Путь в рай (джен)

* * *

Место действия главы — мир людей.

Палата была белой. Не той тёплой белизной, что бывает у облаков или свежего белья, — нет. Больничной. Стерильной. Белый потолок, белые стены, белый свет ламп, от которого глаза слезились, даже когда смотришь в пол. Запах хлорки и лекарств въелся в каждую трещинку, в каждую пору.

Шарлотта лежала на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в телефон.

Экран светился тускло — она всегда убавляла яркость до минимума, чтобы не раздражал глаза. Но сейчас дело было не в яркости. Дело было в фотографиях.

Она листала папку с названием «Старое».

Вот они втроём: Эплблум, Скуталу, Свити Белль. Лето, парк, мороженое на палочках, которое таяло быстрее, чем они успевали его есть. Эплблум смеётся, зажмурившись, Скуталу показывает язык в камеру, а Свити Белль смущённо улыбается, прячась за гривой.

Следующее фото — школа. Выпускной. Они в дурацких колпаках, обнимаются так, будто их разлучают навсегда. Тогда казалось, что это преувеличение. Теперь...

Шарлотта провела пальцем по экрану, останавливаясь на лице Свити Белль. Такая милая. Такая добрая. И такая далёкая сейчас.

— Эх, девочки, — прошептала Шарлотта одними губами. — Даже не знаете, что я тут...

Она не договорила.

Дверь открылась без стука — мягко, но настойчиво, как открывают двери только те, кто имеет право входить в любое время.

В палату вкатилась Карен.

Сиделка — низенькая, плотная, с вечно озабоченным выражением лица и копной седых волос, собранных в тугой пучок. Она двигалась по палате, как маленький танк, сметая всё на своём пути: поправила подушку, дёрнула штору, проверила капельницу (пустую, уже сутки пустую — какая, к чёрту, капельница, когда тебя выписывают забирать вещи?).

— Шарлотта, — сказала она, и в её голосе звучала та самая обеспокоенность, которая последние недели стала её вторым именем. — К тебе доктор.

Шарлотта убрала телефон. Медленно, не спеша. Спрятала под подушку, будто это могло защитить фотографии от того, что должно было случиться.

Доктор Хувс вошёл следом.

Он был высок — под потолок почти — и худ до прозрачности. Длинное, бледное лицо, острый подбородок, очки в тонкой металлической оправе. Белый халат сидел на нём как на вешалке. В руках он держал планшет с бумагами и конверт — большой, плотный, с логотипом больницы.

— Мисс... — начал он и запнулся. — Шарлотта.

Она не поправила. Ей было всё равно, как он к ней обращается.

Доктор подошёл к кровати, остановился в изножье. Карен встала сбоку, сцепив руки на груди так сильно, что костяшки побелели.

— Я... — Доктор Хувс сглотнул. — Я просмотрел результаты последних анализов. И снимки. Мы сделали всё, что могли.

Он вытащил из конверта рентгеновский снимок. Поднял его к свету.

Шарлотта смотрела на свой череп. На белёсые очертания костей. И на тень — неровную, страшную, расползающуюся, как чернильное пятно на промокашке.

— Вот здесь, — доктор обвёл пальцем край тени. — Можете видеть. Опухоль проросла в височную долю, затронула гиппокамп, подбирается к стволу мозга. Она...

Он запнулся.

— Она неоперабельна.

Слова упали в тишину палаты, как камни в глубокий колодец. Долго летели. И наконец — плюх.

Карен всхлипнула. Коротко, сдавленно, тут же зажала рот рукой.

Шарлотта молчала. Смотрела на снимок. На тень.

— Мы можем предложить паллиатив, — продолжил доктор Хувс, и его голос звучал теперь мягче, почти виновато. — Обезболивание. Поддерживающую терапию. Возможно, удастся выиграть ещё несколько недель, но...

— Сколько? — перебила Шарлотта.

Голос прозвучал ровно. Спокойно. Так спокойно, что Карен всхлипнула громче.

Доктор помолчал.

— Месяц, — сказал он. — Может, чуть больше. Может, чуть меньше. Сложно сказать точно.

