Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Шаги в прошлое

Тишина, обволакивающая главный зал лаборатории Гектора, была не просто отсутствием звука — она была живой, осязаемой, как тяжёлый занавес, сотканный из веков ожидания. Она не давила, а словно приглашала замереть, прислушаться, вдохнуть её. Лололошка стоял на пороге зала, его грудь медленно вздымалась, а дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе, пропитанном запахом озона — резким, стерильным, с едва уловимой металлической ноткой, от которой во рту оставался горьковатый привкус. Его фонарь, зажатый в левой руке, отбрасывал тёплый золотистый свет, но он казался слабым, почти ничтожным против холодного, белого сияния, исходившего от "механического сердца" в центре зала. Этот свет пульсировал, как дыхание спящего гиганта, отбрасывая длинные, зыбкие тени Лололошки и Лирии на гладкие каменные стены, покрытые сложными чертежами, которые, казалось, шептались между собой на языке, понятном только гению.

Лололошка чувствовал, как холод воздуха пробирается под его поношенную куртку, касаясь кожи ледяными пальцами. Его рюкзак, тяжёлый от инструментов и скудных припасов, впивался в плечи, напоминая о физической усталости, которая накатывала волнами после их триумфа над головоломкой.

Но усталость тела была ничем по сравнению с вихрем мыслей, кружившихся в его голове. Он только что пережил момент откровения — его "белая Искра", некогда чуждая и пугающая, теперь была не врагом, а инструментом, частью его самого, как дыхание или биение сердца. Он чувствовал её сейчас, под повязкой на правой руке, тепло, которое пульсировало в такт с белым светом механизма, как будто они были связаны невидимыми нитями. Это тепло было одновременно утешительным и тревожным, потому что, несмотря на его новое понимание, Искра оставалась загадкой — мощной, но непредсказуемой, как река, которую он только начал учиться направлять.

Он поднял взгляд, и его серые глаза, отражавшие холодное сияние, скользнули по залу. Стены, отполированные до зеркального блеска, были испещрены чертежами, которые он теперь узнавал как технические схемы — не просто узоры, а карты потоков энергии, конструкции механизмов, которые опережали всё, что он знал о мире. Пылинки, поднятые их шагами, танцевали в лучах фонарей, мерцая, как звёзды в ночном небе. На полу, под их ногами, виднелись следы древнего мха, который, несмотря на отсутствие света, светился слабым, призрачным зелёным светом, словно питался энергией самого зала. Лололошка ощутил, как его пальцы невольно сжались вокруг фонаря, а сердце забилось быстрее — не от страха, а от благоговения. Это место не было гробницей. Это было святилище, храм, посвящённый гениальности человека, чьи идеи пережили тысячелетия.

Рядом с ним стояла Лирия, её фигура была чуть напряжена, но в этой напряжённости не было страха — только привычная настороженность следопыта, которая никогда её не покидала. Её фонарь, поднятый чуть выше, чем у Лололошки, отбрасывал свет на её лицо, высвечивая следы пыли и пота, которые покрывали её кожу, как карта их недавней борьбы. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, теперь были мягче, их взгляд был устремлён не на зал, а на него. Лололошка заметил это краем глаза, и его сердце дрогнуло от тепла, которое этот взгляд нёс. Её шрамованная рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять, а лишь слегка касались её, как будто этот жест был не угрозой, а ритуалом, напоминанием о её роли — защищать их обоих. Её волосы, выбившиеся из косы, обрамляли лицо, и в свете фонаря они казались почти золотыми, как нити, сотканные из света.

Лололошка почувствовал, как его собственная рука невольно поднялась к повязке на правой руке. Ткань была грубой, изношенной, но под ней он ощущал тепло Искры, которое теперь казалось не просто энергией, а частью его самого. Он вспомнил слова Гектора из голограммы — о резонаторе, о "сердцебиении реальности", о порядке, который можно извлечь из хаоса. Эти слова эхом отдавались в его разуме, соединяя его собственные видения — стерильную лабораторию, синие перчатки, щелчок кристалла — с этим местом. Он был здесь не случайно. Он был частью этого замысла, частью наследия Гектора, и это осознание наполняло его одновременно гордостью и тревогой. Что, если он не справится? Что, если его Искра, несмотря на весь его прогресс, снова выйдет из-под контроля?

Его мысли прервал тихий скрип — Лирия слегка поправила ремень арбалета, и этот звук, такой обыденный, вернул его в момент. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. В её глазах не было вопросов, только глубокое, непреклонное доверие, которое она выразила в их последнем разговоре. Это доверие было как якорь, удерживающий его от погружения в сомнения. Она не сказала ни слова, но её взгляд говорил всё: она была здесь, с ним, готова к тому, что ждало их впереди, будь то чудо или опасность. Лололошка ответил ей лёгким кивком, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Они понимали друг друга без слов, их связь, выкованная в пылу испытаний, была крепче любых клятв.

Зал вокруг них, казалось, дышал. Низкочастотный гул "механического сердца" был едва уловимым, но он отдавался в их костях, как пульс древнего существа. Лололошка сделал шаг вперёд, его сапоги мягко коснулись каменного пола, покрытого тонким слоем пыли, которая взметнулась под его ногами, искрясь в свете фонаря. Лирия последовала за ним, её шаги были почти беззвучными, как у хищника, но в её движениях чувствовалась не угроза, а синхронность с ним. Они двигались как единое целое, их тени сливались на стенах, образуя одну длинную, зыбкую фигуру, словно они были не двумя людьми, а частью чего-то большего.

Лололошка остановился перед центральной капсулой, которая теперь, после его открытия, выглядела не как саркофаг, а как высокотехнологичный кокон. Её чёрная поверхность, гладкая, как обсидиан, была испещрена тонкими золотыми и серебряными линиями, которые пульсировали в такт с белым светом механизма. Он чувствовал, как его Искра откликается на этот ритм, как будто они были частью одной симфонии. Его пальцы невольно сжались, и он ощутил, как тепло под повязкой стало сильнее, почти обжигающим. Он знал, что этот зал — не просто лаборатория, а место, где его судьба должна была пересечься с судьбой Гектора. Но что ждало их внутри? Ответы или новая, ещё более сложная головоломка?

Лирия остановилась рядом, её фонарь осветил капсулу, и в этом свете Лололошка заметил, как её лицо на мгновение смягчилось, отражая благоговение. Она не понимала механизмов, как он, но чувствовала их величие, их значимость. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, как

сталь:

— Это место... оно как храм, — сказала она, её взгляд скользнул по стенам, затем вернулся к нему.

— Но храм не богов, а разума. Твоего разума, Лололошка.

Он повернулся к ней, его глаза расширились от неожиданности. Её слова, простые, но искренние, ударили в самое сердце. Он хотел ответить, но горло сжалось, и вместо слов он лишь кивнул, его взгляд был полон благодарности. Она улыбнулась — лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая была предназначена только для него. Этот момент, короткий, но бесконечно значимый, укрепил их связь ещё сильнее.

Они стояли на пороге главного зала, их фонари отбрасывали тёплый свет в холодную тьму, а белое сияние "механического сердца" манило их вперёд. Зал, казалось, ждал их, его тишина была не пустотой, а приглашением — шагнуть в неизвестность, в галерею отголосков прошлого, где каждая схема, каждый кристалл хранил память о гении Гектора. Лололошка чувствовал, как его Искра пульсирует в такт с механизмом, и знал, что их миссия только начинается. Они обменялись ещё одним взглядом, полным решимости и тревоги, и сделали шаг вперёд, в сердце лаборатории, туда, где их ждали тайны, способные изменить всё.

Лололошка переступил порог главного зала лаборатории Гектора, и его дыхание замерло, словно воздух вокруг него стал слишком плотным, чтобы вдохнуть. Зал был огромен, его круглые стены поднимались к высокому куполообразному потолку, который, казалось, растворялся в тенях, усыпанных вставками из тёмного кристалла, мерцающего, как звёздное небо в безлунную ночь. Белый свет, исходящий от "механического сердца" в центре, пульсировал, как живое существо, отбрасывая зыбкие отблески на гладкие, почти зеркальные панели из чёрного металла, покрывающие стены. Эти панели, холодные и безупречные, отражали свет фонарей Лололошки и Лирии, создавая иллюзию, что зал бесконечен, как космос, заключённый в каменные объятия. Пылинки, потревоженные их шагами, взметались в воздух, искрясь в лучах света, словно крошечные звёзды, застывшие в танце. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с этим светом, а его "белая Искра", скрытая под повязкой на правой руке, отзывается теплом, как будто она была частью этого места, частью его симфонии.

Тишина зала была не просто отсутствием звука — она была оглушающей, торжественной, как молчание перед великим откровением. Она не давила, а обволакивала, словно само время застыло в этом святилище, охраняя память о гениальности своего создателя. Лишь слабый, низкочастотный гул "механического сердца" нарушал её, но он был едва уловим, ощущался скорее телом, чем ушами, как вибрация, проникающая в кости. Шаги Лололошки, мягкие и осторожные, отзывались эхом, которое возвращалось к нему, усиленное гладкими стенами, как шепот прошлого. Его сапоги касались пола, отполированного до зеркального блеска, и каждый шаг поднимал тонкий слой вековой пыли, которая оседала на его одежде, оставляя ощущение, что он вторгается в музей, закрытый для всех, кроме него. Воздух был прохладным, но не сырым, пропитанным стерильным запахом озона, смешанным с едва уловимым ароматом старого металла и машинного масла, как будто механизмы этого зала всё ещё хранили тепло рук, работавших над ними тысячелетия назад. Во рту Лололошки появился металлический привкус, то ли от озона, то ли от переполняющей его смеси благоговения и усталости.

Он остановился, его взгляд скользнул по залу, и в этот момент он почувствовал себя одновременно чужаком и тем, кто вернулся домой. Его "инженерный взгляд" ожил, и стены, покрытые чёрными панелями, перестали быть просто стенами. Они были холстами, на которых Гектор оставил свои мысли — сложные чертежи, выгравированные с такой точностью, что каждая линия казалась живой, пульсирующей в такт с "механическим сердцем". Лололошка видел потоки энергии, узлы соединений, схемы, которые были одновременно знакомыми и чуждыми, как воспоминания из сна. Это место было не просто лабораторией — это был храм разума, где каждая деталь, каждый кристалл, каждый инструмент на верстаках был алтарём, посвящённым науке, опередившей время. Его пальцы невольно потянулись к одной из панелей, и он ощутил холод металла, гладкого, как стекло, но тёплого там, где свет "механического сердца" касался поверхности. Это ощущение вызвало в нём странное чувство дежавю, как будто он уже стоял здесь, уже касался этих стен, уже видел эти схемы в другой жизни.

Лирия, шедшая чуть позади, двигалась с привычной грацией следопыта, её шаги были почти беззвучными, но скрип её кожаного ремня и слабый щелчок арбалета, когда она поправила его на плече, напомнили Лололошке о её присутствии. Он повернулся, и его взгляд поймал её силуэт в свете фонаря. Её лицо, покрытое пылью и следами их недавней борьбы, было напряжённым, но не от страха — её зелёные глаза, обычно острые, как клинки, теперь были широко раскрыты, отражая белый свет механизма. Она выглядела как человек, ступивший в чужой мир, где её инстинкты, привыкшие к шороху листвы и запаху земли, были бесполезны. Её рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали его, а лишь слегка касались, как будто она искала в этом жесте опору. Лололошка заметил, как её взгляд скользнул по залу, задержался на верстаках, усеянных странными инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. Её брови слегка нахмурились, и он понял, что для неё этот зал был не только величественным, но и пугающим своей стерильностью, своей оторванностью от жизни, к которой она привыкла.

— Что это за место? — прошептала Лирия, её голос был таким тихим, что, казалось, она боится нарушить покой зала. Её слова эхом отразились от стен, но вместо того чтобы раствориться, они словно впитались в тишину, став частью её.

Лололошка повернулся к ней, его губы дрогнули в лёгкой, почти бессознательной улыбке. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этим местом, наполняя его спокойствием и чувством принадлежности, которое он не мог объяснить. Его взгляд вернулся к "механическому сердцу", чей свет отражался в чёрных панелях, создавая иллюзию, что зал дышит вместе с ним.

— Это... идеально, — ответил он, его голос был таким же тихим, но в нём звучала искренняя убеждённость. Он сам не до конца понимал, почему выбрал это слово, но оно казалось единственно правильным.

— Это как... как будто я уже был здесь. Как будто это место ждало меня.

Лирия посмотрела на него, и её лицо смягчилось. Она не понимала механизмов, не видела потоков энергии, которые он видел, но она видела его — его глаза, сияющие, как кристаллы на верстаках, его плечи, расправленные, несмотря на усталость, его руку, сжимающую фонарь с такой силой, что костяшки побелели. Она шагнула ближе, её сапоги подняли ещё одно облачко пыли, и в её движении была не только настороженность, но и поддержка. Она не сказала ничего, но её взгляд, полный доверия, говорил больше слов. Лололошка почувствовал, как тепло её присутствия разгоняет холод, который начал сковывать его грудь. Их связь, выкованная в испытаниях, была сильнее, чем когда-либо, и в этот момент он знал, что, что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе.

Он сделал ещё один шаг к центру зала, к стазисной капсуле, которая теперь казалась сердцем этого места. Её чёрная поверхность, испещрённая золотыми и серебряными линиями, пульсировала в такт с "механическим сердцем", как будто они были единым организмом. Лололошка чувствовал, как его Искра отзывается на этот ритм, тепло под повязкой становилось сильнее, почти обжигающим. Он остановился, его взгляд скользнул по капсуле, затем по верстакам, где лежали инструменты, такие же загадочные, как и сам зал. Они были не просто предметами — они были продолжением разума Гектора, его руками, которые создавали этот мир. Лололошка чувствовал себя так, словно стоял в музее, посвящённом его собственному забытому "я", и это чувство было одновременно пугающим и притягательным.

Лирия остановилась рядом, её фонарь осветил капсулу, и в этом свете Лололошка заметил, как её лицо на мгновение дрогнуло, отражая смесь восхищения и дискомфорта. Она не понимала этого места, но она понимала его значение — не для неё, а для Лололошки. Её голос, когда она заговорила снова, был мягким, но твёрдым, как будто она хотела закрепить их связь в этом чуждом мире:

— Это место... оно твоё, — сказала она, её глаза встретились с его.

— Я не знаю, как оно работает, но я вижу, как ты смотришь на него. Как будто ты часть этого.

Лололошка почувствовал, как его горло сжалось от её слов. Он хотел ответить, но вместо этого лишь кивнул, его взгляд вернулся к капсуле. Он чувствовал, как зал смотрит на него, как будто каждая панель, каждый кристалл, каждый чертеж ждал его следующего шага. Тишина была не просто тишиной — она была ожиданием, и Лололошка знал, что их путешествие в этом зале только начинается. Они стояли на пороге великого открытия, и их тени, слившиеся в одну в свете "механического сердца", были свидетельством их единства перед лицом тайн, которые им предстояло разгадать.

Зал лаборатории Гектора, окружённый зеркальными чёрными панелями, казался живым организмом, чьё дыхание отражалось в слабом, пульсирующем свете "механического сердца". Лололошка стоял в центре, его серые глаза скользили по сложным чертежам, выгравированным на стенах, как по страницам книги, которую он знал наизусть, но не помнил, где её читал. Его фонарь, зажатый в левой руке, отбрасывал тёплый золотистый свет, который тонул в холодном, белом сиянии, исходящем от центрального механизма. Воздух был густым, пропитанным стерильным запахом озона, смешанным с тонким, почти неуловимым ароматом старого металла и машинного масла, которые, казалось, хранили тепло рук, работавших здесь тысячелетия назад. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, как будто сам воздух был насыщен электричеством, а его кожа, покрытая тонким слоем пыли, чувствовала холод гладкого каменного пола под ногами. Его правая рука, скрытая под грубой повязкой, пульсировала теплом "белой Искры", которая, казалось, откликалась на ритм зала, как струна, настроенная на мелодию древнего инструмента.

