Капитан своей судьбы (гет)

— Корабли Ширбалаза рыщут повсюду: между Буле и малыми островами — Зейбой, Сирдом и прочими, и между островами и материком. На разведку это уже непохоже, разве что на разведку боем. Корабли крупные, с тяжелыми орудиями, и наверняка несут не по одной сотне людей.

Собравшиеся на пристани пираты, оторвавшись от работы, жадно слушали Гарешха, который только что вернулся. И вернулся с вестями, именно такими, каких давно ждали на Бекеле.

— Еще ходят слухи, — продолжал Гарешх, — что Бекреммат якобы прислал Ширбалазу из Хатшары два новых корабля и какую-то награду — вроде как за будущую победу над Гьяриханом. — Он отыскал взглядом Тавира и развел руками. — Так что теперь проклятый бекаб удвоит или даже утроит усилия, чтобы отработать награду. Быть может, однажды они явятся сюда, к Валасу.

Тавир кивнул.

— Тем лучше, — сказал он. — Пусть бекаб идет в западню. Жаль только, что сам он, в отличие от своего покойного сына, не ходит на кораблях и не участвует в сражениях. Ширбалаз воюет чужими руками — того же Рининаха. Что слышно о нем, Гарешх?

— То, что и так всем известно, — улыбнулся тот. — Рининах из тех людей, кто везде и всюду ищет своего. Он не станет рисковать жизнью или кораблями по приказу бекаба, чтобы тому досталась вся слава, награды и почести. Сам же он — человек осторожный и будет сражаться лишь там, где больше надежды победить.

— Одной надеждой не победишь, — заметил Тавир и вновь кивнул Гарешху. — Ты вправду привез целый ворох вестей. Значит, война близко. Что ж, мы готовы к ней.

Пираты на берегу торжествующе вскричали, вспугнув сидящих среди скал аюшров, и с удвоенным жаром продолжили работу, которая кипела на Бекеле почти десять дней.

Три основных корабля — «Андакара», «Хуррава» и «Гидза» — и два запасных сверкали так, будто их лишь недавно спустили на воду. Женщины в поселении тоже не сидели без дела — шили паруса и новые знамена, больше и ярче прежних, выстругивали древки для стрел и чинили пояса и перевязи. Целыми днями стучали топоры, грохотали молоты в кузнице. В сараях-складах рядом с пристанью, чтобы легче было доставить на борт, сложили порох, ядра, свежеотлитые пули и запас свинца, и припасы — бочки с солониной, сухари, муку, пальмовые орехи, вяленые финики и вино. По приказу Тавира плотники сколотили новую клетку для корабельных кур, чьи яйца надлежало использовать не только в пищу.

Тавир следил за работой, заодно размышляя над словами Гарешха и над планом будущей войны. Что станут делать Ширбалаз и его союзник, Рининах? И что делать им самим — дождаться нападения или ударить первыми?

Сам Тавир предпочел бы ударить, а не тянуть понапрасну, — теперь, когда повеяло запахом настоящей войны, которая непременно окончится победой. Выжидать незачем, люди и корабли готовы, а промедление зачастую подрывает боевой дух. Подманить поближе силы Ширбалаза, потрепать их — быть может, даже в мелких стычках, или рассеять, а потом налететь на оставшийся без защиты Валиф. Его укрепления не особо сильны и падут от мощного огня, а в сам город нетрудно будет войти Тропой Контрабандистов. Составить надежный план — и все пройдет успешно.

Вновь Тавир шагал по пристани, не сводя глаз с берегов залива, где стояли у скрытых за скалами батарей дозорные. Всем им он особо наказал глядеть в оба, не оставляя без присмотра ни одного клочка суши или моря. И пока он смотрел на них, он всей душой взывал — не к небесам, а к врагам. «Ты спустил на меня своих охотников, Ширбалаз? Так пусть поторопятся — навстречу своей судьбе. Серп смерти жаждет окраситься алым, он ждет их, а следом и тебя».