— Ясно.

Шарлотта опустила взгляд на свои руки. Лежащие поверх одеяла. Худые, бледные, с синими прожилками вен. Руки, которые ещё могут держать телефон. Ещё могут листать фотографии.

Она подняла голову.

— Сколько?

Доктор Хувс моргнул.

— Простите?

— Сколько это будет стоить? — Шарлотта смотрела ему прямо в глаза. — Операция. В другой стране. У лучших хирургов. Я заплачу. У меня есть деньги.

— Мисс...

— Шарлотта, — поправила она. — Называйте меня Шарлотта. И отвечайте на вопрос.

Доктор покачал головой. Медленно, тяжело, как будто ему самому было физически больно это делать.

— Дело не в деньгах, — сказал он. — Я понимаю, ваше состояние... у вас есть средства. Но эта опухоль... она не там, где можно оперировать. Даже если мы соберём консилиум из десяти лучших нейрохирургов мира, даже если привлечём магов, экстрасенсов, кого угодно... результат будет один.

Он шагнул ближе. Совсем близко. Наклонился, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с её лицом.

— Шарлотта, — сказал он тихо. — Ни одно средство уже не поможет. Никакие деньги. Никакие врачи. Никакое лечение. Понимаете?

Она смотрела в его глаза — усталые, с красными прожилками, с той особенной пустотой, которая бывает у врачей, которые слишком часто сообщают плохие новости.

— Понимаю, — сказала она.

Доктор выпрямился. Убрал снимок обратно в конверт. Закрыл планшет.

— Мы выписываем вас, — сказал он. — Здесь вам больше нечего делать. Я распоряжусь, чтобы подготовили документы. Вам будет комфортнее дома. С Карен.

Он кивнул в сторону сиделки.

— Если что-то понадобится — звоните. Паллиативная служба приедет в любое время.

Шарлотта кивнула. Один раз. Коротко.

Доктор Хувс постоял ещё секунду, будто ждал чего-то — может, слёз, может, вопросов, может, проклятий. Не дождался. Развернулся и вышел.

Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком.

Карен рухнула на стул у кровати. Её плечи тряслись.

— Шарлотта... — выдавила она сквозь слёзы. — Девочка моя... как же так...

Шарлотта смотрела на неё. На седые волосы, выбившиеся из пучка. На морщинистые руки, сжимающие край халата. На глаза, полные слёз.

— Карен, — сказала она.

Сиделка подняла голову.

— Ты иди пока, — сказала Шарлотта. — Собери вещи. Я скоро.

— Но...

— Иди.

Карен хотела возразить. Но не смогла. Встала, вытирая слёзы рукавом, и вышла, оставляя за собой запах валерьянки и отчаяния.

Шарлотта осталась одна.

Она достала телефон из-под подушки. Снова открыла фотографии. Эплблум. Скуталу. Свити Белль. Они смеялись, зажмурившись, показывали языки, обнимались в дурацких колпаках.

— Я не хочу умирать, — сказала она вслух.

Никто не ответил.

Только белый свет ламп гудел ровно, равнодушно, бесконечно.

Коридор больницы тянулся бесконечно.

Шарлотта шла медленно, почти невесомо, толкая перед собой стойку с капельницей. Колёсики противно скрипели по линолеуму, но она давно перестала замечать этот звук. Белые двери с номерами палат проплывали мимо, как вагоны бесконечного поезда.

Она пошла дальше. Лифт, вестибюль, турникет с охранником, который кивнул ей, как старой знакомой.

И — выход.

Солнце ударило в глаза так, что она зажмурилась. Настоящее, живое, тёплое. Не больничный свет, не лампы дневного освещения — солнце.

Шарлотта сделала шаг. Второй. Третий.

На парковке, прямо напротив входа, стоял ОН.

Красный кабриолет. Лакированный, сверкающий на солнце так, что глаза резало. Откидной верх был поднят — спасибо Карен, знает, что хозяйка не любит жару. А на капоте, прямо посередине, красовался принт.

Коричневая ладья.