Лирия, стоявшая чуть позади, казалась тенью в этом святилище технологии. Её движения были осторожными, почти кошачьими, но в них чувствовалась напряжённость следопыта, привыкшего к шороху листвы и запаху земли, а не к стерильной тишине и металлическому блеску. Её фонарь, поднятый чуть выше, чем у Лололошки, отбрасывал отблески на её лицо, высвечивая следы пыли и пота, которые покрывали её кожу, как карта их недавних испытаний. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, теперь были широко раскрыты, отражая белый свет механизма, и в них читалась смесь любопытства и настороженности. Её шрамованная рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять, а лишь слегка касались её, как будто этот жест был якорем, удерживающим её в этом чуждом мире. Лололошка заметил, как её взгляд скользнул по верстакам, усеянным странными инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. Она была здесь чужой, но её любопытство, её инстинкт исследователя, начинал брать верх над дискомфортом.

Лололошка чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца". Его разум был переполнен — схемы на стенах, слова Гектора из голограммы, его собственные видения стерильной лаборатории и синих перчаток — всё это сливалось в единый поток, который он пытался осмыслить. Он чувствовал себя дома, в окружении механизмов и чертежей, которые говорили с ним на языке, который он понимал на инстинктивном уровне. Но в то же время он боялся — боялся прикоснуться, боялся нарушить хрупкое равновесие этого места. Его "белая Искра" была инструментом, но она всё ещё была загадкой, и он не знал, что произойдёт, если он позволит ей выйти за пределы его контроля.

Его мысли прервало движение Лирии. Она, словно ведомая невидимым зовом, шагнула к одной из чёрных панелей на стене. Её шаги были почти беззвучными, но слабый скрип её кожаного ремня и щелчок арбалета, когда она поправила его, эхом отозвались в тишине зала. Лололошка повернулся к ней, его брови нахмурились, и он невольно выдохнул:

— Лирия, осторожно...

Она не обернулась, но её рука, поднятая к панели, замерла на мгновение, как будто она услышала его предостережение. Её пальцы, покрытые тонким слоем пыли, медленно коснулись гладкой поверхности. Панель была холодной, но не ледяной, а скорее тёплой, как нагретый солнцем камень, и Лололошка заметил, как её брови слегка приподнялись от удивления. Она повернула голову к нему, её глаза встретились с его, и она тихо сказала:

— Оно... тёплое.

В момент её прикосновения панель ожила. Мягкий, мелодичный гул, похожий на пение кристалла, разнёсся по залу, и по поверхности панели пробежала рябь света, как будто кто-то бросил камень в спокойную воду. Лололошка почувствовал, как воздух вокруг него изменился — он стал теплее, наполнился новым запахом, не стерильным озоном, а чем-то живым, как аромат земли после летней грозы. Его кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, и он невольно сделал шаг назад, его сердце забилось быстрее.

На панели начали формироваться образы — не просто картинки, а живая, движущаяся сцена, сотканная из света. Световые частицы, мерцающие, как звёзды, закружились в вихре, собираясь в фигуры, которые становились всё чётче. Это был Гектор — не тот молодой инженер из голограммы, а мужчина, чуть постарше, с усталыми, но горящими глазами. Он стоял в этом же зале, окружённый теми же верстаками, но они были живыми, полными движения — инструменты работали, кристаллы сияли, а "механическое сердце" пульсировало ярче, чем сейчас. Гектор говорил, его голос был приглушённым, как шёпот, исходящий из панели, но Лололошка не мог разобрать слов. Он видел, как Гектор указывает на чертежи, как его руки двигаются с уверенностью мастера, как он улыбается, словно видел будущее, которое создавал.

Лололошка стоял, затаив дыхание, его глаза были прикованы к панели. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этим зрелищем, как будто она была частью этой сцены, частью этого прошлого. Но в его груди зародилась и другая эмоция — лёгкая зависть, смешанная с восхищением. Лирия, которая ещё недавно была чужой в этом мире технологий, так легко активировала панель, просто коснувшись её, в то время как он, инженер, боялся сделать шаг. Он смотрел на её руку, всё ещё лежащую на панели, и видел, как её пальцы слегка дрожат, но не от страха, а от изумления. Её лицо, освещённое мягким светом изображения, было полно благоговения, её губы слегка приоткрылись, а глаза отражали мерцание сцены, как звёзды в ночном озере.

— Что это?.. — выдохнула она, её голос был едва слышен, но в нём чувствовался шок.

Лололошка шагнул ближе, его собственный фонарь дрожал в руке, отбрасывая неровные тени на пол. Он смотрел на панель, на движущуюся фигуру Гектора, и его разум наполнился вихрем мыслей. Это была не просто картинка — это было воспоминание, запечатлённое в свете, как будто само время решило заговорить с ними. Он чувствовал, как его Искра откликается на этот свет, как будто она была ключом, который мог открыть ещё больше тайн. Но страх, глубоко укоренившийся в нём, всё ещё удерживал его от действия. Он хотел прикоснуться к панели, как Лирия, хотел почувствовать эту связь, но что-то внутри него — память о синем пламени, о хаосе, который он едва научился контролировать — заставляло его медлить.

— Это... воспоминание, — сказал он тихо, его голос был полон убеждённости, но дрожал от эмоций.

— Это не просто фреска. Это... как будто он оставил нам свои мысли, свою жизнь.

Лирия повернулась к нему, её рука всё ещё лежала на панели, и в её глазах он увидел не только удивление, но и поддержку. Она не понимала технологий, как он, но её инстинкт следопыта позволил ей сделать этот шаг, и теперь она смотрела на него, как будто приглашая последовать за ней. Её взгляд, тёплый и непреклонный, был как маяк в этом море света и теней.

Зал вокруг них, казалось, ожил вместе с панелью. Свет от неё отражался в чёрных стенах, создавая иллюзию, что они стоят в центре галактики, окружённые звёздами. Гул "механического сердца" стал чуть громче, как будто оно одобряло их открытие. Лололошка чувствовал, как его страх отступает, сменяясь желанием прикоснуться, узнать, понять. Он сделал шаг вперёд, его рука поднялась к панели, но замерла в сантиметре от поверхности. Его сердце билось в такт с механизмом, и он знал, что этот зал, эти воспоминания, этот свет — всё это было частью его судьбы. Лирия, стоя рядом, не сказала ничего, но её присутствие было достаточно, чтобы дать ему силы сделать следующий шаг в галерею отголосков прошлого.

Тишина главного зала лаборатории Гектора была подобна застывшему дыханию, напряжённой паузе перед откровением, которое могло изменить всё. Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к чёрной панели на стене, где световые частицы, вызванные прикосновением Лирии, всё ещё кружились в вихре, словно звёзды, собирающиеся в созвездие. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на гладкий каменный пол, покрытый тонким слоем пыли, которая поднималась с каждым их движением, искрясь в холодном белом свете "механического сердца". Воздух был густым, пропитанным стерильным запахом озона и старого металла, но теперь в нём появился новый оттенок — тёплый, почти живой, как аромат земли после летней грозы. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на мелодичный гул, исходящий от панели. Его сердце билось быстрее, и во рту появился металлический привкус, как будто сам воздух был насыщен ожиданием.

Лирия стояла рядом, её рука всё ещё касалась панели, пальцы слегка дрожали от изумления. Её лицо, освещённое мягким светом, исходившим от стены, было напряжённым, но в её зелёных глазах, отражавших мерцание световых частиц, читалось не только любопытство, но и глубокая, почти болезненная тоска. Лололошка заметил, как её другая рука, лежащая на арбалете, невольно сжалась, а затем медленно поднялась к груди, где под одеждой скрывался старый шрам — память о мире, который она потеряла. Её дыхание было неровным, и он понял, что для неё это не просто чудо технологии, а прикосновение к прошлому, которое она знала только через боль и рассказы.

Свет на панели, до этого хаотичный, начал упорядочиваться, как будто кто-то невидимый собирал осколки времени. Частицы света закружились быстрее, формируя образы, которые становились всё чётче, пока не сложились в живую, движущуюся сцену, сотканную из света, словно воспоминание, вырванное из забвения. Лололошка почувствовал, как его дыхание замерло, а сердце сжалось от смеси благоговения и необъяснимого узнавания. Перед ними, на вершине холма, покрытого сочной зеленью, стояли двое молодых людей. Их фигуры были полупрозрачными, сотканными из света, но такими живыми, что казалось, они могли обернуться и заметить наблюдателей.

Один из них был Гектор — Лололошка узнал его сразу, несмотря на то, что этот Гектор был моложе, чем в голограмме, виденной ранее. Его тёмные волосы были слегка растрепаны ветром, а простая рабочая куртка, испачканная маслом, сидела на нём так, словно он родился в ней. Его глаза, глубокие и вдумчивые, сияли сдержанным энтузиазмом, а улыбка, мягкая и искренняя, выдавала человека, который видел не только мир перед собой, но и его возможности. Рядом с ним стоял другой молодой человек — высокий, с широкими плечами и харизматичной уверенностью в каждом жесте. Его светлые волосы отливали золотом в тёплом солнечном свете, а глаза, яркие и амбициозные, горели огнём, который мог зажечь целые города. Это был Варнер — имя, которое Лололошка знал как синоним ужаса, но здесь, в этом воспоминании, он был не монстром, а юношей, полным надежд и мечтаний.

За их спинами раскинулся Арнир — не тот мёртвый, пропитанный багровой Гнилью город, который Лололошка видел в своих кошмарах, а живой, цветущий, дышащий. Его крыши сверкали под солнцем, как драгоценные камни, улицы кишели людьми, а река, извивающаяся в долине, отражала небо, чистое и голубое, без единого следа алого тумана. Поля вокруг города были зелёными, усеянными цветами, а воздух, казалось, был пропитан запахом свежескошенной травы и тёплой земли. Лололошка почувствовал, как его кожа согревается, как будто он сам стоял на том холме, ощущая мягкий ветер, который приносил ароматы жизни, а не смерти. Шум ветра, шелестящего в траве, смешивался с далёким гулом города и пением птиц, создавая симфонию, которая контрастировала с мёртвой тишиной лаборатории.

Варнер повернулся к Гектору, его рука указала на город, и его голос, звонкий и полный страсти, разнёсся над холмом:

— Однажды мы сделаем его ещё лучше, Гектор. Наша магия, наш ум... мы изменим мир!

Его слова были полны амбиций, его глаза сияли, как звёзды, и в его жестах чувствовалась уверенность человека, который верил, что будущее принадлежит ему. Гектор, стоящий рядом, улыбнулся — не ярко, как Варнер, а мягко, с лёгкой задумчивостью. Его плечи касались плеча друга, и в этом жесте была искренняя близость, как будто они делили не только мечты, но и саму жизнь.

— Не изменим, а поможем ему расти, друг мой, — ответил Гектор, его голос был тише, но в нём звучала мудрость, которая контрастировала с пылом Варнера.

— Мир уже совершенен. Мы лишь должны направить его, как садовник направляет ветви дерева.

Их смех, лёгкий и искренний, как звон колокольчиков, разнёсся над холмом, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось. Он смотрел на Варнера — человека, чьё имя стало синонимом разрушения, — и видел в нём не монстра, а юношу, полного надежд, чья харизма могла вдохновить толпы. Он видел Гектора, чья страсть к созиданию была так похожа на его собственную, и это узнавание вызвало в нём волну эмоций — благоговение, смешанное с лёгкой тоской. Как этот человек, стоящий на холме, полный мечтаний, стал тем, кто принёс Гниль? Как эта дружба, такая живая и тёплая, превратилась в семя будущей войны?

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом панели. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было того же восторга, что в его собственных. Вместо этого он увидел боль — глубокую, почти физическую, как будто воспоминание вскрыло старую рану. Её рука, всё ещё лежащая на панели, дрожала, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам. Её губы сжались в тонкую линию, и Лололошка понял, что для неё этот образ был не просто историей, а взглядом на мир, который она потеряла, на человека, который стал её кошмаром.

— Это... он? — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, но в нём чувствовался шок.

Лирия кивнула, её взгляд не отрывался от панели, и когда она заговорила, её голос был полон горечи:

— Да... таким он был.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка смотрел на неё, и его разум боролся с когнитивным диссонансом. Варнер, которого он знал из рассказов Лирии, был монстром, чья жажда порядка уничтожила всё живое. Но здесь, в этом воспоминании, он был другом, идеалистом, человеком, чьи мечты были такими же яркими, как солнце над Арниром. Лололошка чувствовал, как в его груди зарождается сочувствие — не к монстру, а к человеку, который когда-то стоял на этом холме, смеясь вместе с Гектором. Он видел в Гекторе ту же страсть к созиданию, которая горела в нём самом, и это заставляло его чувствовать себя частью чего-то большего, частью истории, которая началась задолго до его рождения.

Изображение на панели внезапно замерцало, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Смех Гектора и Варнера оборвался, и сцена исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была другой — тяжёлой, наполненной чувством утраченного рая. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил тёплый аромат травы. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась лёгкая дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

Лирия убрала руку с панели, её пальцы всё ещё дрожали, и она посмотрела на Лололошку. Её глаза были влажными, но в них горела решимость. Она не сказала ничего, но её взгляд говорил всё: они видели не просто прошлое, а ключ к пониманию их врага, их миссии, их самих. Лололошка кивнул, его собственный взгляд был полон смеси шока и решимости. Зал вокруг них, казалось, затаил дыхание, его чёрные панели хранили ещё больше воспоминаний, готовых раскрыться. Они стояли на пороге галереи отголосков, и каждый шаг вперёд обещал открыть новые тайны, которые могли либо спасти их, либо уничтожить всё, что они знали.

Тишина лаборатории Гектора, тяжёлая и торжественная, обволакивала Лололошку и Лирию, как древний покров, сотканный из веков забвения. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, отбрасывая холодные, белые отблески на гладкие чёрные панели, покрывающие стены, которые теперь казались не просто стенами, а окнами в утонувшее прошлое. Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где только что угас образ Гектора и Варнера, смеющихся на холме над процветающим Арниром. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на пол, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды в ночном небе. Воздух был холодным, пропитанным стерильным запахом озона и старого металла, но теперь в нём чувствовалась едва уловимая теплота, как эхо аромата травы и земли из только что увиденного воспоминания. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, которую вызвала не только атмосфера зала, но и тяжесть увиденного — дружба двух людей, чья судьба привела к катастрофе.

Его "белая Искра", скрытая под грубой повязкой на правой руке, пульсировала, как будто откликаясь на ритм зала, на его свет, на его тишину. Лололошка чувствовал себя одновременно дома и чужаком, словно он был гостем в музее, посвящённом его собственному забытому "я". Его разум всё ещё переваривал образ Варнера — не монстра, а юноши, чьи глаза сияли мечтами, и Гектора, чья спокойная мудрость так напоминала его собственную страсть к созиданию. Это видение было как удар, вскрывший трещину в его понимании мира. Как человек, полный надежд, стал тем, кто принёс Гниль? И почему он, Лололошка, чувствовал такую странную связь с Гектором, как будто их разумы были выкованы из одного металла?

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза, обычно острые, теперь были затуманены болью. Её шрамованная рука, всё ещё касавшаяся панели, медленно опустилась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно сжались в кулак, а затем расслабились, словно она пыталась удержать себя от погружения в воспоминания, которые были для неё не просто историей, а личной трагедией. Её другая рука коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях не было страха, только сдержанная решимость следопыта, привыкшего искать следы даже в самых тёмных местах.

Лололошка повернулся к ней, его взгляд поймал её глаза, и он увидел в них отражение той же боли, что чувствовал сам. Они не сказали ничего, но их молчание было красноречивее слов. Он понимал, что они только что прикоснулись к чему-то священному и запретному, к галерее воспоминаний, которые хранили не просто прошлое, а саму суть тех, кто создал этот мир. Его взгляд скользнул по стенам, по чёрным панелям, которые теперь казались не просто поверхностями, а зеркалами, отражающими чужие души. Он понял — этот зал был не просто лабораторией, а галереей отголосков, где каждая панель хранила фрагмент жизни Гектора и, возможно, Варнера.