В этом ожидании, не томительном, а бодром, Тавир ощущал, что силы переполняют его, как никогда прежде. Рана затягивалась и почти не болела, и лихорадка ушла без следа — так быстро ему еще не доводилось поправляться. Нехотя Тавир признавал, что все это — благодаря лекарствам Дихинь, которые он продолжал принимать.

К самой Дихинь Тавир приходил каждый день, хотя не искал больше бесед с нею, довольствуясь ее услугами лекарки. Жаль было тратить время на пустую болтовню и песни, поэтому вечера он посвящал советам с товарищами, размышлениям о грядущей войне с Валифом или просто отдыху. И хотя порой, приходя к Дихинь, он ловил ее взгляд — блеклый, усталый, будто опечаленный, — он не придавал этому значения. «О чем ей печалиться? Она сделала свое дело, оказалась полезной нам, вот и пусть утешается этим. Или по-прежнему ждет подарков?»

Чего бы ни ждала Дихинь, говорить об этом она не смела — или не желала. Теперь она в самом деле держалась, как покорная рабыня, как одушевленная и говорящая вещь. Евнухи-стражи однажды поведали Тавиру, что «госпожа» совсем забросила свою лютню, стихи и прочее и теперь целыми днями сидит без дела, словно тоскует. Он лишь отмахнулся от их слов, поглощенный грядущими заботами. Больше об этом речи не заходило.

* * *

Над Бекелем низко нависли тучи, спрятав луну. Изредка набегал ветер, море едва шевелилось. В поселении давно спали, кроме тех, кому полагалось бодрствовать, — и тех, кто не мог или не желал уснуть.

Слева от пристани, где поднимались уступами скалы, послышался в ночи тихий шорох, словно кто-то карабкался наверх по утесам. Шуршала по камню ткань или веревка, порой слышалось тяжелое, напряженное дыхание. Но заметить лазутчиков было некому — дозорных на том участке отчего-то не оказалось, несмотря на приказ капитана.

В край уступа вцепились побелевшие пальцы, затем показалась голова, плечи. Лазутчик взобрался на скалу, прижимаясь к ней, и подал руку товарищу. Где-то встрепенулись в гнездах аюшры, отчего оба лазутчика тотчас упали наземь и распластались на камнях. Так они лежали долго, словно выжидали что-то. Усилился ветер, слегка развеял тучи, и луна выглянула из-за их рваных краев. Лазутчики замерли, точно окаменев, и не шевельнулись, пока луна вновь не скрылась.

Один едва слышно шепнул: «Пора». Оба приподнялись, осторожно огляделись. Цель их была близка — дом Гьярихана стоял в отдалении, и стражу там не поставили. Преодолеть половину крутого уступа с кое-как намеченными ступенями, пересечь небольшую неровную площадку перед домом — и они на месте.

Лазутчики подобрались к дому со стороны сада, едва скрывающего дальнюю стену. Оба прижались к ней, вновь огляделись и медленно пошли на цыпочках к левому углу дома. Пока они крались так, с каждого сошло по семь потов — то крикнет на дереве ночная птица, то заиграет в ветвях ветер, то заскрипит иссохшая ветка. И все же они дошли до угла и заглянули за него.

В стене, что тянулась перед ними, виднелись четыре окна. Лазутчики подтолкнули друг друга: одно из окон было распахнуто, и на ставне колыхалась на ночном ветру белая тряпка. Сами похожие на ветер или на тени, лазутчики метнулись к окну и заглянули внутрь.

Небольшую комнату вроде передней или караульной, почти без мебели, слегка освещал стоящий на полу масляный светильник. Рядом виднелась закрытая дверь, у которой сидели два чернокожих евнуха: каждый вооружен саблей и пистолетом, у стены — два копья. Один страж дремал, откинувшись к стене. Второй же не спал — и встрепенулся, будто заслышал что-то.

Подняться на ноги, как и разбудить товарища, евнух не успел: в грудь ему вонзился метательный нож без крестовины. Прежде чем убитый свалился на пол, оба лазутчика забрались в комнату. Перешагнув через труп, они прикончили второго стража ударом ножа в горло и почти неслышно приоткрыли дверь.