Шахматная фигура. Тяжёлая, основательная, чуть потёртая по краям — от времени, от дождей, от тысяч километров, которые они проехали вместе.

— Привет, красавица, — сказала Шарлотта, подходя к машине.

Карен уже открывала пассажирскую дверь.

— Давай помогу.

— Сама.

Шарлотта кое-как запихнула стойку капельницы на заднее сиденье, устроилась на переднем, откинулась на спинку. Кожаная обивка приятно холодила спину.

Карен села за руль.

— Пристегнись, — сказала она.

Шарлотта послушно щёлкнула ремнём.

Машина завелась с пол-оборота — урча, мурлыкая, довольно. Красный кабриолет с коричневой ладьёй на капоте вырулил с парковки и влился в поток.

Город был таким же.

Вот магазин, где она покупала мороженое в детстве — закрыт, теперь там какая-то шиномонтажка. Вот школа — та самая, с выпускного, с дурацкими колпаками, с девочками, которые теперь далеко. Вот парк, где они сидели на лавочке и болтали всякую чушь.

Всё на месте. И ничего не на месте.

Карен покосилась на неё.

— Шарлотта.....

— Шарлотта, — послушно повторила Карен. — Я... я хотела сказать...

— Что?

Сиделка молчала секунду, другую. Потом выдохнула:

— Твои родители гордились бы тобой. Ты так держишься. Так мужественно. Я...

— Нет.

Слово упало как приговор.

Карен вздрогнула.

— Что?

— Не надо про них, — сказала Шарлотта, глядя в окно. — Вообще. Никогда. Ты поняла?

Карен сглотнула.

— Но Шарлотта, они же...

— Они меня бросили. — Голос был ровный, без эмоций, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Когда я была маленькой. Уехали, оставили с бабушкой. А потом и бабушка умерла. А они даже на похороны не приехали, потому что сами очень глупо погибли.....

Она перевела взгляд с окна на Карен.

— Так что не надо про них. Хорошо?

Карен кивнула. Мелко, часто, как китайский болванчик.

— Хорошо, хорошо, я поняла, прости, девочка моя, прости...

— Всё нормально.

Машина ехала дальше. Дома, деревья, перекрёстки — всё мелькало, сливалось в один бесконечный поток.

— Шарлотта, — снова начала Карен, осторожно, будто ступала по минному полю.

— М?

— Ты не думала... ну... что бы ты хотела сделать? За этот месяц? Пока...

Она не договорила. Не смогла.

Шарлотта молчала долго. Так долго, что Карен уже решила — ответа не будет.

— Знаешь, — сказала наконец Шарлотта, и в её голосе впервые за весь день мелькнуло что-то живое, — я хотела бы научиться быть превосходным шулером.

Карен моргнула.

— Шулером? В смысле... карты?

— В дурака, — уточнила Шарлотта. — Чтобы обыгрывать всех подряд. Чтобы никто не мог понять, как у меня это получается.

Карен смотрела на неё секунду, две. А потом расхохоталась.

Не истерично, не натужно — по-настоящему. Заливисто, как в старые времена, когда Шарлотта была ещё здоровой и они ездили на пикники.

— Шулер в дурака, — повторила Карен, вытирая слёзы. — Господи, Шарлотта, ты не перестаёшь меня удивлять.

— А что? — Шарлотта улыбнулась. Краешком губ, но улыбнулась. — Нормальная цель. Лучше, чем список мест, которые надо посетить до смерти. Я эти списки ненавижу.

Карен кивнула, всё ещё посмеиваясь.

— Научишься, — сказала она. — Обязательно научишься. Я в тебя верю.

Они въехали в спальный район. Те же дома, те же деревья, те же лавочки у подъездов. Шарлотта смотрела в окно, провожая взглядом знакомые с детства картинки.

На углу, у круглосуточного магазина, висел телевизор. Обычно там крутили рекламу или дурацкие клипы, но сейчас шли новости.

Дикторша с идеальной укладкой говорила что-то взволнованно, а в углу экрана мелькала фотография.