— Здесь... всё это, — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, как будто он боялся нарушить покой зала.

— Это не просто чертежи. Это их жизни.

Лирия кивнула, её взгляд всё ещё был прикован к панели, которая теперь снова была тёмной и гладкой. Она сделала шаг к следующей панели, её движения были медленными, почти ритуальными, как будто она ступала по священной земле. Лололошка последовал за ней, его сапоги мягко касались пола, поднимая тонкие облачка пыли, которые искрились в свете их фонарей. Он чувствовал, как его "белая Искра" откликается на каждое их движение, как будто она была ключом, который мог открыть эти воспоминания, но страх — страх перед тем, что они могли увидеть, — удерживал его от прикосновения.

Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы снова коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её лицо напряглось, но в её глазах загорелось любопытство. Панель ожила, и снова раздался мелодичный гул, похожий на пение кристалла. Световые частицы закружились, формируя новую сцену, и зал наполнился новым запахом — раскалённого металла, озона и чего-то едкого, как запах расплавленного воска. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а воздух стал теплее, как будто воспоминание принесло с собой тепло жизни.

На панели появилась мастерская — не та стерильная лаборатория, в которой они стояли, а живая, полная движения. Верстаки были завалены инструментами, кристаллы сияли, испуская искры, а в центре стоял Гектор, его руки двигались с точностью мастера, собирая сложный механизм, похожий на уменьшенную версию "механического сердца". Его лицо было сосредоточенным, но в уголках его губ играла лёгкая улыбка, как будто он находил радость в каждом движении. Рядом с ним стоял Варнер, его светлые волосы были слегка растрепаны, а глаза горели нетерпением. Он указывал на механизм, его голос был громким, полным энтузиазма:

— Это изменит всё, Гектор! Если мы сможем стабилизировать поток, мы дадим людям не просто магию, а силу, которая сделает их равными богам!

Гектор покачал головой, его голос был тише, но твёрд, как сталь:

— Не богам, Варнер. Людям. Мы должны дать им инструменты, а не короны. Сила без контроля — это хаос.

Их спор был живым, но в нём не было злобы — только разница в видении, как будто два садовника спорили о том, как лучше вырастить одно и то же дерево. Лололошка смотрел на них, и его сердце сжалось от узнавания. Он видел в Гекторе ту же страсть к созиданию, которая горела в нём самом, ту же любовь к порядку, к логике, к созданию чего-то, что могло бы служить миру. Но в Варнере он видел другое — огонь, который мог как согреть, так и сжечь всё вокруг. Этот огонь был знаком Лололошке, потому что он чувствовал его в своей синей Искре, в той части себя, которую он боялся

выпустить.

Лирия, стоя рядом, смотрела на сцену с напряжённой неподвижностью. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её плечи слегка дрожат. Он понял, что для неё это воспоминание было не просто историей, а болезненным напоминанием о мире, который она знала только через разрушения, причинённые Варнером. Он хотел сказать что-то, но его горло сжалось, и вместо слов он лишь коснулся её плеча, его пальцы мягко легли на её куртку. Она повернулась к нему, её глаза были влажными, но в них горела решимость. Она кивнула, как будто говоря: "Я справлюсь", и они вместе шагнули к следующей панели.

Новая сцена ожила с тем же мелодичным гулом, и теперь зал наполнился запахом старых книг, пыли и воска от свечей. На панели появился зал Совета Магов — высокий, с витражными окнами, через которые лился тёплый, золотистый свет. Гектор и Варнер стояли перед круглым столом, окружённые фигурами в мантиях, чьи лица были скрыты тенями. Варнер говорил, его голос был полон страсти, но теперь в нём чувствовалась нотка раздражения:

— Вы не понимаете! Мы можем сделать магию доступной для всех, не только для избранных! Мы можем построить новый мир!

Гектор, стоя рядом, положил руку на его плечо, его голос был спокойным, но твёрдым:

— Мир не нужно перестраивать, Варнер. Его нужно исцелить. Если мы дадим людям слишком много силы, они не будут готовы.

Сцена была напряжённой, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия. Он видел, как трещина между Гектором и Варнером, едва заметная в предыдущих воспоминаниях, начинает расти. Он видел в Гекторе родственную душу, человека, который, как и он, хотел использовать свой дар для созидания, а не для разрушения. Но в Варнере он видел человека, чья страсть к переменам была слишком велика, чтобы её можно было контролировать. Это был не монстр, а человек, чьи мечты стали его проклятием.

— Он был... таким, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от эмоций.

— Как он стал... тем, кем стал?

Лирия посмотрела на него, её лицо было бледным, но её голос был твёрд, хотя и полон горечи:

— Он хотел спасти мир. Но решил, что знает, как это сделать лучше всех.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал себя вуайеристом, подглядывающим за интимными моментами чужой жизни, но эти моменты были не просто историей — они были ключом к пониманию их врага, их миссии, их самих. Он смотрел на панели, которые всё ещё ждали их прикосновений, и знал, что каждая новая сцена будет раскрывать всё больше, но и ранить глубже. Они шли по галерее воспоминаний, и каждый шаг был как страница в трагической книге, которую они не могли закрыть. Зал, окружённый чёрными панелями, был не просто лабораторией — это была галерея отголосков, где прошлое говорило с настоящим, и Лололошка и Лирия были его безмолвными свидетелями, несущими бремя знаний, которые могли изменить всё.

Подглава 2: Рождение гения и приход тьмы

Тишина лаборатории Гектора, тяжёлая и торжественная, словно древний гобелен, сотканный из молчания веков, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре огромного зала, окружённого чёрными панелями, которые теперь казались не просто стенами, а хранилищами чужих жизней. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая холодные, белые отблески на гладкие поверхности, но в воздухе всё ещё витал слабый отголосок тёплого аромата травы и земли из предыдущего воспоминания, как будто прошлое пыталось удержаться в настоящем. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на ритм зала, как струна, настроенная на мелодию, которую он не мог до конца понять. Во рту оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только озоном, но и тяжестью увиденного — дружбы Гектора и Варнера, чья чистота и надежда были обречены на трагедию.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ двух друзей на холме. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на пол, покрытый тонким слоем пыли, которая искрилась, как звёзды, упавшие на землю. Его разум был переполнен — образы процветающего Арнира, смех Варнера, мудрые слова Гектора — всё это кружилось в его голове, как осколки сна, который он не помнил, но чувствовал. Он ощущал себя одновременно свидетелем и участником, как будто этот зал был не просто галереей воспоминаний, а зеркалом, отражающим его собственное забытное прошлое. Его "белая Искра" была не просто силой — она была ключом, связующим его с этим местом, с Гектором, с его гениальностью.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние "механического сердца", но в них не было того же благоговения, что у Лололошки. Вместо этого он видел в них боль, сдержанную, но глубокую, как рана, которая никогда не заживала. Её шрамованная рука, всё ещё лежащая на арбалете, слегка дрожала, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её движения были осторожными, но в них чувствовалась решимость следопыта, привыкшего искать следы даже в самых чужих местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как якорь, удерживающий его от погружения в вихрь эмоций.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией механизма, и его "белая Искра" отзывалась на каждое их движение, как будто она была частью этого зала, частью его истории. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка приподнялись от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как стайка металлических колибри, собираясь в новую сцену, и воздух стал теплее, наполнившись запахом раскалённого металла, озона и машинного масла. Лололошка почувствовал, как его кожа согревается, как будто он сам стоял в той мастерской, которую они теперь видели. Зал, мёртвый и холодный в настоящем, ожил на панели, превратившись в бурлящее сердце творчества.

Перед ними была лаборатория Гектора, но не та, в которой они стояли, а живая, полная движения и света. Верстаки были завалены инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. В воздухе парили голографические чертежи, переливающиеся, как радуга в каплях дождя, а искры от сварки, которую держал Гектор, рассыпались вокруг, как звёзды. Маленькие механические дроны, похожие на металлических насекомых, жужжали, подавая ему инструменты с точностью, которая казалась почти живой. Гектор стоял в центре, его тёмные волосы были растрёпаны, а рабочая куртка, испачканная маслом, сидела на нём как вторая кожа. Его руки двигались с уверенностью мастера, собирая прототип "механического сердца" — сложное устройство из кристаллов и металлических трубок, которое пульсировало слабым светом, как младенец, только начинающий дышать.

Лололошка смотрел на него, и его сердце сжалось от мощного, почти болезненного узнавания. Он видел в Гекторе не просто изобретателя, а родственную душу — человека, чья страсть к созиданию была такой же, как его собственная. Движения Гектора, его манера держать инструмент, его тихое бормотание себе под нос — всё это было знакомо, как будто Лололошка смотрел на самого себя в другом теле. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этой сценой, наполняя его покоем и чувством принадлежности, как будто он наконец нашёл место, где был нужен, где его дар был не проклятием, а частью чего-то большего.

— Стабилизация... вот ключ, — бормотал Гектор, его голос был едва слышен, но полон сосредоточенности. Он повернулся к одному из дронов, который подлетел с маленьким кристаллом, сияющим, как звезда. — Если мы сможем синхронизировать резонанс... да, вот так...

Лололошка почувствовал, как его губы невольно шепчут те же слова, как будто он знал, что Гектор собирается сказать. Его разум заполнился схемами, которые он видел в голографических чертежах, и он понял, что Гектор работает над чем-то, что могло изменить мир — не разрушить его, а дать ему новую жизнь. Это было не просто изобретение, а симфония из света и звука, где каждый элемент был на своём месте, как нота в мелодии.

Лирия, стоя рядом, смотрела не столько на Гектора, сколько на Лололошку. Её лицо, освещённое тёплым светом воспоминания, было полно восхищения, но в её глазах чувствовалось отчуждение. Этот мир технологий, полный жужжания дронов и запаха раскалённого металла, был ей чужд, но она видела в глазах Лололошки тот же огонь, что горел в глазах Гектора. Её рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она шагнула ближе, её плечо слегка коснулось его. Этот жест был почти незаметным, но для Лололошки он был как мост, соединяющий её мир природы с его миром механизмов.

— Я... я понимаю, что он делает, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от восторга.

— Это... это как будто я сам там стою.

Лирия посмотрела на него, её взгляд был мягким, но в нём чувствовалась тень боли.

— Я вижу, — тихо ответила она, её голос был полон поддержки, но в нём слышалась нотка меланхолии, как будто она знала, что этот момент — лишь начало чего-то большего и более опасного.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как искры, угасающие в ночи. Лаборатория Гектора исчезла, и зал снова погрузился в мёртвую тишину, где единственным звуком был слабый гул "механического сердца". Лололошка почувствовал, как холод возвращается, вытесняя тепло воспоминания, и его кожа снова покрылась мурашками. Он смотрел на панель, теперь тёмную и гладкую, и чувствовал, как его сердце сжимается от тоски. Он видел в Гекторе не просто гения, а человека, чья страсть к созиданию была такой же, как его собственная, и это видение было одновременно утешением и предупреждением. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка знал, что эти тайны будут не только вдохновлять, но и ранить, как осколки разбитого зеркала, отражающего прошлое, которое он не мог изменить.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и торжественная, словно дыхание давно забытого бога, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды в пустоте космоса. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" отзывалась на ритм зала, как будто она была частью его механизма. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась лёгкая тень чего-то другого — горьковатого, почти живого, как эхо запаха раскалённого металла из предыдущего воспоминания. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только атмосферой, но и тяжестью увиденного — страстью Гектора, его гениальностью, которая была так близка Лололошке, и предчувствием трагедии, которая уже маячила на горизонте.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ Гектора, работающего в своей мастерской. Его разум был переполнен — движения Гектора, его бормотание, его страсть к созиданию — всё это было как зеркало, в котором он видел отражение своего собственного забытого "я". Он чувствовал себя одновременно участником и зрителем, как будто этот зал был не просто галереей воспоминаний, а сценой, где разыгрывалась его собственная судьба. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и Гектором, и это осознание наполняло его восторгом и тоской. Он хотел прикоснуться к панели, ощутить её тепло, как Лирия, но страх — страх перед тем, что он мог увидеть, перед тем, что его Искра могла раскрыть, — удерживал его на месте.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, слегка дрожала, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно сжались в кулак, как будто она пыталась удержать себя от погружения в воспоминания, которые были для неё не просто историей, а личной раной. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк в море его сомнений.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как звёзды, падающие в чёрную бездну, и начали формировать новую сцену. Воздух стал теплее, наполнившись запахом старого дерева, воска от свечей и пыльных гобеленов, но в нём чувствовалась и чужеродная, стерильная нота — запах озона, исходящий от чего-то зловещего. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от напряжения, как будто само воспоминание несло в себе заряд, готовый взорваться.

Перед ними появился зал Совета Магов — высокий, с готическими сводами, украшенными витражами, через которые лился тёплый, золотистый свет, окрашивая всё в оттенки янтаря и рубина. Длинный стол из полированного дерева стоял в центре, окружённый фигурами в мантиях, чьи лица были скрыты тенями, но в их жестах чувствовалась тревога. На столе лежала ветка, покрытая странными кристаллическими наростами, которые сияли холодным, неестественным светом, как осколки льда, застывшие в плоти растения. Это была Гниль — первые её признаки, ещё не ставшие той алой чумой, которая поглотила Арнир. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от предчувствия, а его кожа, даже будучи просто зрителем, ощутила холод, исходящий от этих наростов, как будто они были не просто симптомом, а семенем смерти.

В центре сцены стояли Гектор и Варнер, их фигуры были полупрозрачными, сотканными из света, но такими живыми, что казалось, они могли обернуться и заметить наблюдателей. Гектор, с его тёмными, слегка растрёпанными волосами и рабочей курткой, выглядел спокойным, но его глаза, глубокие и вдумчивые, были полны тревоги. Варнер, напротив, был полон энергии, его светлые волосы отливали золотом в свете витражей, а глаза горели решимостью, которая граничила с одержимостью. Его мантия, более роскошная, чем у Гектора, развевалась, когда он указывал на ветку, его голос был резким, как скальпель хирурга:

— Это враг, которого нужно уничтожить! Мы можем выжечь эту заразу, очистить землю с помощью магии! Если мы не будем действовать быстро, она распространится, как опухоль!

Его слова гудели в зале, как звон боевого колокола, и другие маги, сидящие за столом, зашептались, их голоса были смесью согласия и сомнения. Лололошка почувствовал, как его разум откликается на слова Варнера — его страсть, его желание действовать были понятны, но что-то в его подходе казалось неправильным. Лололошка, как инженер, знал, что нельзя чинить сложный механизм, просто выжигая сломанную деталь. Нужно найти причину поломки, понять её природу.

Гектор шагнул вперёд, его рука поднялась, как будто призывая к тишине. Его голос был спокойным, но твёрдым, как работающий механизм, каждая нота в нём была выверена:

— Это не враг, Варнер. Это симптом. Гниль — не причина, а следствие. Если мы будем выжигать её, не понимая, откуда она берётся, мы только усугубим проблему. Нам нужно найти источник, разобраться в системе, которая её породила.

Его слова были логичными, но в зале они встретили сопротивление. Маги зашептались громче, их голоса были полны раздражения, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия. Он видел в Гекторе родственную душу — человека, который, как и он, искал порядок в хаосе, который понимал, что грубая сила не решает проблем, а создаёт новые. Но он также видел, как слова Гектора тонули в гудении голосов, как его осторожность воспринималась как слабость.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было восторга — только напряжение и горечь. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась в кулак, когда говорил Варнер, и Лололошка понял, что она знает, чей подход в итоге победил. Её лицо было бледным, а губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась удержать себя от крика. Она, как целительница, знающая травы, инстинктивно понимала правоту Гектора — болезнь нельзя лечить, просто вырезая поражённые ткани, нужно найти её источник. Но её боль была глубже, потому что она знала, чем всё закончилось.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Голоса магов затихли, и зал Совета исчез, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, пропитанной предчувствием беды. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил аромат старого дерева и воска. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась лёгкая дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

— Гектор был прав, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от эмоций.

