Дорога к сердцу (гет)

Сгорбленный, в тёмной одежде, Люциус сидел в кресле, которое считал троном, а тонкие, как проволока, прутья, усыпанные шипами опутывали его тело. Толстые, тонкие, острые, как иглы, шипы со всех сторон вонзались в его тело. Его лицо было перекошено страданием. Рот раскрыт в беззвучном крике. Гермиона его слышала. Она слышала его не ушами. Она замерла на пороге, а за её спиной стоял Драко. Они оба стояли так несколько секунд, а потом она обернулась и увидела, как побледнел Драко.

— Это всего лишь портрет, — сказала она.

— Единственный портрет, на котором кто-то нарисован.

Драко больше ничего не произнес. Но эта складка между бровей и застывший взгляд сказали ей все.

Гермиона вошла в кабинет первой. Драко за ней.

— Как настоящий… — сказал он.

Здесь больше ничего не было — только этот портрет и кресло под ним, напоминающее своими шипами трон. Драко говорил, что авроры конфисковали все магические артефакты из отцовского кабинета. Здесь правда было очень пусто, но на столе лежала книга. Книга была раскрыта, и Гермиона не могла не заглянуть в нее.

«Деяния волшебника собираются: тёмные дела ложатся на одну чашу весов, светлые дела — на другую. Та чаша, которая перевесит, определит судьбу волшебника. Все тёмные деяния — то шипы, которые опутывают волшебника. Чем больше игл и шипов он наберёт, тем мучительнее будет его заключение. Если же он наберёт больше добрых деяний, то вместо шипов будут розы. Каждое злое деяние, каждое плохое слово, каждая слезинка, чья-то боль, одно злое слово может превратиться в шипы. Стремись делать добро, отрок, стремись, пока не поздно и смерть не захватила тебя в свои лапы. Проси прощения у всех, кому ты причинил боль, у всех, на чьем сердце оставил рану. Твори добро, отрок».

Драко тоже подошел и читал вместе с ней.

— Ладно, — сказал он, — идем отсюда.

— Ты в порядке? — Гермиона вышла вслед за Драко, с сожалением оставив книгу на столе.

Он ответил не сразу:

— Отец всегда жил так, как будто его ничего не волнует. Будто всё, что он делает, это правильно. А правильно только то, что он хочет. Он когда-нибудь думал о других? Не знаю.

Там, где земля остановилась чистой, Гермиона сажала розы.

Единственный розовый куст, который сохранился. С него Гермиона отрезала стебли и сажала их в землю. И они, словно редкий заборчик, торчали из земли.

У них не было магии, но само это место было волшебным. Через несколько дней Драко заметил, что на стеблях появились листья. Гермиона тоже это заметила. И они отпраздновали это пасхальным кексом из кладовки. Сам дом тоже стал как будто светлее. Они не сразу увидели, что это случилось. В одно утро Драко вдруг заметил, что его комната стала такой, какой он видел ее в детстве. Комната снова была наполнена светом, и Драко понятия не имел, откуда он идёт.

— По какой схеме ты их сажаешь? — спросил Драко однажды. Он в очередной раз пытался угадать, по какому маршруту идёт созданный ею узор.

— Как подсказывает сердце, — пожала плечами Гермиона.

И сердце подсказывало ей правильно, знал Драко. Ведь узор сада получался очень красивым.

Гермиона спала на первом этаже в гостевой комнате. Иногда она приглашала его к себе, чтобы он помог ей переставить мебель или повесить новые шторы, которые она нашла в кладовке. Она ходила по дому, постоянно немного улучшала его, как могла, потому что «раз мы тут оказались и не можем выбраться…»

Когда дом стал уютнее и светлее, на портретах стали появляться его предки.

— Они ничего тебе не говорят? — спросил Драко однажды, заметив что портреты были с ней исключительно вежливы.

— Про мое происхождение? Ничего. Они знают, что сами ничего не могут тут изменить, они уже мертвы, а мы живы и мы можем.

В тот день Гермиона открыла крышку фортепьяно, и музыка разнеслась по залу. Драко придвинул стул и сел рядом. Коснулся пальцами клавиш.

— Драко… — Гермиона взяла его руку в свою. Он уставился на неё, а по телу бежало тепло её прикосновения. — Ты что, не надеваешь перчатки? Твои пальцы исколоты шипами.

— Я надеваю перчатки, — ответил он. Но Гермиона уже вскочила и куда-то ушла.

В школе Драко гадал, могло ли у неё что-то быть в палатке с Поттером или с Рыжим. Весь Слизеринский факультет сплетничал о ней — говорили любые гадости, особенно старались девочки. Конечно, ведь она же жила в палатке с двумя парнями! Но теперь Драко понимал, что ни у кого из них: ни у Поттера, ни у Рыжего — ничего с ней быть не могло. Гермиона даже не думала о том, о чем думал он. Её интересовала библиотека, уборка дома, сад, которому она уделяла все свое время. Но никогда её не интересовало то, что они были вдвоем в доме — он и она. Он мог наслаждаться ею, как наслаждаются рассветом, любуясь его красотой, но никогда невозможно до него дотронуться. И Драко знал, что, как и рассвет, он встретит Гермиону каждое утро в саду.

Она вернулась очень скоро с мазью. Залечила раны на его пальцах. А потом убедилась, что мазь высохла, прежде чем позволила ему снова коснуться клавиш.

Драко не сводил с нее глаз, потому что не знал, где ещё они могут быть так близки. Близки без слов, хоть иногда по вечерам они спорили обо всём. Особенно она любила рассказывать про магловский мир, где выросла. Драко совсем его не знал. Она говорила о своем отце, который был дантистом. Очень хорошая профессия, понял Драко. Ведь маглы не могли вылечить зубы магией.

Гермиона начала играть. Музыка разнеслась по залу, а у Драко вдруг появилось предчувствие, что скоро все это закончится.

— Ты меня простишь? — спросил он. И от неожиданности ее пальцы замерли на клавишах.

— За что?

— За наше прошлое.

Она ничего не ответила, только положила его ладонь рядом со своей, приглашая присоединиться. Драко увидел в ее глазах слезы. И когда он стал играть с ней в две руки мелодию, которую слышал когда-то в детстве, она улыбнулась. И это сказало ему больше, чем ее слова.