Шарлотта не расслышала слов, но лицо откуда-то вспомнила.

Страшное лицо. Нечеловеческое. Красное, с механически рогами, с горящими глазами.

— Карен, прибавь звук.

Карен нажала кнопку на руле. В салон ворвался голос дикторши:

— ...опасный преступник по имени Тирек, сбежавший из тюрьмы строгого режима третьего ранга, до сих пор не пойман. Полиция обращается к гражданам с просьбой сохранять спокойствие и не приближаться к подозрительным лицам. По имеющимся данным, преступник вооружён и крайне опасен. На данный момент известно о трёх подтверждённых жертвах. Рейнджеры уже ведут поиски, но...

Карен выключила звук.

— Рейнджеры остановят, — сказала она уверенно. — Эти семеро всегда справляются. Не боись, Шарлотта. Поймают.

Шарлотта смотрела на дорогу. Красный кабриолет с коричневой ладьёй на капоте нёс её домой.

А в голове, где-то глубоко, под слоем усталости, боли и смирения, шевельнулось что-то странное.

Тирек.

Странное имя. Чужое. Не здешнее.

— Надеюсь, — сказала она. — Поймают.

Машина свернула во двор.

Дом ждал.

* * *

Ворота открылись беззвучно.

Тяжёлые, кованые, с вензелями и той самой ладьёй, вырезанной в самом центре, — они разъехались в стороны, как воды Красного моря перед Моисеем. Камеры на столбах проводили красный кабриолет внимательными, немигающими глазами.

— Номер подтверждён, — произнёс механический голос из динамика. — Добро пожаловать домой, мисс.

Шарлотта хмыкнула.

— Мисс, — повторила она. — Смешно. Я тут хозяйка, а они всё «мисс».

— Это уважение, — заметила Карен, паркуясь у входа. — Тебе бы научиться его принимать.

— Учиться чему-то за месяц? — Шарлотта пожала плечами. — Смысл?

Карен вздохнула, но ничего не сказала.

Машина остановилась. Двигатель довольно уркнул напоследок и затих. И в этой тишине стало слышно, как где-то в глубине парка поют птицы — дурацкие, беспечные, которым плевать на опухоли, смерти и сбежавших преступников.

Дверца открылась. Шарлотта выбралась наружу, придерживая капельницу, и тут же чуть не столкнулась с ним.

Джон.

Партье был высок, строен и одет с иголочки — тёмный костюм, белые перчатки, идеальный пробор в седых волосах. Он стоял у машины с той особенной выправкой, которая бывает только у людей, прослуживших в богатых домах полжизни.

— Мисс Шарлотта, — произнёс он с лёгким поклоном. — Рад видеть вас дома. Позвольте помочь с вещами.

Он уже потянулся к багажнику, но на секунду задержал взгляд на Карен.

Сиделка стояла чуть поодаль, теребя край халата. Их глаза встретились ровно на мгновение — и Карен резко отвернулась, уставившись куда-то в сторону фонтана.

Джон замер.

Всего на секунду. На долю секунды его идеально вышколенное лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то — понимание, боль, сочувствие? — но тут же исчезло, спрятанное за маской профессиональной вежливости.

— Я помогу, — повторил он мягче. И пошёл к багажнику.

Шарлотта не заметила этого обмена взглядами. Она уже шла ко входу, толкая перед собой капельницу.

Двери особняка распахнулись.

Двухсоткомнатный дом встретил её тишиной и запахом полироли. Мраморный пол, высокий потолок с лепниной, зеркала в тяжёлых рамах — всё было на своих местах, всё дышало уютом и богатством.

Шарлотта прошла через холл. Налево — гостиная, направо — библиотека, прямо — лестница на второй этаж.

Она остановилась у лестницы.

— Карен, — бросила она через плечо, — вещи в мою спальню. Я пока... пройдусь.

Карен кивнула. Джон уже тащил сумки, стараясь не смотреть на неё.

Шарлотта побрела по дому.