— Нельзя просто уничтожать. Нужно понять.

Лирия посмотрела на него, её глаза были влажными, но в них горела решимость.

— Знаю, — тихо ответила она, её голос был полон горечи.

— Но они его не послушали.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал себя свидетелем рокового момента, первой трещины в дружбе, которая привела к катастрофе. Он видел в Гекторе не просто гения, а человека, чья логика и осторожность были так близки ему самому. Но он также видел, как страсть Варнера, его желание действовать, переросла в нечто, что уничтожило всё. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка знал, что эти тайны будут не только ответами, но и ранами, которые им придётся нести.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие чужие души. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на ритм зала, как будто она была частью его механизма, частью его скорби. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась едва уловимая горечь, как эхо спора в Совете Магов, который они только что видели. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только атмосферой, но и тяжестью увиденного — первой трещиной в дружбе Гектора и Варнера, которая предвещала катастрофу.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ зала Совета, полного напряжённых голосов и зловещих кристаллических наростов. Его разум был переполнен — слова Гектора, его логика, его стремление понять, а не уничтожить, были так близки Лололошке, что он чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт с мыслями этого человека из прошлого. Но образ Варнера, его страсть, его нетерпение, вызывал в нём смутное чувство тревоги, как будто он смотрел на человека, чья душа уже начала скользить в пропасть. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этим залом, и это осознание наполняло его одновременно благоговением и страхом. Он боялся следующего шага, следующей панели, но знал, что не может остановиться.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк в море его сомнений.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как звёзды, падающие в чёрную бездну, и начали формировать новую сцену. Воздух стал теплее, наполнившись запахом лекарственных трав, смешанным с холодным, стерильным оттенком озона, который казался чужеродным, как яд, проникший в живую ткань. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от напряжения, а его правая рука, скрытая под повязкой, начала фантомно болеть, как будто она откликалась на боль, которую они вот-вот увидят.

Перед ними появилась комната — светлая, уютная, полная жизни, несмотря на тень смерти, нависшую над ней. Стены были увешаны детскими рисунками — яркими, неровными линиями, изображающими солнце, деревья, улыбающихся людей. На деревянной полке стояли игрушки — потрёпанный плюшевый медведь, деревянная лошадка, кукла с вышитым лицом. В центре комнаты стояла кровать, на которой лежала девочка, не старше десяти лет. Её лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфор, а глаза, большие и испуганные, смотрели в потолок, где танцевали тени от света свечи. Её правая рука, лежащая поверх одеяла, была покрыта кристаллическими наростами, которые сияли холодным, неестественным светом, как иней, заморозивший её плоть. Они были прекрасны, как цветы смерти, но их красота только подчёркивала их зловещую природу.

У постели стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от боли. Это был не тот Варнер, полный амбиций и страсти, которого они видели ранее. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза, обычно горящие решимостью, были полны отчаяния, а губы дрожали, как будто он сдерживал крик. Его руки, окружённые слабым сиянием магии, двигались над кроватью, пытаясь сплести заклинание, но свет гас, не успев коснуться девочки. Его голос, тихий и прерывистый, был полон мольбы:

— Элия, держись... пожалуйста, держись...

Гектор стоял рядом, его рука лежала на плече друга, но его лицо было полно бессилия. Его тёмные волосы падали на лоб, а глаза, обычно вдумчивые и спокойные, были затуманены болью. Он смотрел на девочку, и его губы шевелились, как будто он хотел сказать что-то, но слова не находились. Наконец, он тихо произнёс:

— Варнер, мы найдём способ... Мы найдём...

Но его голос был полон пустоты, как будто он сам не верил в свои слова. Скрип половиц под его ногами был единственным звуком, нарушающим тишину, кроме слабого, прерывистого дыхания девочки. Лололошка почувствовал, как его собственное дыхание стало неровным, как будто он сам стоял в той комнате, ощущая холод бессилия, исходящий от сцены. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала болеть сильнее, как будто его "белая Искра" откликалась на боль Варнера, на его отчаяние. Он видел в этом человеке не монстра, а отца, сломленного горем, и это видение было как удар, вскрывший в нём собственное, забытое чувство потери. Он вспомнил ускользающую руку из своих лихорадочных видений, тепло, которое он не смог удержать, и его горло сжалось от невыносимой тоски.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было каменным, как будто она пыталась отгородиться от того, что видела. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась так сильно, что костяшки побелели, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам. Она ненавидела Варнера, но даже она не могла остаться равнодушной к трагедии отца, теряющего ребёнка. По её щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же смахнула, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась удержать себя от слабости.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Голос Варнера, его мольбы, затихли, и комната исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как надгробный камень, пропитанной скорбью и бессилием. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил аромат лекарственных трав. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и в этот момент слова были не нужны. Он видел в её глазах борьбу — ненависть к Варнеру, тирану, который уничтожил её мир, и сочувствие к человеку, чья боль стала семенем этого зла. Лололошка чувствовал, как его собственное сердце разрывается от противоречий. Он ненавидел Варнера за то, что тот сделал, но теперь он видел, что этот человек не родился монстром — он был сломлен, как стекло, разбитое горем. Эта сцена не оправдывала его, но делала его трагедию гораздо более сложной, и Лололошка знал, что этот образ будет преследовать его, как тень.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка и Лирия чувствовали, как их сердца тяжелеют от бремени увиденного. Они были свидетелями не просто истории, а момента, который изменил всё — момента, когда любовь и горе породили величайшее зло. И эта правда, как кристаллы на руке девочки, была одновременно прекрасной и смертельной.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшей звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие чужие души. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" сжималась, как будто предчувствуя что-то запретное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась новая, чужеродная нота — запах пустоты, как будто само отсутствие жизни стало осязаемым. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой тоской, вызванной не только атмосферой зала, но и тяжестью предыдущего воспоминания — отчаяния Варнера, его бессилия перед болезнью дочери, которое всё ещё эхом отдавалось в его сердце.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ комнаты больной девочки. Его разум был переполнен — боль Варнера, его мольбы, его сломленное лицо были как осколки стекла, вонзившиеся в его душу. Он видел в этом человеке не монстра, а отца, чья любовь стала его проклятием, и это видение вызывало в нём сложную смесь эмоций — сочувствие, страх и странное, почти болезненное узнавание. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этим залом, но теперь она дрожала, как будто чувствовала, что следующая панель откроет нечто, от чего не будет возврата.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и отвращение. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись защитного амулета, висящего на шее — маленького талисмана, сплетённого из трав и костей, который был её якорем в этом чуждом мире. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась решимость следопыта, привыкшего сталкиваться с опасностью. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой тревоги, был как предупреждение перед тем, что они собирались увидеть.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", но теперь в этом ритме чувствовалась дисгармония, как будто механизм предчувствовал что-то тёмное. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного холода, исходящего от металла, как будто панель была не просто тёплой, как предыдущие, а ледяной, как прикосновение к пустоте. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, но вместо привычного мелодичного гула, похожего на пение кристалла, зал наполнил низкий, вибрирующий звук, как будто кто-то ударил по струне, натянутой в пустоте. Световые частицы закружились, но их движение было медленным, вязким, как чернила, расплывающиеся в воде. Воздух стал разреженным, наполнившись запахом холодного камня и озона, но в нём чувствовалась новая, пугающая нота — запах отсутствия, как будто сама реальность истончилась. Лололошка почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а его "белая Искра" сжалась, как будто пытаясь защититься от чего-то, что было больше, чем он мог понять.

Перед ними появилась комната — аскетичная, почти лишённая света, как подвал или заброшенная обсерватория. Стены были голыми, из грубого камня, покрытого трещинами, а единственным источником света был слабый, холодный отблеск от чертежа на полу, нарисованного не краской, а измельчённым кристаллом, который слабо светился, как звёзды, упавшие в бездну. Чертёж был сложным, его линии извивались, как щупальца, образуя узоры, которые казались одновременно прекрасными и неправильными, как если бы они нарушали законы реальности. В центре стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса. Его светлые волосы были растрёпаны, а глаза, обычно горящие страстью, теперь были полны безумного огня отчаяния, как два осколка замёрзшей пустоты. Его мантия, некогда роскошная, была измята, а руки дрожали, сжимая кристалл, который пульсировал холодным, неестественным светом.

Тени вокруг Варнера сгущались, извиваясь, как живые чернила, и в их глубине мелькнула фигура — нечёткая, как помеха в реальности, но её строгий костюм, чёрный и безупречный, был узнаваемым, как эхо кошмара. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" сжалась сильнее, а в его голове раздался шёпот — тот самый голос, который он знал как Междумирца, голос, который направлял его, но теперь он звучал иначе, холоднее, как будто он был частью этой сцены. Это узнавание было как удар, и Лололошка почувствовал, как его колени подгибаются от ужаса. Он видел в Варнере не просто сломленного отца, а себя самого — человека, которого могли бы сломать, человека, который мог бы пойти на сделку с чем-то, что было больше, чем он мог понять.

Варнер стоял на коленях, его голос был тихим, отчаянным шёпотом, произносящим слова на неизвестном, нечеловеческом языке, который звучал, как скрежет металла по стеклу. Он говорил, умолял, требовал:

— Дайте мне силу... дайте мне порядок... я сделаю всё, что угодно... только спасите её... спасите их всех...

Его слова были как молитва, но не к богу, а к пустоте, и в этот момент тени сгустились сильнее, образуя фигуру, которая не двигалась, но её присутствие было как волна холода, прокатившаяся по комнате. Звук исчез, как будто сама реальность замолчала, и Лололошка почувствовал, как воздух в лаборатории становится разреженным, как будто его лёгкие не могли вдохнуть. Его "белая Искра" дрожала, как будто она пыталась отвернуться от того, что видела, но не могла. Он знал этот холод, этот голос, эту тень — он чувствовал их в своих снах, в своих видениях, и теперь он видел их в Варнере, в человеке, который был готов пожертвовать всем ради порядка.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было каменным, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась сдержать крик. Её рука, лежащая на амулете, сжала его так сильно, что Лололошка услышал слабый хруст трав, спрятанных внутри. Для неё этот ритуал был не просто сделкой — это было кощунство, порча, добровольное заражение чем-то, что не принадлежало их миру. Её лицо выражало смесь отвращения и ужаса, как будто она видела момент, когда человек окончательно перестал быть человеком.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды, исчезающие в чёрной дыре. Голос Варнера затих, и комната исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как вакуум перед рождением чего-то ужасного. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил запах пустоты. Его "белая Искра" всё ещё дрожала, и он чувствовал, как его разум разрывается от противоречий. Он видел в Варнере не монстра, а человека, которого сломала боль, человека, который пошёл на сделку с Пустотой из отчаяния. И в этом он видел себя — свои сны, свои видения, голос Междумирца, который направлял его. Это было как зеркало, показывающее ему другой путь, другой выбор, и этот страх был сильнее всего, что он чувствовал до этого.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и он заметил, как её глаза блестят от сдерживаемых слёз. Он хотел сказать что-то, но его голос дрожал, и он лишь прошептал:

— Этот голос... эта тень...

Лирия посмотрела на него, её лицо было бледным, но её голос был твёрд, хотя и полон ужаса:

— Это было нечто... не из нашего мира.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от осознания, что он и Варнер были связаны не только судьбой, но и чем-то большим, чем-то, что стояло за пределами их понимания. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, но теперь каждый шаг вперёд казался шагом в пропасть, где правда была одновременно спасением и проклятием.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание мёртвой звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие разбитые судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" дрожала, как будто предчувствуя нечто необратимое. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась новая, ледяная нота — запах пустоты, который всё ещё витал в памяти после сцены ритуала Варнера. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой тоской, вызванной не только атмосферой зала, но и ужасающим узнаванием, которое он испытал, увидев тень Междумирца в сделке Варнера.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ тёмной комнаты, где Варнер продал свою душу за силу. Его разум был переполнен — отчаяние Варнера, его мольбы, его пустые глаза были как осколки зеркала, в которых Лололошка видел отражение своих собственных страхов. Он чувствовал, как его "белая Искра" сжимается, как будто пытаясь защититься от того, что он увидел, от того, что связывало его с Варнером — голос, который направлял их обоих, голос Междумирца. Это узнавание было как холодный клинок, вонзившийся в его сердце, заставляя его сомневаться в своей миссии, в своём пути, в самом себе. Он боялся следующей панели, но знал, что остановиться — значит предать всё, ради чего они шли сюда.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и гнев. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала защитный амулет, висящий на шее, как будто ища в нём спасение от того, что они только что видели. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась решимость следопыта, привыкшего смотреть в лицо опасности. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой тревоги, был как предупреждение перед тем, что они собирались увидеть. В её глазах он видел отражение своей собственной скорби, но также и непреклонную решимость продолжать, несмотря на боль.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", но теперь в этом ритме чувствовалась дисгармония, как будто механизм оплакивал то, что они вот-вот увидят. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от ледяного холода, исходящего от металла, как будто панель была не просто тёплой, как предыдущие, а замёрзшей, как надгробный камень. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и низкий, вибрирующий гул, похожий на стон умирающей звезды, наполнил зал. Световые частицы закружились, их движение было медленным, вязким, как чернила, расплывающиеся в воде. Воздух стал разреженным, наполнившись стерильным запахом озона, но в нём не было прежней нотки творчества, только холод, как будто сама жизнь покинула это место. Лололошка почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а его "белая Искра" сжалась, как будто пытаясь отвернуться от того, что они вот-вот увидят.

Перед ними появился кабинет — не тот уютный, полный книг и тепла, который они могли бы представить, а строгий, аскетичный, как мавзолей. Стены были покрыты геометрическими узорами, вырезанными с пугающей точностью, как будто они были не украшением, а частью какого-то ритуала. Пол был голым, из холодного камня, а единственным источником света был слабый, холодный отблеск от кристаллического цветка, стоящего на столе. Цветок был идеальным — его лепестки были вырезаны из кристалла, сияющего холодным, неестественным светом, но в его красоте было что-то мёртвое, как будто сама жизнь была вырезана из него. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса — он видел такие же "отредактированные" формы в лесу, где природа была превращена в стерильную геометрию, и теперь он знал, откуда это началось.

В центре комнаты стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его дыхание замирает. Его светлые волосы были аккуратно уложены, а одежда — чёрная, строгая мантия без единого изъяна — подчёркивала его новую, холодную сущность. Но главное — его глаза. Они были пустыми, как два осколка замёрзшей пустоты, лишённые прежнего огня, прежней страсти. Это был не тот Варнер, который смеялся на холме или умолял спасти свою дочь. Это был человек, который переступил грань, и теперь его душа была как кристаллический цветок на столе — идеальная, но мёртвая.

Гектор вошёл в комнату, его шаги были быстрыми, но неуверенными, как будто он боялся того, что увидит. Его тёмные волосы были растрёпаны, а рабочая куртка, испачканная маслом, контрастировала с холодной чистотой кабинета. Его глаза, обычно вдумчивые и спокойные, были полны ужаса и отчаяния. Он остановился, его взгляд упал на кристаллический цветок, и его голос, живой и дрожащий, разорвал тишину:

— Варнер, что ты сделал? Это... это не жизнь! Это некромантия, обёрнутая в геометрию! Мы мечтали о созидании, о росте, а ты... ты убил всё, к чему прикасаешься!

Его слова были полны боли, как последняя попытка зажечь огонь в ледяном доме. Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от эмпатии — он понимал Гектора, его стремление к жизни, к гармонии, к логике с душой. Он видел в этих словах отражение своих собственных мыслей, когда он смотрел на "отредактированный" лес, на его мёртвую красоту. Его "белая Искра" пульсировала, как будто соглашаясь с Гектором, как будто она тоже отвергала эту холодную, стерильную силу.