Они ожидали встретить тишину, благоуханный полумрак и едва различимое сонное дыхание — и опешили на миг, когда в глаза им, привыкшие к темноте, брызнул свет.

Окна комнаты были закрыты изнутри ставнями — поэтому лазутчики не заметили света снаружи, пока подбирались к дому. На низком резном столике ярко пылали два светильника. Сама же обитательница комнаты, облаченная в одну лишь нижнюю шелковую рубашку, не спала и уставилась на лазутчиков широко распахнутыми глазами.

* * *

Невидящим взором Дихинь смотрела на пергамент, исписанный и исчирканный, и на перо в руке. Строки плыли перед глазами, голова отяжелела, но сон не шел. И не придет, как было прошлой ночью, и позапрошлой, и многими другими.

И Гьярихан тоже не придет — быть может, теперь уже никогда, раз он поправился и не нуждается в ее услугах как целительницы. Ничем другим она так и не сумела стать для него. И все же она сидела вот так, вечерами и ночами, и словно по-прежнему ждала невесть чего.

Порой Дихинь удивлялась сама себе: зачем ждать, зачем надеяться на то, чего никогда не будет? Разве с подобным человеком может быть иначе? Она могла бы исцелить его душу, как исцелила тело, — если бы он сам этого пожелал. Но он не желает. Он предпочитает жить старой болью и несчастьями, лишь бы не быть никому обязанным. Тем более, обязанным ей, женщине.

«Тогда зачем держаться за него, зачем не спать ночами, зачем петь песни, которых он не хочет слушать? — говорила себе Дихинь. — Неужели все дело в гаремном воспитании: люби и чти того господина, которому досталась? Но разве сам он желает любить меня? Нет, он даже не видит во мне женщину. Сперва я была для него досадной помехой, потом вдруг оказалась полезной, вот и все. Иначе быть не может».

Взор Дихинь вновь упал на пергамент. Она перечла все написанное и отбросила лист, не выпуская из руки перо. «Нет, это никуда не годится». С досады она сама не знала, плакать или злиться: который день у нее не выходит ни единой путной строчки. Или душа ее тоже умирает, как у Гьярихана, и не может больше петь?

Дихинь вскочила, пробежалась туда-сюда по комнате и вновь села, пытаясь разобраться в вихре собственных дум и чувств. «Да, он несчастен, он страдает, это скажет любой; страдает так, что недавнее ранение, чуть не убившее его, — сущий пустяк в сравнении с его душевными муками. Но разве он страдает незаслуженно? Скольких людей по всему побережью и островам он сам сделал несчастными просто потому, что захотел? И почему, несмотря на все это, на все его преступления и нечистую совесть, мне так жаль его? Почему тяжко смотреть на его терзания — его, такого страшного, сильного и жестокого?»

«Быть может, именно потому, что он таков», — тихо шепнул некий голос в глубине души.

Дихинь мотнула головой, вцепилась пальцами в волосы, выронив перо. Она тут же подобрала его, но положить на столик не успела — в соседней комнате, где несли стражу Киритам и Сайх, послышался глухой стук, будто что-то упало. Шум сменился тихим металлическим звяканьем и едва различимыми шагами. На глазах Дихинь дверь приоткрылась — и тотчас распахнулась.

В комнату ворвались двое — Дихинь не успела разглядеть их, лишь заметила у одного на ладони и на рукаве пятна свежей крови. Нахлынул ужас — совсем как тогда, на площади Валифа, но Дихинь совладала с собой и вдохнула поглубже, намереваясь закричать. В тот же миг ей на голову набросили тяжелый плащ.

Смутно она слышала возню похитителей, слышала, как один из них пробурчал: «Давай, хватай за ноги». Несмотря на душную плотную ткань, Дихинь рванулась изо всех сил, ударила наугад коленом и, кажется, попала. Второй тотчас обхватил ее за плечи и шею, так, что она едва не задохнулась, и поволок прочь из комнаты.