Вот комната, которую она называла «игровой». Посередине, на специальном столе, выкрашенном в чёрный, стоял он. Монитор — огромный, изогнутый, с подсветкой, которая переливалась всеми цветами радуги в такт дыханию системы. Системный блок — стеклянный, с вентиляторами, светящимися неоново-синим, был сделан из чистого золота. Видеокарта — новейшая, 5070, блестела хромом сквозь прозрачную стенку.

Шарлотта провела пальцем по корпусу.

— Сколько ты мне радости принёс, — прошептала она. — Сколько ночей мы были вместе... А теперь...

Она не договорила. Пошла дальше.

Коридор увешан вымпелами. Розовые, с чёрной ладьёй посередине. Они висели везде — над дверями, на стенах, даже на потолке, куда их подвесили специально, чтобы создавать ощущение праздника.

—Обожаю ладью... — проговорила та

Она остановилась.

Уголок.

Она называла это место просто — «Уголок». Хотя на самом деле это была ниша в стене, специально оборудованная стеллажами, подсветкой и мягким креслом. И всё это было посвящено ЕЙ.

Деринг Ду.

Книги. Много книг. Целые серии, в идеальных переплётах, некоторые — в коллекционных изданиях, запечатанные, нетронутые. Другие — потрёпанные, зачитанные до дыр, с закладками и пометками на полях.

Фигурки. Несколько полок занимали коллекционные статуэтки — Деринг в разных образах, с разным снаряжением, в разных позах. Одна из них, самая большая, изображала сцену погони — Деринг убегает от каменного голема, на лице решимость, в глазах азарт.

И фотографии.

Шарлотта подошла ближе. Взяла в руки одну из рамок.

На фото — две девушки. Одна — она сама, лет девяти, счастливая до невозможности. Вторая — женщина с тёплой улыбкой и смешливыми морщинками вокруг глаз. Та самая Деринг Ду. Писательница. Автор книг, которые Шарлотта зачитывала до дыр.

— Я была на её автограф-сессии, — прошептала Шарлотта. — Три раза. Три раза я ездила в другой город, чтобы просто постоять в очереди и сказать ей «спасибо».

Она поставила рамку на место. Взяла другую.

Здесь они уже вдвоём в кафе. Шарлотта старше, лет одиннадцати. Деринг Ду напротив, пьёт кофе и смеётся над какой-то шуткой.

— Мы потом подружились, — сказала Шарлотта пустоте. — Представляешь? Я, простая фанатка, и она, великая Деринг Ду, стали... ну, не подругами, но... она отвечала на письма. Звонила иногда. Спрашивала, как дела.

Третья фотография. Совсем свежая. Год назад. Деринг Ду держит в руках новую книгу и показывает её Шарлоте. А Шарлотта... Шарлотта улыбается так, как улыбаются только в моменты абсолютного, безоблачного счастья.

— Я должна была поехать к ней в следующем месяце, — сказала Шарлотта. — Она новую книгу дописала. Хотела, чтобы я первой прочитала.

Она помолчала.

— Не успею.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, невыносимое.

Шарлотта поставила фотографию на место. Обвела взглядом уголок. Книги. Фигурки. Фотографии. Всё это было её жизнью. Её страстью. Ею самой.

— Что ж, — сказала она тихо. — Хотя бы ты меня переживёшь, Уголок. И книжки твои кому-нибудь достанутся. Может, даже прочитают.

Она развернулась и пошла дальше.

Где-то в глубине дома Джон и Карен раскладывали вещи, старательно делая вид, что всё нормально. Что хозяйка просто приехала отдохнуть. Что впереди у неё ещё много времени.

Они умели делать вид.

Шарлотта поднялась на второй этаж. Остановилась у окна. Посмотрела на парк, на фонтан, на ворота, которые уже закрылись за красным кабриолетом.

— Месяц, — сказала она вслух. — Ладно. Посмотрим, что ты мне принесёшь, месяц.

За окном пели птицы. Солнце садилось за горизонт. Где-то в городе, по новостям, искали сбежавшего монстра по имени Тирек.

А в двухсоткомнатном особняке умирала девушка, у которой было всё — и не было ничего.

Телефон зажужжал ровно в девять утра.