Варнер повернулся к Гектору, его движения были медленными, почти механическими. Его голос был ровным, холодным, как удары клинка:

— Это порядок, Гектор. Это спасение. Хаос уничтожает всё — мою дочь, наш мир. Я нашёл способ остановить его. И ты либо со мной, либо на моём пути.

Его слова были не угрозой, а констатацией факта, и в их ледяной уверенности Лололошка услышал эхо голоса Междумирца — того самого голоса, который направлял его, который обещал порядок, но требовал подчинения. Это узнавание было как холодная волна, прокатившаяся по его телу, и он почувствовал, как его колени дрожат. Он видел в Варнере не просто врага, а человека, который выбрал другой путь — путь, который мог бы стать его собственным, если бы он поддался голосу в своей голове.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было напряжённым, полным боли и гнева. Её рука, лежащая на амулете, сжала его так сильно, что Лололошка услышал слабый хруст трав, спрятанных внутри. Она видела не просто спор двух магов, а момент, когда мир окончательно раскололся. Её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась сдержать крик, и Лололошка понял, что для неё этот момент был не просто историей, а началом конца её мира.

Варнер поднял руку, и цветок на столе задрожал. Раздался тихий, зловещий хруст, как будто ломаются кости, и цветок стал ещё более идеальным, его лепестки выровнялись до математической точности, но в нём не осталось ничего живого. Гектор отступил, его лицо было бледным, а глаза полны ужаса. Он покачал головой, его голос дрожал:

— Варнер... это не спасение. Это смерть.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды, исчезающие в чёрной дыре. Голоса Гектора и Варнера затихли, и кабинет исчез, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как надгробный камень, пропитанная чувством окончательной потери. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил стерильный холод кабинета Варнера. Его "белая Искра" всё ещё дрожала, и он чувствовал, как его разум разрывается от противоречий. Он видел в Гекторе родственную душу, человека, чья логика и душа были так близки ему самому. Но в холодной уверенности Варнера он видел тень Междумирца, тень того пути, который он мог бы выбрать.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и он увидел в её глазах отражение своей собственной скорби и решимости. Они не сказали ничего — слова были лишними. Они знали, что только что стали свидетелями точки невозврата, момента, когда дружба рассыпалась в пыль, как кристаллический цветок. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, но теперь каждый шаг вперёд казался шагом в пропасть, где правда была одновременно спасением и проклятием. Лололошка чувствовал, что этот раскол — не только между Гектором и Варнером, но и внутри него самого, и эта правда тяжёлым грузом легла на его сердце.

Подглава 3: Наследие и выбор

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание мёртвого мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что поведали им историю, разорвавшую их сердца. Последняя панель погасла, и её тёмная, гладкая поверхность теперь казалась надгробным камнем, под которым были похоронены надежды, мечты и дружба двух людей, ставших врагами. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело одиноким, скорбным маяком, освещающим лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она тоже оплакивала увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к тёмной панели, где угас образ кабинета Варнера, его холодной уверенности, его мёртвого цветка. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы на холме до тёмного ритуала в подвале, от страсти Гектора к созиданию до отчаяния Варнера, превратившего его любовь в проклятие. Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была шрамом на лице мира, который Лололошка теперь видел ясно, как никогда. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этой историей, и теперь он чувствовал, как её тепло контрастирует с холодом зала, как будто она пыталась напомнить ему о жизни, о надежде, которая всё ещё теплилась где-то глубоко внутри. Но эта надежда была хрупкой, как единственный огонёк в выжженном лесу, и Лололошка боялся, что она может угаснуть под тяжестью того, что они увидели.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было каменным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны океана скорби. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась усталость, как будто она несла на себе не только свой собственный груз, но и бремя всей этой истории. Она медленно повернулась к стазисной капсуле в центре зала, её шаги были тихими, почти ритуальными, как будто она искала в этом механизме последний островок надежды.

Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от её молчаливой боли. Он видел в ней не просто следопыта, но человека, чья душа была выжжена той же Гнилью, что родилась из отчаяния Варнера. Он хотел сказать что-то, но его горло сжалось, и вместо слов он лишь шагнул ближе, его сапоги мягко коснулись пола, поднимая тонкие облачка пыли, которые искрились в свете. Тишина зала была оглушающей, тяжёлой, как надгробный камень, и единственным звуком был слабый, низкочастотный гул "механического сердца", смешанный с их собственным, сбившимся дыханием. Лололошка чувствовал, как холод воздуха проникает под его куртку, как твёрдость пола под ногами кажется неустойчивой, как будто сам мир дрожал под тяжестью их открытий. Он невольно коснулся своей перевязанной руки, ощущая тепло "белой Искры", и задумался о её природе. Была ли она даром, как у Гектора, или проклятием, как у Варнера? Эта мысль была как холодный ветер, пробирающий до костей, и он чувствовал, как его разум борется с ней, пытаясь найти ответ.

Его мысли кружились, как пыль в свете фонаря. Он видел всю историю целиком — от смеха на холме до тёмного ритуала, от страсти Гектора к созиданию до холодной уверенности Варнера в его "порядке". Это было не просто падение двух друзей, а грехопадение целого мира, где благие намерения, помноженные на горе и страх, породили чудовище. Лололошка чувствовал не гнев, а глубокую, всепоглощающую печаль. Он видел в Гекторе родственную душу — человека, чья логика и душа были так близки ему самому, чья страсть к созиданию была как отражение его собственных желаний. Но в Варнере он видел предупреждение — человека, чья любовь и боль стали семенем разрушения. И эта мысль вызывала в нём смутное, но знакомое чувство потери, как будто он сам когда-то стоял на подобном перепутье, держа ускользающую руку, которую не смог удержать.

Он вспомнил свои лихорадочные видения — тёплую руку, ускользающую из его пальцев, голос, который обещал спасение, но требовал подчинения. Междумирец, тень в строгом костюме, был не просто его проводником — он был частью той же пустоты, которая поглотила Варнера. Эта правда была как яд, медленно разъедающий его душу, и Лололошка чувствовал, как его колени дрожат от осознания. Он не хотел быть Варнером, но что, если его путь уже определён? Что, если его "белая Искра" — это не дар, а сделка, о которой он ещё не знает? Эти вопросы были как тени, сгущающиеся вокруг него, и он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, пытаясь отогнать их.

Лирия остановилась у стазисной капсулы, её пальцы слегка коснулись её холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её плечи опустились, как будто она выпустила дыхание, которое сдерживала слишком долго. Её взгляд был прикован к капсуле, но в её глазах не было надежды — только скорбь, как будто она видела в этом механизме не спасение, а ещё одно напоминание о потерянном мире. Лололошка шагнул к ней, его шаги были медленными, почти нерешительными, как будто он боялся нарушить её молчание. Их взгляды встретились, и в этот момент слова были не нужны. Он видел в её глазах отражение своей собственной боли, своей собственной решимости. Они оба знали, что эта история — не просто прошлое, а зеркало, в котором отражались их собственные судьбы.

Тишина зала была как вакуум, оставшийся после бури эмоций, и Лололошка чувствовал, как она давит на него, как будто требуя ответа. Он смотрел на Лирию, на её каменное лицо, на её глаза, полные скорби, и понимал, что она видит в этой истории не просто трагедию двух друзей, а агонию мира, который она любила. Её шрам, скрытый под одеждой, был как карта этого мира, и Лололошка знал, что каждая его линия была выжжена той же Гнилью, что родилась из отчаяния Варнера. Он хотел сказать что-то, чтобы облегчить её боль, но его голос дрожал, и он лишь прошептал:

— Всё... из-за этого?

Лирия посмотрела на него, её глаза были влажными, но её голос был твёрд, хотя и полон недосказанности:

— Всё начинается с малого. С трещины в душе.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от их правды. Он видел в этой истории не просто прошлое, а предостережение — о том, как легко любовь может стать ядом, как легко надежда может стать проклятием. Он смотрел на "механическое сердце", на его одинокое сияние, и понимал, что оно было не просто машиной, а символом того, что Гектор пытался сохранить — жизни, гармонии, души. Но теперь оно было одиноким, как он сам, как Лирия, как весь этот мир, который они пытались спасти.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, и Лололошка знал, что они не могут остаться здесь навсегда. Они видели всю историю — от светлых дней до тёмного раскола — и теперь им предстояло решить, что с этим знанием делать. Его "белая Искра" пульсировала, как напоминание о том, что он всё ещё жив, что у него есть выбор, которого не было у Варнера. Он посмотрел на Лирию, и её взгляд, полный решимости, был как маяк, указывающий путь. Они были свидетелями грехопадения мира, но они также были его надеждой, и эта правда, как хрупкий огонёк, теплилась в их сердцах, готовых идти вперёд, несмотря на всё.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшей звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что рассказали им историю, разорвавшую их сердца. Последняя панель погасла, и её тёмная, гладкая поверхность теперь казалась надгробным камнем, под которым были похоронены надежды, дружба и сам мир. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело холодным, осуждающим, как одинокий маяк, освещающий лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" дрожала, как будто оплакивая увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к тёмной панели, где угас образ кабинета Варнера, его холодной уверенности, его мёртвого цветка. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы на холме до тёмного ритуала в подвале, от страсти Гектора к созиданию до отчаяния Варнера, превратившего его любовь в проклятие. Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была трещиной в зеркале, показывающей искажённое отражение его самого. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этой историей, и теперь он чувствовал, как её тепло контрастирует с холодом зала, как будто она пыталась напомнить ему о жизни, о надежде, которая всё ещё теплилась где-то глубоко внутри. Но эта надежда была хрупкой, как единственный огонёк в выжженном лесу, и Лололошка боялся, что она может угаснуть под тяжестью того, что он увидел.

Он медленно повернулся к стазисной капсуле в центре зала, его шаги были нерешительными, как будто он боялся нарушить тишину, которая была тяжёлой, как надгробный камень. Его взгляд упал на её гладкую чёрную поверхность, и в её отражении он увидел себя — но не того Лололошку, которого он знал. Его лицо было искажено, глаза полны страха, а за его спиной мелькнула тень — нечёткая, но узнаваемая, в строгом костюме, как эхо Междумирца, голос которого всё ещё звучал в его голове: Действуй, Мироходец. Этот голос, холодный и бесцветный, был как нож, вонзившийся в его разум, и

Лололошка почувствовал, как его колени дрожат. Он видел в этом отражении не себя, а Варнера — человека, который тоже слышал голос, который тоже заключил сделку, который тоже был инструментом в руках чего-то большего. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала гореть — не от боли, а от стыда и страха, как будто его "белая Искра" знала, что она не совсем его, что она может быть проклятием, а не даром.

— Он тоже заключил сделку, — прошептал Лололошка, его голос был тихим, почти неслышным, как будто он выносил себе приговор.

— Как и я. Голос в моей голове... он такой же, как те тени?

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его разум тонет в страхе, как будто он падал в пропасть, где не было дна. Он видел в Варнере не просто врага, а параллель — человека, который тоже был сломлен, который тоже слышал голос, который тоже был марионеткой. Что, если его миссия, его путь, его "белая Искра" — это не его выбор, а чья-то воля? Что, если он никогда не был свободен? Эти мысли были как яд, медленно разъедающий его душу, и он чувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком разреженным, пропитанным запахом озона и холодного металла, который теперь ассоциировался у него с пустотой, с той самой Пустотой, которую он видел в ритуале Варнера.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было каменным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны глубокой, непроницаемой скорби. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Она видела его страх, его внутреннюю борьбу, и её взгляд, полный твёрдой, непоколебимой веры, был как маяк, пробивающийся сквозь туман его сомнений.

Она шагнула к нему, её шаги были тихими, но уверенными, и её рука, тёплая и живая, легла на его плечо. Это прикосновение было как якорь в его внутреннем шторме, и Лололошка почувствовал, как тепло её пальцев проникает сквозь его куртку, сквозь его страх, достигая самого его сердца. Он посмотрел на неё, и её глаза, полные решимости, были как звёзды, которые не гаснут даже в самой тёмной ночи. Она видела в нём не Варнера, не марионетку, а человека, который всё ещё мог сделать выбор, и эта вера была как свет, который он так боялся потерять.

— Нет, — сказала она, её голос был твёрд, но не резок, полный простых, но глубоких истин.

— Варнер выбрал силу ради контроля. Ты используешь её, чтобы защищать. Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила.

Её слова были как удар, но не болезненный, а очищающий, как будто они разорвали пелену, которая душила его разум. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" отзывается на её голос, пульсируя сильнее, как будто соглашаясь с ней. Он видел в её словах правду — Варнер выбрал порядок, потому что боялся хаоса, но Лололошка, несмотря на голос в своей голове, несмотря на тень Междумирца, всё ещё боролся за жизнь, за людей, за мир, который он любил. Его страх не исчез, но теперь он был не один — её рука на его плече, её взгляд, её вера были как спасательный круг, который не давал ему утонуть.

Тишина зала была оглушающей, но теперь в ней чувствовалась не только скорбь, но и ясность. Лололошка смотрел на Лирию, на её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", и видел в ней не просто спутницу, а моральную опору, человека, который видел его таким, каким он хотел быть. Он чувствовал, как его дыхание выравнивается, как его сердце бьётся в такт с её словами. Он всё ещё слышал голос Междумирца, но теперь он знал, что этот голос — не его судьба. Его выбор, его действия, его сердце — вот что определяло его путь.

Он медленно кивнул, его взгляд всё ещё был полон сомнений, но в нём появилась искра решимости. Он посмотрел на стазисную капсулу, на её холодную, чёрную поверхность, и теперь в её отражении он видел не тень Междумирца, а себя — человека, который всё ещё мог бороться. Лирия убрала руку с его плеча, но её тепло осталось, как напоминание о том, что он не один. Она повернулась к "механическому сердцу", её шаги были медленными, почти ритуальными, как будто она тоже искала в этом механизме ответы.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и надежда. Лололошка знал, что история, которую они увидели, была не просто прошлым — она была зеркалом, в котором отражались их собственные выборы. И теперь, стоя в этом зале, он чувствовал, что его путь только начинается, и что, несмотря на тени, которые следовали за ним, он мог выбрать свет. Его "белая Искра" пульсировала, как маяк, указывающий путь, и он знал, что, пока Лирия рядом, он не потеряет этот свет.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые рассказали им историю, разорвавшую их сердца. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело одиноким, скорбным маяком, освещающим лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она тоже оплакивала увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к стазисной капсуле в центре зала, её гладкая чёрная поверхность отражала слабый свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только себя, но и тень своего страха. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы Гектора и Варнера до тёмного ритуала, от страсти Гектора к созиданию до холодной уверенности Варнера в его "порядке". Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была зеркалом, в котором отражались его собственные сомнения, его связь с Междумирцем, его "белая Искра". Лирия, ставшая его моральным компасом, помогла ему увидеть разницу между собой и Варнером, но этот выбор всё ещё тяжёлым грузом лежал на его плечах. Его рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, как будто "белая Искра" чувствовала, что их путешествие в этом зале подходит к концу.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только скорбь, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк, указывающий путь в море его сомнений.

Они молча двинулись к стазисной капсуле, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась у панели управления капсулы, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от ледяного холода, исходящего от металла. Он шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели, где рядом с отпечатком ладони вспыхнул слабый, тусклый свет.