Дихинь ощутила, что уткнулась лицом в грудь лазутчика, нащупала сквозь плащ его кожаный пояс и висящий на нем кинжал. И тогда она вспомнила, что так и не выпустила из руки перо, и со всей силой ткнула им незнакомца в живот, повыше пояса.

Лазутчик вскрикнул и разжал руки. Дихинь вслепую метнулась прочь, на бегу срывая с головы тяжелый плащ. Прежде чем это удалось, она поскользнулась на чем-то мокром и врезалась в стену — там ее вновь настигли лазутчики. В тот же миг складки ткани наконец упали с головы Дихинь, и она закричала что было сил:

— На помощь! Гьярихан, сюда!

* * *

Голос Дихинь прозвенел на весь дом, если не на весь берег, и рассек сон Тавира, будто острый клинок — шелковую шаль. Тавир тотчас вскочил: он всегда спал одетым, хоть дома, хоть в морском походе. Обуваться же было некогда. Вырвав из ножен лежащую у изголовья саблю, он бросился на женскую половину.

Выскочил из своего закутка Хошро со светильником. В свободной руке он сжимал пистолет, за поясом торчала короткая секира — обычное оружие жителей Срединного Матумайна. Тавир кивнул ему и помчался со всех ног, мельком расслышав крики и топот снаружи. Гадать, кто это, было некогда: Тавир распахнул дверь, что разделяла две половины дома.

У самого входа в покои Дихинь лежали убитыми оба евнуха-стража, рядом мигал гаснущий светильник. Сама же девушка, едва одетая, отчаянно боролась с двумя незнакомцами — один схватил ее за плечи, другой — за ногу, пытаясь вытащить в распахнутое окно.

Оба лазутчика замерли, заслышав грохот шагов, а потом завидев Тавира. Тот, что держал Дихинь за плечи, потянулся было к кинжалу на поясе — видно, собирался приставить его девчонке к горлу. Прежде чем он вынул оружие, Тавир свалил его ударом рукояти в висок и обернулся к следующему.

Дихинь неловко покатилась по полу. Второй лазутчик метнулся к окну. Сзади громыхнули еще шаги — Тавир мельком заметил, что подоспели двое дозорных, видимо, оказавшиеся поблизости. Лазутчик, похоже, заколебался, словно понял, что ему не уйти. Выхватив саблю, он бросился на Тавира. Клинки скрежетнули, лазутчик отпрянул было к стене и вновь кинулся вперед. В тот же миг прогремел выстрел.

Тавир не сдержал проклятья: лазутчик упал на пол с раздробленным черепом. В окне тут же показались голова и плечи Гарешха, затем он подтянулся и забрался в комнату. Пистолет за его поясом еще дымился.

— Зачем ты стрелял? — накинулся на него Тавир. — Надо было брать живым!

Гарешх отвел взгляд, кусая губы, и отер лоб клочком белой тряпки, что торчала у него за поясом.

— Я подумал… Вдруг он убьет тебя? Думал выручить, но… — Гарешх подошел к убитому, ткнул его под ребра носком башмака. — Да, надо было стрелять хотя бы в плечо. Теперь он уже ничего не расскажет. — Он подошел к другому лазутчику, пощупал жилу на шее. — Этот тоже мертв.

С досадой Тавир отвернулся, процедив сквозь зубы брань. Сбежавшиеся товарищи невольно отпрянули, но сейчас это ничуть не порадовало его. Гарешх сзади продолжал что-то бубнить, и Тавир едва сдержался, чтобы не броситься на него. Кое-как совладав с собой, он знаком подозвал Хошро и отдал ему обнаженную саблю, слегка запятнанную кровью.

— Вычисти, — велел он. — А сейчас ступай и приведи новых стражей для моей рабыни.

— Может быть, позвать к ней женщин, господин? — спросил Хошро, слегка дрожа.

Тавир поморщился.

— Нет, никаких женщин. Мне здесь не нужны вопли, слезы и суета. — Он обернулся к дозорным и Гарешху. — Вынесите падаль и обыщите берег. Надо узнать, как они попали на Бекель.

