволения повелителя Бурхан сел за столик и принялся писать письмо махарадже, однако мысли его были далеко.

Они были в Кушк-е-Зарин. Там, где прямо сейчас купленные у Азиза прекрасные и юные занджистанки, руски, сары-дали, синдийки и чинийки ублажали салтанзаде Кайса Мирзу. Единственного сына правителя и истинного наследника престола. Дай Митра, хоть одна рабыня да понесёт до конца этого года. А лучше — несколько рабынь. Бурхан сам воспитает сыновей Кайса Мирзы, благо, принц во всём ему послушен. Ему и своей матери, придумавшей этот план.

Прежняя ошибка не повторится: внуки Абу Давуда будут умнее и хитрее его сына. И на полёт стрелы не подойдут они к сабзу и вину. Он спрячет их до поры — праздная жизнь дворца обойдёт маленьких салтанзаде стороной. На благо.

Иные назвали бы это изменой, но у Бурхана не было другого выхода. Он должен был служить государству, вот и служил. Не будет расти чёрная плесень там, где с ней борятся огнём и уксусом. Раз уж сам салтан не желал больше сажать своё семя, это сделает Кайс Мирза. За всходами же проследит Бурхан. Здоровье повелителя даёт надежды, что у великого визиря на это будет лет десять. А если и нет, даже лучше — из него выйдет хороший консорт.

Что делать с двумя вцепившимися зубами в трон бабами, Бурхан ещё решит. Принцесса, конечно, неглупа, но она молода и наивна. С ней разобраться будет не так сложно. Ведьма же... Впрочем, он справится и с ней. Слишком уж много у Тезпер было спорных реформ. Одна уже эта нездоровая любовь визирии ко всяким тварям, от дэвов до русалок, способна подорвать её позиции. Народ начал забывать резню, которую устроили нелюди двадцать пять лет назад, но напомнить им многого не стоит. Кровожадным гулям, конечно, в город путь заказан — чары на воротах изучают природу любого желавшего попасть в Гулистан существа. Да и не враг он своему городу, пускать сюда подобных монстров. Но ведь есть и другие, те, кто уже здесь... Бурхан живо вспомнил о чинийском порошке, который совсем недавно ему показывал Рашид. Один бочонок такого — и не станет большей части базарной площади.⁽⁸⁾ Обвинить во взрыве, скажем, джинна не составит никакого труда. А кто пустил джиннов в город? То-то.

Звук горна отвлёк Бурхана от письма и от мыслей. Он поднял глаза и невольно вскочил, увидев, кому стражники открыли «украшенные» старыми черепами главные ворота.

Во двор вьезжал принц Кайс Мирза собственной персоной. А за ним — вся охрана Кушк-е-Зарин в полном составе: не менее двадцати всадников и около восьмидесяти пеших воинов в начищенных до блеска доспехах.

Что? Почему? По плану Бурхана и шахбану Кайс Мирза должен был вести себя тише воды, ниже травы. О том, что он отлучался из дворца и куда — никто знать был не должен. Так что же этот безумный банги́⁽⁹⁾ удумал?

1) Техника симметричной персидской росписи, где главным мотивом служат узорные вставки, ветви и цветы. Его отличительная особенность — контраст фактур: лепестки остаются плоскими и яркими, а контуры, прожилки и мелкие бутоны возвышаются над ними объёмными золотыми линиями.

Вернуться к тексту

2) Касаба — мера длины, равная примерно 3.9 метров.

Вернуться к тексту

3) Наследник престола, крон-принц.

Вернуться к тексту

4) Царица, жена махараджи.

Вернуться к тексту

5) Тройной плевок за воротник — традиционное суеверие, призванное «отпугнуть нечистую силу». Плевки не обязательно должны быть влажными, достаточно просто сказать «тьфу-тьфу-тьфу» (примеч. авт.).

Вернуться к тексту

6) Проститутка.

Вернуться к тексту

7) Дословно — «огонек» или «жгучая сыпь». Наименование сифилитических язв.

Вернуться к тексту

8) Речь идёт о порохе. Порох был изобретён в Древнем Китае, аналогом которого является местный Чин (примеч. авт.).

Вернуться к тексту

9) Дословно — «укурыш», «наркоман». Презрительное ругательство для того, кто злоупотребляет коноплёй (банг).

Вернуться к тексту