Голограмма ожила, но её сияние было не таким ярким, как в их первом видении. Свет был тусклым, с лёгкими помехами, как будто запись была сделана на исходе энергии. Перед ними появился Гектор, но не тот молодой, полный страсти изобретатель, которого они видели на холме или в мастерской. Его лицо было изрезано морщинами усталости, седина серебрила его тёмные волосы, а глаза, всё ещё мудрые, были полны глубокой, непроницаемой скорби. Его одежда была строгой, почти аскетичной — тёмная мантия, лишённая украшений, как будто он отказался от всего, кроме своей миссии. Он смотрел прямо перед собой, как будто видел их через века, и его голос, тихий и уставший, но полный непреклонной решимости, разорвал тишину зала:

— Если вы видите это, значит, я проиграл. Варнер победил. Но это не конец. Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Ему нужен... катализатор. Искра, способная запустить его. Но будьте осторожны. Перезапуск потребует всего, что у вас есть.

Каждое слово было весомым, как удар молота, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от невероятного груза ответственности. Он смотрел на Гектора, на его усталое лицо, и видел в нём не просто изобретателя, а родственную душу — человека, чья страсть к созиданию была так близка ему самому. Слова Гектора о «семени мира, основанного на логике, но не лишённого души» были как кредо, которое он искал всю свою жизнь. Его "белая Искра" запульсировала сильнее, как будто откликаясь на слова Гектора, и он понял, что она — и, возможно, его "синяя Искра", скрытая где-то в глубине его души — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но эта правда была как корона, тяжёлая и холодная, и Лололошка чувствовал, как его колени дрожат под её весом.

Воздух в зале наполнился запахом озона, но теперь в нём чувствовалась горькая нота, как после угасшей молнии. Лололошка ощутил, как холод капсулы проникает под его кожу, но его правая рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, как будто "белая Искра" откликалась на слова Гектора, на его последнюю волю. Он смотрел на голограмму, на её тусклый свет, который отражался на гладкой поверхности капсулы, на лицах его и Лирии, и видел в этом отражении не только себя, но и тень своего предназначения. Голос Гектора, с лёгкими помехами, был как эхо из утонувшего мира, и каждое его слово врезалось в его разум, как шрам, который никогда не заживёт.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом голограммы. Её глаза были широко раскрыты, полные благоговения и скорби, как будто она видела в Гекторе не просто мага, а последнего защитника её мира, который проиграл, но оставил им надежду. Её губы сжались в тонкую линию, но её взгляд, устремлённый на Лололошку, был полон не только веры, но и страха — страха за ту цену, которую ему предстоит заплатить. Её рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она шагнула ближе к нему, её присутствие было как тёплый ветер в холодной пустыне зала.

Голограмма замерцала и погасла, оставив за собой лишь слабый гул "механического сердца" и тяжёлую тишину. Лололошка чувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком густым, пропитанным запахом озона и металла. Он смотрел на капсулу, на её холодную, чёрную поверхность, и видел в ней не просто машину, а семя, о котором говорил Гектор — семя нового мира, который ждал его Искры. Его разум был переполнен — он видел всю историю целиком, от светлых дней до тёмного раскола, и теперь он знал, что его выбор определит, станет ли он Варнером или Гектором, разрушителем или созидателем.

Лирия молчала, но её взгляд был красноречивее слов. Она видела в нём не просто человека с силой, а того, кто мог изменить судьбу мира. Её лицо было напряжённым, но в её глазах горела надежда, как единственное семя в выжженной земле. Она шагнула к нему, её голос был тихим, но полным силы:

— Ты... сможешь?

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны сомнений, но в них появилась искра решимости. Он не был уверен, хватит ли у него сил, но он знал, что не может отступить. Его голос был смиренным, но твёрдым:

— Я должен.

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует, как будто соглашаясь с ним, как будто напоминая ему, что он — не Варнер, что его сила — это не проклятие, а дар, который он может использовать для созидания. Лирия кивнула, её взгляд был полон веры, и в этот момент Лололошка понял, что она — не просто его спутница, а его опора, его маяк, который не даст ему потеряться в тени Междумирца.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и надежда. Лололошка знал, что слова Гектора — это не просто послание, а завещание, адресованное именно ему. Он чувствовал, как его сердце бьётся в такт с "механическим сердцем", и понимал, что его путь только начинается. Его выбор, его Искра, его душа — всё это было семенем нового мира, и он был готов заплатить любую цену, чтобы оно проросло.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые поведали им историю, разорвавшую их сердца. Голограмма Гектора только что погасла, её тусклый свет рассыпался на световые частицы, как звёзды, исчезающие в предрассветной тьме, оставив за собой лишь пустоту. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело холодным и выжидающим, как глаз, наблюдающий за их судьбой. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она предчувствовала момент, который изменит всё. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от напряжения, висящего в воздухе.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к стазисной капсуле, её гладкая чёрная поверхность отражала слабый свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только себя, но и тень своего предназначения. Его разум был переполнен — от падения в лес, где он впервые почувствовал свою силу, до встречи с Лирией, от ужаса Каменного Ручья до видений прошлого, от страсти Гектора до отчаяния Варнера. Слова Гектора, его последнее послание, всё ещё звучали в его голове, как эхо из утонувшего мира: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Ему нужен катализатор. Искра, способная запустить его. Но будьте осторожны. Перезапуск потребует всего, что у вас есть». Эти слова были как корона, тяжёлая и холодная, и Лололошка чувствовал, как его плечи опускаются под её весом. Он знал, что его "синяя Искра" — хаотичная, эмоциональная, непредсказуемая — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но он также знал, что её использование может стоить ему всего — контроля, личности, самого себя.

Его взгляд упал на отпечаток ладони на панели управления капсулы. Этот отпечаток манил его, как точка невозврата, как дверь, за которой ждала либо надежда, либо пропасть. Он чувствовал, как его правая рука, скрытая под повязкой, начинает гореть — не от боли, а от предчувствия высвобождения синей Искры, которая дремала внутри него, как буря, готовая разорвать небеса. Его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", и этот звук, низкий и ровный, был как обратный отсчёт, как напоминание о том, что время выбора пришло. Лололошка медленно поднял руку, его пальцы дрожали, но не от страха, а от осознания того, что он стоит на пороге чего-то большего, чем он сам.

Он вспомнил всё, что привело его сюда. Падение в лес, где его "белая Искра" впервые пробудилась, как свет в темноте. Встречу с Лирией, чья решимость и вера стали его опорой. Ужас Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир под властью Варнера. Видения прошлого — светлые дни дружбы, трагедию дочери Варнера, его сделку с Пустотой, раскол, который разорвал их мир. И слова Лирии, которые всё ещё звучали в его голове: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он понял, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а душа, о которой говорил Гектор, та часть его, которая делала его человеком. Она была хаотичной, непредсказуемой, но именно в этом хаосе была жизнь, была надежда. И теперь он должен был принять её, принять себя, принять риск, чтобы дать миру шанс.

Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплый щит против его страхов. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны тревоги. Свет отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Она смотрела на Лололошку, и её взгляд был полон не только веры, но и страха — страха за него, за ту цену, которую ему предстоит заплатить. Но в её глазах не было ни капли сомнения в его решении, и это доверие было как тёплый ветер, разгоняющий туман его страхов.

Тишина зала была оглушающей, как затишье перед рождением звезды. Единственные звуки — их собственное дыхание, неровное и тяжёлое, и низкий, ровный гул "механического сердца", который звучал как сердцебиение мира, ждущего своего спасения. Лололошка чувствовал, как воздух становится гуще, пропитанным запахом озона и металла, который теперь казался ему не просто стерильным, а наэлектризованным, как будто сама реальность дрожала в ожидании его выбора. Его пальцы коснулись холодной поверхности панели, и он ощутил, как её ледяной металл контрастирует с теплом его "белой Искры", которая теперь пульсировала в такт с его сердцем. Он знал, что, высвободив синюю Искру, он рискует потерять контроль, стать тем, кем был Варнер — инструментом в руках чего-то большего. Но он также знал, что его выбор — это не контроль, а надежда, не порядок, а жизнь.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь эта буря была не хаосом, а силой. Он видел в своей "синей Искре" не угрозу, а душу, которая делала его человеком. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его сердцем, его страстью, его способностью чувствовать, любить, надеяться. И именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце", чтобы дать миру шанс. Он не был Варнером, потому что его выбор был не ради контроля, а ради спасения. Он не боялся потерять себя, потому что знал, что Лирия будет рядом, чтобы напомнить ему, кто он есть.

Лололошка повернулся к Лирии, его серые глаза были полны решимости, но в них всё ещё теплилась тень печали. Он видел в её взгляде не только веру, но и страх за него, и это доверие было как тёплый щит, защищающий его от тьмы. Она шагнула ближе, её голос был тихим, полным заботы:

— Лололошка... ты уверен? Есть цена...

Её слова были как последний маяк, предупреждающий о риске, но в них не было попытки остановить его. Она знала, что он должен сделать это, и её вера в него была сильнее её страха. Лололошка посмотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности. Он медленно кивнул, его голос был спокойным, взвешенным, но полным тихой печали:

— Я готов.

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует, как будто соглашаясь с ним, как будто напоминая ему, что он — не просто инструмент, а человек, который делает осознанный выбор. Лирия кивнула, её глаза были влажными, но в них горела гордость. Она не сказала ничего, но её взгляд говорил больше, чем любые слова. Она доверяла ему полностью, каким бы ни был исход.

Лололошка повернулся к панели, его пальцы легли на отпечаток ладони, и он почувствовал, как холод металла проникает под его кожу, как будто сама капсула ждала его решения. Его "синяя Искра" начала пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса, и он знал, что этот момент станет либо началом нового мира, либо его концом. Но он не боялся. Он видел в этом выборе не жертву, а надежду, не конец, а начало. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и свет — свет его решимости, свет его души, свет его Искры.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших перед стазисной капсулой в центре зала. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на чёрных панелях, окружавших их, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами прошлого, а искрами надежды, хрупкими и мимолётными.

Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная, эмоциональная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая, почти осязаемая энергия, как перед рождением звезды. Лололошка стоял перед панелью управления капсулы, его пальцы всё ещё касались холодного отпечатка ладони, и его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", как будто весь зал ждал его следующего шага.

Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у инженера перед запуском сложнейшего механизма. Он принял решение — использовать свою синюю Искру, чтобы активировать капсулу и пробудить Гектора, даже если это будет стоить ему контроля, личности, самого себя. Он прокрутил в голове всё, что привело его сюда: падение в лес, где его сила впервые пробудилась; встречу с Лирией, чья вера стала его опорой; ужасы Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир; видения прошлого, раскрывшие трагедию Гектора и Варнера; и слова Лирии, которые стали его маяком: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а душа, о которой говорил Гектор, необходимая для баланса с логикой. И теперь он был готов высвободить её, принять риск, чтобы дать миру шанс.

Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплый щит против его страхов. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны глубокой, непроницаемой веры. Свет отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она медленно опустила оружие, её движения были точными, почти ритуальными, как у древней жрицы, готовящейся к священному действу. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как клятва, невысказанная, но нерушимая.

Она кивнула, её жест был простым, но полным силы, как будто она принимала его выбор, не пытаясь его отговорить. Затем она опустилась на одно колено, её потрёпанный рюкзак мягко коснулся пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете. Она открыла его, и её пальцы, ловкие и уверенные, начали перебирать содержимое — пучки сушёных трав, корни, завёрнутые в грубую ткань, маленькие флаконы с тёмной жидкостью. Её движения были отточенными, как будто она выполняла этот ритуал тысячу раз, но в них сквозила нежность, как будто каждый лист, каждый корень был частью её самой. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности — её действия были не просто подготовкой, а её способом сказать, что она верит в него, что она будет бороться за него до конца.

Лирия достала небольшую ступку из потемневшего дерева и пестик, чья поверхность была отполирована годами использования. Она выбрала несколько листьев, их тёмно-зелёный цвет контрастировал с её бледными пальцами, и начала растирать их, её движения были ритмичными, почти гипнотическими. Стук пестика о ступку раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, нарушая оглушающую тишину, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Лололошка слышал, как шуршат травы, как они ломаются под давлением, выпуская горьковатый, но живой аромат, который наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона и металла. Этот аромат был как дыхание леса, как напоминание о мире, который они пытались спасти, и Лололошка почувствовал, как его лёгкие наполняются им, как будто он вдыхал саму надежду.

Лирия достала маленький котелок, который она всегда носила с собой, и поставила его на пол. Она извлекла из рюкзака алхимический огонь — крошечный кристалл, который вспыхнул мягким голубым пламенем, когда она прошептала несколько слов на языке, которого Лололошка не понимал. Пламя было слабым, но живым, и его тепло коснулось его лица, как лёгкий ветерок. Лирия налила в котелок немного воды из фляги, и вскоре воздух наполнился тихим шипением, как будто вода протестовала против жара. Она добавила растёртые травы, и их аромат стал сильнее, горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя. Пар начал подниматься над котелком, тонкий и призрачный, и в его завитках Лололошка увидел отражение света "механического сердца", как будто надежда и технология сливались в единое целое.

Его внутренний монолог был как река, текущая спокойно, но с мощным течением под поверхностью. Он смотрел на Лирию, на её сосредоточенное лицо, на её точные движения, и чувствовал, как её вера придаёт ему сил. Он знал, что его "синяя Искра" — это буря, которая может поглотить его, но он также знал, что Лирия будет его якорем, его маяком, который не даст ему потеряться. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его душой, его страстью, его способностью чувствовать, и именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце". Он не боялся потерять себя, потому что знал, что Лирия будет рядом, чтобы напомнить ему, кто он есть.

Лирия подняла глаза, её взгляд встретился с его, и в её глазах он увидел не только решимость, но и нежность, как будто она видела в нём не только героя, но и человека, которого она не хотела потерять. Она закончила растирать травы и перелила отвар в небольшую чашу, её цвет был глубоким, тёмно-зелёным, с золотистыми искрами, которые мерцали в свете. Она поднялась, её движения были плавными, почти ритуальными, и подошла к Лололошке, держа чашу в руках. Пар поднимался над ней, как жидкая надежда, и Лололошка почувствовал тепло, исходящее от неё, как напоминание о жизни, о которой он боролся.

— Тогда я сделаю всё, чтобы ты вернулся, — сказала она, её голос был тихим, но полным силы, как клятва, произнесённая перед алтарём.

Её слова были как свет, пробивающийся сквозь тьму, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от благодарности. Он не ответил, а просто кивнул, принимая её дар, её веру, её клятву. Он взял чашу из её рук, и тепло её поверхности коснулось его пальцев, контрастируя с холодом панели управления. Он посмотрел на Лирию, и их взгляды встретились над паром от отвара, как будто они заключали молчаливый договор — он сделает всё, чтобы спасти мир, а она сделает всё, чтобы спасти его.

Тишина зала была напряжённой, но полной надежды, как затишье перед бурей. Лололошка чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует в такт с "механическим сердцем", а его "синяя Искра" начинает пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса. Он знал, что этот ритуал изменит всё, но он был готов. Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплое дыхание жизни в холодном святилище технологии. Их действия были синхронными, полными молчаливого доверия, как будто они были двумя частями одного целого, готовыми шагнуть в неизвестность вместе.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и свет — свет их решимости, свет их союза, свет их надежды. Лололошка знал, что этот момент — не конец, а начало, и что, несмотря на риск, несмотря на тьму, которая ждала его, он не был один. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может изменить судьбу мира.

Подглава 4: Перед пробуждением

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь, казалось, наблюдали за их судьбой. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами прошлого, а искрами надежды, хрупкими и мимолётными. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная, эмоциональная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая, почти осязаемая энергия, как перед рождением звезды.

Лололошка стоял у стазисной капсулы, его пальцы всё ещё касались холодного отпечатка ладони на панели управления, и его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", как будто весь зал ждал его следующего шага. Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у стратега, наблюдающего за полем боя. Он принял решение — использовать свою синюю Искру, чтобы активировать капсулу и пробудить Гектора, даже если это будет стоить ему контроля, личности, самого себя. Но теперь, в этой затишье перед бурей, его взгляд невольно скользнул к одной из чёрных панелей, стоявших в стороне. Что-то в её гладкой, зеркальной поверхности манило его, как всевидящее око, смотрящее на израненный мир. Он шагнул к ней, его сапоги мягко коснулись пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете. Его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, коснулись холодной поверхности панели, и она ожила, но не с привычным гулом воспоминаний, а с тихим, почти зловещим шипением, как будто открывалось окно в другой мир.