Под его хмурым взглядом дозорные вынесли трупы, Хошро ушел еще раньше. Гарешх, все еще раздосадованный, последовал за ними. Как только двери наконец закрылись, Тавир устало провел рукой по лицу, обернулся — и лишь тогда вспомнил о Дихинь.

Она сидела у стены, поджав колени к груди и обхватив себя руками, точно перепуганный ребенок. Рядом валялся плащ. Тавир кинулся к ней, окликнул, схватил за плечи — и увидел, что она мелко трясется, будто ее бьет лихорадка, а глаза ее пусты.

— Кровь, кровь… — шептала Дихинь, словно в беспамятстве.

— Очнись!

Тавир замахнулся, чтобы дать ей пощечину, но рука его сама собой замерла, стоило ему перехватить взгляд девушки. Он с досадой выдохнул, подхватил ее с пола и понес в покои, рассеянно глядя, как ее распущенные волосы метут пол. Невольно он подобрал их, заодно заметив, словно впервые, как они мягки — словно тончайший шелк. По телу пробежала дрожь, он тряхнул головой и уложил девушку на ближайшую подушку.

На другом столике стояли два кувшина — с вином и со свежей водой. Тавир схватил оба, дал Дихинь глотнуть вина, потом плеснул ей с ладони в лицо водой. Девушка содрогнулась, вновь пробормотав что-то про кровь и смерть. Но когда она заморгала и отерла рукой мокрое лицо, на щеки ее вернулся легкий румянец, а взгляд сделался осмысленным.

— Ты… — прошептала она. — Ты… п-пришел…

Ничего больше она не смогла сказать — к ужасу Тавира, она разразилась слезами, громко всхлипывая и сотрясаясь всем телом. Он же замер, не зная, что делать; просто же встать и уйти он не смог, как бы ни хотелось. Стоило ему чуть пошевелиться и выпустить плечо Дихинь, как она с воплем вцепилась в него.

— Нет! Нет, не уходи, прошу тебя!.. Не оставляй… меня… одну…

Дихинь обняла его, словно возлюбленного, но руки ее тотчас соскользнули, будто от некоей слабости. Тогда она схватила Тавира за плечи, прижалась к нему, пряча лицо на его груди. Он же сам не заметил, как обвил руками ее талию, как провел пальцами по ее спине, по волосам. Дыхание перехватило, в ушах гремела кровь, а он молча смотрел на свою невольницу — и будто видел ее впервые.

Как он не замечал этого раньше? Белокурые ее волосы вправду напоминали нежнейший шелк, глаза блестели от слез, губы слегка припухли, но это ничуть не портило ее. Юная, прекрасная, она дрожала у него на груди, одетая в одну лишь рубашку — из тех, что больше показывают, чем скрывают. От воды и слез ее рубашка на груди намокла и словно исчезла, безупречное тело казалось высеченным из мрамора. Но оно было живым, теплым и трепетало в его руках.

В порыве Тавир склонился к Дихинь, провел губами по ее залитой слезами щеке, отыскал губы. Они разомкнулись ему навстречу, отвечая с неистовым жаром, тонкие обнаженные руки обвились вокруг его шеи. Даже пожелай Тавир оттолкнуть девушку и уйти, он бы не смог. Но он не желал уходить — одним движением он подхватил ее на руки.

Что было дальше, Тавир помнил смутно, будто в бреду — не мучительном, а сладостном. Помнил, что пытался быть нежным, как когда-то много лет назад, но не мог, и грубая страсть сама собой вырвалась на волю. Запах девичьей кожи заглушал ароматы благовоний, кругом разметались светлые волосы, и вспухали на белом теле алые следы. А она сама… она будто ждала подобного — и принимала его таким, каков он есть, и сама воздавала столь щедро, что ее нежности хватало на двоих.

Казалось, время прекратило свой бег, и ночь воцарилась навеки, ночь без сна. Когда же сон пришел, они не разжали объятий, и впервые за много дней, месяцев и лет грезы Тавира были чисты, без ненависти и тревог.