Панель вспыхнула, и перед Лололошкой развернулась панорама Арнира — не прошлого, а настоящего, сверхчёткая, как вид из окна, но с лёгкими помехами, которые мелькали по краям, как трещины в реальности. Он видел "отредактированный" лес, чьи деревья стояли в идеальной геометрической гармонии, их листья, превращённые в кристаллы, сияли холодным, неестественным светом. Их ветви не качались на ветру, а застыли, как скульптуры, лишённые жизни. Вдалеке двигался патруль Миротворцев, их шаги были медленными, механическими, их доспехи отражали свет кристаллических деревьев, как зеркала, в которых не было души. Каменный Ручей, некогда живой город, теперь был пустынным, его улицы были покрыты тонким слоем пыли, а в центре площади возвышалась статуя Элары — белый шрам на лице города. Её кристаллическая фигура сияла зловещим светом, её черты были идеальны, но лишены тепла, как будто сама её сущность была вырезана и заменена холодным порядком Варнера. Лололошка почувствовал, как его правая рука, скрытая под повязкой, начинает теплеть, но не от предчувствия, а от гнева — гнева на то, во что превратился мир, на то, что статуя Элары, символ надежды, стала трофеем тьмы.

Тишина лаборатории контрастировала с воображаемыми звуками, которые Лололошка "слышал", глядя на панель: тяжёлый, ритмичный шаг Миротворцев, как удары молота по наковальне; свист ветра, гуляющего по пустынным улицам Каменного Ручья; звенящий шелест кристаллических листьев, как звон стекла, разбивающегося о камень. Эти звуки были не реальными, но они эхом отдавались в его разуме, усиливая ощущение, что он смотрит не просто на пейзаж, а на систему, которую нужно сломать. Его пальцы, всё ещё касавшиеся панели, ощущали её ледяной холод, как будто она была не просто металлом, а частью того самого порядка, который он видел на экране. Но тепло его "белой Искры" пульсировало в его руке, как напоминание о том, что он — не часть этой системы, а её противник.

Лирия, всё ещё стоявшая у котелка, была полностью поглощена приготовлением отвара. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд. Она растирала травы в ступке, и стук пестика о дерево раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Аромат трав — горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя — наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона, который Лололошка ассоциировал с миром Варнера. Этот аромат был как дыхание леса, как напоминание о мире, который они пытались спасти, и Лололошка чувствовал, как его лёгкие наполняются им, как будто он вдыхал саму надежду. Лирия добавила растёртые травы в котелок, и тихое шипение воды, нагретой алхимическим огнём, смешалось с ароматом, создавая завесу пара, которая искрилась в свете "механического сердца", как жидкая надежда.

Лололошка смотрел на панель, и его внутренний монолог был как карта, на которой он прокладывал путь через поле боя. Он видел не просто пейзаж, а систему — холодную, механическую, лишённую души. Статуя Элары была для него не просто символом, а точкой невозврата, напоминанием о том, за что он сражается. Он вспомнил её лицо в видениях — лицо ребёнка, чья смерть сломала Варнера, чья любовь стала семенем разрушения. Эта статуя, сияющая на пустой площади, была не просто трофеем, а насмешкой над всем, что было дорого Гектору, Лирии, ему самому. Он понял, что лаборатория — это не просто убежище, а командный центр, из которого они могут наблюдать, планировать, действовать. Его "синяя Искра" была не просто силой, а ключом к разрушению этой системы, к возвращению жизни в мир, который был вырезан и отполирован до мёртвой идеальности.

Лирия подняла глаза, заметив, что Лололошка замер у панели. Она отложила пестик, её движения были плавными, но полными сдерживаемой энергии, и подошла к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу. Она остановилась за его плечом, её взгляд упал на изображение на панели, и Лололошка услышал, как её дыхание стало резче, как будто она сдерживала крик. Её лицо было напряжённым, её челюсть сжалась, а кулаки невольно стиснулись, когда она увидела статую Элары. Её реакция была тихой, но полной сдерживаемой ярости, как будто она видела не просто кристаллическую фигуру, а само воплощение боли, которую принёс Варнер. Лололошка почувствовал её присутствие за своей спиной, её тепло, её гнев, и это придало ему сил, как будто её ярость была отражением его собственной.

Он повернулся к ней, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент слова были не нужны. Они смотрели на одну и ту же картину, чувствовали одну и ту же боль, разделяли одну и ту же решимость. Лололошка тихо сказал, его голос был почти шёпотом, но полным холодной ярости:

— Они всё ещё там...

Лирия посмотрела на статую, её глаза сузились, и её голос, твёрдый и острый, как клинок, ответил:

— Именно поэтому мы здесь.

Её слова были как удар, но не болезненный, а очищающий, как будто они разорвали пелену, которая душила его разум. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" отзывается на её голос, пульсируя сильнее, как будто соглашаясь с ней. Он видел в её словах правду — они были здесь не просто чтобы выжить, а чтобы сражаться, чтобы вернуть миру его душу. Его взгляд вернулся к панели, к статуе Элары, и его решимость стала холодной и острой, как кристалл. Он знал, что риск, на который он собирается пойти, оправдан, потому что этот мир, этот порядок, эта система должны быть разрушены.

Лирия вернулась к котелку, её движения были такими же точными, но теперь в них чувствовалась новая энергия, как будто вид на панели зажёг в ней огонь. Она добавила последние травы, и аромат стал сильнее, наполняя зал запахом жизни, который был как вызов холодному порядку внешнего мира. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности — она была не просто его спутницей, а его опорой, его маяком, который не даст ему потеряться в тьме. Панель перед ним замерцала, и изображение начало угасать, как будто мир за стенами напомнил о себе и отступил, оставив их наедине с их миссией.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и ярость — тихая, холодная, непреклонная. Лололошка знал, что этот взгляд на мир снаружи был последним напоминанием о том, за что он сражается. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может изменить судьбу мира. Они были единым целым, их боль, их гнев, их надежда были связаны, как нити в гобелене, и этот гобелен был готов стать знаменем их борьбы.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что показали им израненный мир Арнира. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не искрами надежды, а осколками разбитого мира, который Лололошка поклялся спасти. Его кожа покалывала от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая энергия, как перед ударом молнии. Лололошка стоял у панели, его взгляд всё ещё был прикован к угасающему изображению Каменного Ручья, где статуя Элары сияла зловещим светом, как белый шрам на лице города.

Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у стратега, готовящегося к битве. Он видел в статуе Элары не просто символ, а точку невозврата, напоминание о том, за что он сражается. Его "синяя Искра" была ключом к разрушению системы Варнера, и он был готов высвободить её, несмотря на риск. Лирия, стоявшая у котелка, продолжала готовить укрепляющий отвар, её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд. Стук пестика о ступку раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, а аромат трав — горьковатый, но с нотками жизни — наполнял воздух, контрастируя с холодным запахом озона. Лололошка чувствовал, как этот аромат проникает в его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о мире, который он должен вернуть. Его взгляд скользнул к Лирии, и её сосредоточенное лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было как маяк, укрепляющий его решимость.

Но в этот момент, без предупреждения, его разум пронзил голос — холодный, бесцветный, как скрежет металла по стеклу, возникающий не в ушах, а прямо в черепной коробке, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. «Интересный механизм. Он может нарушить чистоту эксперимента. Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено». Голос Междумирца был лишён человеческих интонаций, как будто сама Пустота говорила через него, и каждое слово било по Лололошке, как молот по наковальне. Мир вокруг него на долю секунды потерял цвет, как старая киноплёнка, подёрнувшаяся рябью. Изображение на панели, всё ещё показывающее Каменный Ручей, исказилось — статуя Элары на мгновение стала тёмной тенью, а кристаллические деревья задрожали, как мираж. Лололошка почувствовал, как по его телу пробегает ледяной холод, не связанный с температурой зала, как будто сама Пустота коснулась его души. Его "белая Искра" под повязкой сжалась, как живое существо, почуявшее хищника, а "синяя Искра" затаилась, как буря, сдерживаемая невидимой преградой.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была полна шока и ужаса. Эксперимент? Образец? Симуляция? Эти слова были как яд, медленно разъедающий его решимость. Он вспомнил сделку Варнера, его мольбы в тёмной комнате, его пустые глаза, и теперь голос Междумирца, его "проводника", звучал не как загадочная помощь, а как приказ лаборанта, наблюдающего за лабораторной крысой. Лололошка почувствовал себя не героем, а пешкой, чья судьба была предопределена в какой-то неведомой игре. Его разум закружился, как будто он падал в пропасть, где не было дна. Что, если всё — его путь, его Искры, его борьба — было частью этого "эксперимента"? Что, если он никогда не был свободен? Эти вопросы были как тёмное семя, брошенное в его душу, и он чувствовал, как они начинают прорастать, порождая первые семена бунта и недоверия к Междумирцу.

Он замер, его пальцы всё ещё касались холодной поверхности панели, но теперь её ледяной металл казался продолжением голоса, как будто сама лаборатория была частью этой "симуляции". Запах озона стал острее, напоминая ему о Пустоте, о той тьме, которую он видел в видении Варнера. Его дыхание стало неровным, и он почувствовал, как его лицо бледнеет, как кровь отхлынула от щёк. Мир вокруг него казался далёким, как будто он смотрел на него через стекло, а Лирия, всё ещё растирающая травы, была как фигура из другого мира. Её движения, точные и ритмичные, продолжали создавать мягкий стук пестика, но этот звук заглушался эхом голоса Междумирца, всё ещё звенящего в его голове. Он видел её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, но её черты казались размытыми, как будто он терял связь с реальностью.

Лирия подняла глаза, заметив его внезапную неподвижность. Её брови нахмурились, и она отложила пестик, её движения были плавными, но полными тревоги. Она шагнула к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу, и остановилась рядом, её зелёные глаза, полные беспокойства, встретились с его взглядом. Её лицо, обычно решительное, теперь было напряжённым, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась понять, что с ним происходит. Лололошка видел её, но её образ был как мираж, как будто голос Междумирца воздвиг между ними невидимую стену. Он хотел рассказать ей, хотел выкрикнуть всё, что только что услышал, но его горло сжалось, и слова умерли, не родившись.

— Лололошка? Что с тобой? Ты побледнел, — её голос был тихим, но полным заботы, как тёплый ветер, пытающийся пробиться сквозь холод его разума.

Он посмотрел на неё, его серые глаза были полны страха, но он заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла слабой, почти болезненной.

— Ничего... просто устал, — его голос был уклончивым, как будто он боялся, что правда вырвется наружу и разрушит всё, что они построили.

Лирия посмотрела на него, её взгляд был полон сомнения, но она не стала настаивать. Она кивнула, её глаза всё ещё изучали его лицо, как будто она искала в нём ответы, которых он не мог дать. Она вернулась к котелку, но её движения стали чуть менее уверенными, как будто его состояние нарушило её ритм. Лололошка чувствовал, как между ними зарождается первая маленькая тайна, как трещина в их доверии, и это чувство было как нож, вонзившийся в его сердце. Он не хотел скрывать от неё правду, но как он мог объяснить ей голос, который звучал только в его голове? Как он мог рассказать ей, что он — "образец" в чьей-то "симуляции"?

Его взгляд вернулся к панели, но изображение уже угасло, оставив лишь тёмную, зеркальную поверхность, в которой отражалось его собственное лицо — бледное, с тёмными тенями под глазами, как у человека, увидевшего призрак. Он чувствовал, как его "белая Искра" начинает пульсировать быстрее, как будто пытаясь отогнать холод, оставленный голосом Междумирца. Его "синяя Искра" всё ещё была затаившейся, но он чувствовал её, как бурю, готовую разорвать небеса. Голос Междумирца был предупреждением, но также и вызовом, и Лололошка чувствовал, как в нём зарождается гнев — гнев на того, кто считал его марионеткой, гнев на Пустоту, которая пыталась управлять его судьбой.

Тишина зала вернулась, но теперь она была напряжённой, как натянутая струна. Лололошка слышал, как Лирия возобновила свою работу, стук пестика снова наполнил воздух, а аромат трав стал сильнее, как напоминание о жизни, о надежде. Он посмотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, и почувствовал, как её вера в него возвращает ему силы. Он знал, что не может позволить голосу Междумирца сломить его. Он был не просто "образцом", он был Лололошкой, человеком, который выбрал сражаться за этот мир, за Лирию, за Гектора, за Элару. Его решимость, холодная и острая, как кристалл, начала расти, как пламя, разгорающееся в ночи.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и бунт — тихий, но непреклонный. Лололошка знал, что голос Междумирца будет преследовать его, но он также знал, что его "синяя Искра" — это не часть их эксперимента, а его собственная душа, его собственная сила. Он был готов к ритуалу, готов к риску, и теперь он был готов бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку, стоявшего у чёрной панели, чья гладкая поверхность ещё хранила угасший образ Каменного Ручья. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на стенах, как звёзды в пустоте космоса, но теперь оно казалось Лололошке не просто светом, а взглядом, наблюдающим за его выбором. Пыль, потревоженная его шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, но в его груди всё ещё клубился холод, оставленный голосом Междумирца. Его слова — «Интересный механизм. Он может нарушить чистоту эксперимента. Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено» — всё ещё звенели в его разуме, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. Его кожа покалывала от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала слабо, как живое существо, напуганное присутствием хищника. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, и этот запах теперь казался ему дыханием Пустоты, той самой тьмы, которая манила Варнера и теперь, казалось, тянула свои когти к нему.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к тёмной панели, где только что угас образ статуи Элары, сияющей зловещим светом на пустой площади Каменного Ручья. Его разум был как буря, но теперь она была не только страхом, но и сомнением, которое грозило поглотить его. Эксперимент? Образец? Симуляция? Эти слова были как кислота, разъедающая его веру в собственную миссию, в реальность мира, в котором он сражался. Что, если всё — его боль, его борьба, его надежда — было лишь частью чьей-то игры? Что, если Лирия, Гектор, Элара — всего лишь тени в чьей-то симуляции? Его сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи, и он почувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком густым, пропитанным запахом Пустоты.

Его взгляд невольно скользнул к Лирии, стоявшей у котелка, где она готовила укрепляющий отвар. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, посвящающей себя священному обряду. Она растирала травы в ступке, и стук пестика о дерево раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Аромат трав — горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя — наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона, который Лололошка теперь ассоциировал с Междумирцем. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было сосредоточенным, но её зелёные глаза, полные тревоги, всё ещё следили за ним. Она заметила его бледность, его застывший взгляд, и её брови слегка нахмурились, как будто она пыталась пробиться к нему через невидимую стену.

Лололошка смотрел на неё, и в этот момент она была не просто спутницей, а якорем в реальности. Её шрамованная рука, сжимающая пестик, её потрёпанный рюкзак, её дыхание, едва видимое в холодном воздухе зала — всё это было настоящим, живым, неподдельным. Он вспомнил её боль, её рассказы о потерянном мире, её веру в него, и эти воспоминания были как обломок корабля, за который он ухватился, чтобы не утонуть в море сомнений. Она не может быть частью симуляции, — подумал он, и его разум начал сопротивляться словам Междумирца. Он вспомнил её тёплую руку на своём плече, её слова: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Это было реально. Её боль была реальной. Её надежда была реальной.

Его взгляд скользнул обратно к панели, где угасший образ статуи Элары всё ещё отпечатался в его памяти. Он видел её лицо — лицо ребёнка, чья смерть сломала Варнера, чья любовь стала семенем разрушения. Эта статуя, сияющая на пустой площади, была не просто символом, а воплощением реальной боли, реальной несправедливости, реального мира, который он поклялся спасти. Он вспомнил её в видениях — её смех, её светлые волосы, её невинность — и почувствовал, как его грудь сжимается от гнева. Это не симуляция, — подумал он, и его гнев начал расти, как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру. Он вспомнил боль от ожогов в Каменном Ручье, холод камня под ногами, тепло руки Лирии — всё это было слишком реальным, слишком живым, чтобы быть частью чьего-то эксперимента.

Его взгляд переместился к стазисной капсуле, стоявшей в центре зала. Её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и надежду — реальную, осязаемую надежду. Слова Гектора всё ещё звучали в его голове: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Эта капсула была не просто механизмом, а символом того, за что он сражался — мира, который мог быть спасён. Его "синяя Искра", та самая хаотичная сила, которую он боялся, была ключом к этому спасению, и теперь он видел в ней не проклятие, а свою собственную душу, свою собственную волю.

Голос Междумирца начал затихать в его голове, как эхо, растворяющееся в ветре. Его место заняли реальные звуки: тихий стук пестика Лирии, низкий, ровный гул "механического сердца", его собственное дыхание, которое теперь стало более ровным, как будто он сбросил с себя пелену сомнений. Аромат трав, который готовила Лирия, стал сильнее, наполняя его лёгкие запахом жизни, который он противопоставил стерильному "ничто" Пустоты. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, но теперь это тепло было не от страха, а от упрямой, твёрдой решимости. Его "белая Искра" пульсировала в такт с его сердцем, как будто соглашаясь с ним, как будто признавая его выбор.

Его внутренний монолог был как битва, но теперь он знал, на чьей стороне сражается. Всё это неправда? Боль Лирии, смерть Элары — это просто часть эксперимента? — спрашивал он себя, но ответ был как удар: Нет. Он вспомнил, как горела его кожа в Каменном Ручье, как холод камня пробирал его до костей, как тепло руки Лирии удерживало его от падения. Это было реально. Его чувства были реальны. Его выбор был реален. И даже если этот мир был симуляцией, его воля, его борьба, его любовь к этому миру были его собственными. Он не будет действовать, потому что ему приказал "лаборант". Он будет действовать, потому что он сам так решил.

— Это не симуляция, — прошептал он сам себе, его голос был тихим, но твёрдым, как клятва, произнесённая перед алтарём.

— Это реально.

В этот момент мир вокруг него стал ярче, реальнее, как будто пелена сомнений спала с его глаз. Свет "механического сердца" уже не казался холодным, а был тёплым, живым, как маяк, указывающий путь. Панель перед ним, всё ещё тёмная, отражала его лицо, но теперь он видел в нём не страх, а решимость. Статуя Элары, всё ещё стоящая в его памяти, была не просто символом боли, а вызовом, который он принял. Капсула, возвышающаяся в центре зала, была не просто машиной, а семенем нового мира, которое он должен был посадить.

Лирия подняла глаза, заметив его шёпот. Она отложила пестик, её движения были плавными, но полными тревоги. Она шагнула к нему, её зелёные глаза, полные беспокойства, встретились с его взглядом. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было напряжённым, но в нём не было сомнения — только вера в него, вера в их общую цель.

— Лололошка, ты точно в порядке? — её голос был тихим, но полным заботы, как тёплый ветер, пытающийся пробиться сквозь холод его разума.

Он посмотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности. Её взгляд, её присутствие, её вера были тем, что делало этот мир реальным. Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была не слабой, а твёрдой, уверенной.

— Да. Теперь — да, — ответил он, его голос был полон силы, как будто он наконец-то нашёл твёрдую почву под ногами.

Лирия кивнула, её глаза всё ещё изучали его лицо, но теперь в них появилась искра облегчения. Она вернулась к котелку, её движения снова стали ритмичными, но теперь в них чувствовалась новая энергия, как будто его решимость передалась и ей. Аромат трав стал сильнее, наполняя зал запахом жизни, который был как вызов Пустоте, как обещание, что они не сдадутся.

Тишина зала была напряжённой, но теперь она была полна не только страха, но и упрямой решимости. Лололошка знал, что голос Междумирца будет возвращаться, но теперь он был готов к этому. Его "синяя Искра" была не частью их эксперимента, а его собственной душой, его собственной волей. Он был готов к ритуалу, готов к риску, и теперь он был готов бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании был огонь — огонь его бунта, огонь его выбора, огонь его решимости.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и настоящего. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды в пустоте космоса, но теперь оно казалось не просто светом, а маяком, указывающим путь в неизвестность. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, хрупкие, но непреклонные. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала ровно, как сердцебиение, готовое к битве. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовался аромат трав, которые готовила Лирия — горьковатый, но с нотками жизни, как дыхание леса, как обещание спасения.

Лололошка стоял у стазисной капсулы, его пальцы всё ещё дрожали от эха голоса Междумирца, но его разум был ясен, как никогда. Он отверг слова "образец" и "симуляция", присвоив свою миссию себе, сделав её своей собственной. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, которая могла поглотить его, теперь была не угрозой, а частью его души, его воли, его выбора. Он смотрел на капсулу, её гладкую чёрную поверхность, отражавшую свет "механического сердца", и видел в ней не просто машину, а семя нового мира, которое он должен был посадить. Его сердце билось в такт с гулом механизма, как будто они были связаны одной судьбой.

Лирия стояла у котелка, её движения были завершены, и она теперь держала в руках небольшую чашу из потемневшего дерева, наполненную отваром. Пар поднимался над её поверхностью, тонкий и призрачный, искажая её лицо, как вуаль, скрывающая жрицу перед ритуалом. Отвар был тёмно-зелёным, с золотистыми искрами, которые мерцали в свете, как звёзды в ночном небе. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было серьёзным, сосредоточенным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны непоколебимой веры. Она смотрела на Лололошку, и её взгляд был как клинок, скрещённый с его собственным, готовый к битве. Она шагнула к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу, и протянула ему чашу, её жест был торжественным, как будто она вручала ему не просто напиток, а благословение перед битвой.

Лололошка взял чашу, его пальцы коснулись тёплого дерева, и тепло её поверхности контрастировало с холодом металла, который он ощущал у панели. Их руки почти соприкоснулись, и в этот момент он почувствовал, как их связь, их доверие, их союз становятся осязаемыми, как нить, связывающая их судьбы. Он посмотрел на отвар, его тёмно-зелёная поверхность отражала свет "механического сердца", и в этих отблесках он видел не просто жидкость, а жидкую землю, вливающуюся в его вены, как сама жизнь. Аромат был сильным, сложным — горьким, травяным, с нотками чего-то сладкого, землистого, как запах леса после дождя. Он поднёс чашу к губам, и запах наполнил его лёгкие, как обещание спасения, как вызов Пустоте, которая пыталась отнять у него реальность.

Он сделал глоток, и вкус отвара был как удар — горький, обжигающий, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как напоминание о жизни. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором. Его "синяя Искра", всё ещё затаившаяся, начала пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса, но теперь она была не хаосом, а силой, направляемой его волей. Он чувствовал, как его тело наполняется энергией, как будто отвар Лирии был не просто лекарством, а частью её самой, её веры в него, её клятвы.

Его внутренний монолог был как река, текущая спокойно, но с мощным течением под поверхностью. Он не боялся. Его решимость была холодной, твёрдой, как кристалл, но в ней была и теплота — теплота его веры в этот мир, в Лирию, в себя. Отвар был не просто напитком, а символом их союза, её обещания быть рядом, её веры в то, что он вернётся. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его душой, его страстью, его способностью чувствовать, и именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце". Он знал, что должен контролировать этот хаос, направить его на созидание, и отвар Лирии был как якорь, который не даст ему утонуть в буре.

Он посмотрел на Лирию, стоявшую перед ним, её лицо было серьёзным, как у жрицы, но в её глазах не было страха, только непоколебимая вера. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка почувствовал, как её взгляд укрепляет его, как будто она была не просто его спутницей, а частью его самого. Её шрамованная рука, всё ещё державшая котелок, была неподвижной, но её пальцы слегка дрожали, как будто она сдерживала эмоции, которые не могла выразить словами. Он видел в ней не просто следопыта, а человека, который прошёл через боль и всё ещё нашёл в себе силы верить, бороться, надеяться.

Тишина зала была натянутой, как тетива арбалета, нарушаемая только тихим стуком пестика, когда Лирия убирала свои инструменты, и низким, ровным гулом "механического сердца". Звук, с которым Лололошка пил отвар, был громким в этой тишине, как ритуальный удар гонга, возвещающий начало битвы. Он допил отвар, и тепло, разлившееся по его телу, было как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру Пустоты. Он поставил чашу на пол, его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он завершал священный обряд.

Он повернулся к стазисной капсуле, её чёрная поверхность отражала свет, как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и своё предназначение. Его сердце билось в такт с гулом механизма, и он чувствовал, как его "синяя Искра" готова вырваться на свободу, но теперь он знал, что сможет направить её. Он посмотрел на Лирию, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент слова были не нужны. Их взгляды были как два скрещённых клинка, готовых к битве, полных решимости и доверия.

— Готова? — спросил он, его голос был тихим, но твёрдым, как клятва, как вопрос, подтверждающий их союз перед последним шагом.

Лирия кивнула, её глаза не отрывались от его, и её голос, спокойный, но полный силы, прозвучал как обещание:

— Всегда.

Её слово было не бравадой, а клятвой, нерушимой, как камень, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от благодарности. Их руки почти соприкоснулись, когда он возвращал ей чашу, и этот момент был как печать их договора — он будет сражаться за мир, а она будет сражаться за него. Тишина зала была напряжённой, но теперь она была полна не только надежды, но и силы — силы их союза, силы их выбора, силы их решимости.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании был огонь — огонь их воли, огонь их веры, огонь их борьбы. Лололошка знал, что этот момент — последний перед бурей, последний перед ритуалом, который изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте. Они стояли перед капсулой, их тени сливались в свете "механического сердца", как два воина, готовых шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и настоящего, но теперь молчали, как свидетели, затаившие дыхание. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, замершие в ожидании судьбы. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами, а искрами, готовыми вспыхнуть в пламя, которое могло либо возродить мир, либо сжечь его дотла. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала ровно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, как спящий дракон, чьи когти уже царапали стены его разума. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовался резкий, почти едкий привкус, как перед ударом молнии.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и тень своего предназначения. Его сердце билось в такт с гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он только что выпил укрепляющий отвар Лирии, и тепло, разлившееся по его телу, было как жидкая земля, влившаяся в его вены, укрепляющая его решимость. Его разум был ясен, как никогда, несмотря на эхо голоса Междумирца, всё ещё звенящее где-то на задворках сознания: «Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено». Но он отверг эти слова, присвоив свою миссию себе, сделав её своей собственной. Его "синяя Искра" была не частью эксперимента, а его душой, его волей, его выбором. И теперь он был готов высвободить её, направить её хаос на созидание, даже если это будет стоить ему всего.

Он шагнул к панели управления капсулой, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, приближающегося к алтарю. Его сапоги мягко коснулись каменного пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Панель перед ним была холодной, её гладкая поверхность отражала его лицо — бледное, с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Отпечаток ладони на панели манил его, как точка невозврата, как врата, за которыми ждала либо надежда, либо пропасть. Его перевязанная правая рука зависла над ней, пальцы дрожали, но не от страха, а от напряжения, как тетива арбалета, натянутая до предела. Он чувствовал, как воздух вокруг него начинает вибрировать, трещать от статического электричества, как будто сама реальность содрогалась в ожидании его действия.

Лирия отступила на несколько шагов, её присутствие было как тёплый щит, дающий ему пространство, но не покидающий его. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны страха за него, но в них горела непоколебимая вера. Она сжала кулаки, её шрамованная рука невольно коснулась амулета на шее, как будто она мысленно поддерживала его, как будто её воля была частью его силы. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как якорь, не дающий ему утонуть в море хаоса, который он собирался выпустить.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была под его контролем. Он вспомнил все свои страхи, связанные с "синей Искрой" — потерю контроля, боль, разрушение. Он видел, как она сжигала всё вокруг в Каменном Ручье, как она превращала его в оружие, которое он не мог обуздать. Он вспомнил сделку Варнера, его пустые глаза, его падение в Пустоту, и страх, что он сам станет таким же, сжал его сердце, как ледяная рука. Но затем он вспомнил Элару — её смех, её светлые волосы, её невинность, украденную холодным порядком. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». И он вспомнил свою клятву, данную ей, данную себе — он не будет Варнером, он не будет инструментом Пустоты. Его "синяя Искра" была не проклятием, а душой, о которой говорил Гектор, и он должен был направить её, удержать её хаос в узде, даже если это казалось невозможным.

Он закрыл глаза, делая глубокий вдох, и аромат трав, всё ещё витающий в воздухе, наполнил его лёгкие, как дыхание жизни. Запах озона стал резким, почти едким, как перед ударом молнии, и он почувствовал, как его правая рука начинает гореть, но не от боли, а от концентрированной энергии, которая рвалась наружу. Он призвал свою "синюю Искру", и в этот момент тишина зала стала абсолютной, как будто мир затаил дыхание. Затем, где-то на грани слуха, начал нарастать звук — не громкий взрыв, а низкочастотный гул, похожий на звук набирающей мощь турбины или далёкой грозы, идущей из глубин его души.

Его пальцы коснулись отпечатка ладони на панели, и холод металла контрастировал с теплом, разливающимся по его телу от отвара Лирии. Его "синяя Искра" пробудилась, как дракон, расправляющий крылья в его венах, и он почувствовал, как она рвётся наружу, как буря, готовая разорвать небеса. Он сжал зубы, его лицо исказилось от напряжения, как будто он боролся с невидимым врагом. Первые синие всполохи начали пробиваться сквозь повязку на его руке, их свет был ярким, почти ослепляющим, как трещина в реальности, разрывающая ткань мира. Свет "механического сердца" начал мерцать, его ритм стал неровным, как будто механизм почувствовал приближение силы, способной либо вдохнуть в него жизнь, либо разрушить его.

Лололошка чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как воздух вокруг него трещит от статического электричества, как будто сама реальность содрогается под натиском его Искры. Его разум был на грани, балансируя между контролем и хаосом, между созиданием и разрушением. Он видел перед внутренним взором лицо Элары, её невинную улыбку, и это было как маяк, удерживающий его от падения. Он видел Лирию, её веру, её клятву, и это было как якорь, не дающий ему утонуть. Он видел Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души, и это было как звезда, указывающая ему путь.

Синий свет становился ярче, его лучи пробивались сквозь повязку, как молнии, рвущиеся из тучи. Его лицо, искажённое от напряжения, было как маска воина, сражающегося с самим собой. Гул в зале нарастал, становясь почти осязаемым, как вибрация, проходящая через кости. Лололошка чувствовал, как его "синяя Искра" рвётся наружу, как река, прорывающая плотину, и он знал, что этот момент определит всё — его судьбу, судьбу Лирии, судьбу мира. Он держал её, направлял её, как укротитель, пытающийся обуздать бурю, но её сила была огромной, неукротимой, и он не знал, сможет ли он удержать её до конца.

Лирия стояла в нескольких шагах, её кулаки были сжаты, её глаза не отрывались от него. Её лицо было напряжённым, но в её взгляде не было страха, только вера, только клятва, которую она дала: «Я сделаю всё, чтобы ты вернулся». Она была его якорем, его маяком, и он чувствовал её присутствие, даже не глядя на неё. Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их решимость, их надежду, их борьбу. Но теперь этот сосуд трещал по швам, готовый лопнуть под напором силы, которую Лололошка высвобождал.

Синий свет заполнил зал, его лучи отражались от панелей, от капсулы, от "механического сердца", как будто само время остановилось, чтобы стать свидетелем этого момента. Гул достиг своего пика, и Лололошка почувствовал, как его тело, его разум, его душа становятся единым целым с Искрой, как будто он сам был молнией, готовой ударить. Его лицо, искажённое от напряжения, было последним, что видел зал, прежде чем синий свет стал ослепляющим, как рождение новой звезды.

И в этот момент всё замерло.