Шарлотта лежала на кровати, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок. Она не спала уже часа два — просто лежала, слушала тишину и пыталась не думать. Получалось плохо.

Телефон вибрировал на тумбочке, подпрыгивая на месте, как маленький нервный зверёк.

Она протянула руку. Поднесла к глазам.

Буттон Мэш: «Шарлотта! Слышал, тебя выписали! Поздравляю с выздоровлением! Может, погуляем сегодня?»

Она смотрела на экран долго. Слишком долго. Потом пальцы сами застучали по клавиатуре.

Шарлотта: «Буттон, я нихрена не выздоровела. Мне умирать скоро».

Пауза. Три точки — он печатает. Потом исчезают. Снова появляются. Снова исчезают.

Буттон Мэш: «Ой... прости... я не знал...»

Буттон Мэш: «Извини, пожалуйста...»

И зелёная точка рядом с его именем погасла. Вышел из сети.

Шарлотта уронила телефон на кровать. Снова уставилась в потолок.

Белый. Ровный. С идеально ровными стыками между плитками. Она сама выбирала этот потолок два года назад, когда делала ремонт. Два года — целая жизнь назад.

Мысль пришла неожиданно.

Острая, колкая, как укол иглы.

«А может... может, лучше не отталкивать?»

Она снова потянулась к телефону.

Шарлотта: «Буттон, ты там?»

Минута. Две. Три точки загорелись.

Буттон Мэш: «Да. Я думал, ты злишься».

Шарлотта: «Не злюсь. Я... слушай, я всё равно хочу с тобой встретиться. Провести время. Пока... ну, ты понял».

Длинная пауза.

Буттон Мэш: «Ты серьёзно?»

Шарлотта: «Серьёзно».

Буттон Мэш: «Я сегодня свободен! Прямо сейчас. Через пятнадцать минут могу быть».

Шарлотта: «Где?»

Буттон Мэш: «В кафе «Миссис Пирожок». Помнишь? Мы там после школы тусили».

Шарлотта улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Шарлотта: «Помню. Буду».

Она отбросила одеяло и вскочила с кровати так резко, что голова на секунду закружилась. Пришлось ухватиться за спинку, переждать, пока мир перестанет плыть.

— Ничего, — сказала она вслух. — Бывало и хуже.

Вчерашние джинсы валялись на стуле. Она натянула их, заодно нацепив первую попавшуюся футболку — розовую, с надписью «Lucky» и потрёпанным рисунком ладьи. Зубы — начистить, и бегом.

Коридор, лестница, холл.

Карен вынырнула откуда-то сбоку, как всегда неожиданно. В руках у неё был поднос с тарелкой — омлет, тосты, свежевыжатый сок.

— Шарлотта! Ты куда? Завтрак готов, я...

— Потом, Карен! — Шарлотта уже натягивала кеды у двери. — Я с другом встречаюсь.

— С каким другом? — Карен поставила поднос на тумбочку. — Ты поешь сначала!

— Мы в «Миссис Пирожок» едем. Там поем.

Карен открыла рот, чтобы возразить, но Шарлотта уже выскочила на улицу.

Красный кабриолет стоял на том же месте, где его вчера оставили. Солнце играло на лакированной поверхности, коричневая ладья на капоте смотрела на мир с достоинством шахматной королевы.

Шарлотта запрыгнула внутрь, хлопнула дверцей.

— Ладья, — сказала она, — слушай команду.

Приборная панель засветилась. Голос навигатора — приятный, женский, с лёгкой хрипотцой — отозвался:

— Слушаю, хозяйка.

— Кафе «Миссис Пирожок». Адрес в памяти есть?

— Маршрут проложен. Запускаю автопилот. Пристегнитесь.

Ремень безопасности щёлкнул, зафиксировав её в кресле. Двигатель завёлся с пол-оборота. Машина плавно вырулила со двора, даже не дожидаясь, пока ворота откроются полностью — створки разъехались ровно настолько, чтобы красный кабриолет мог просочиться, как вода сквозь пальцы.

Шарлотта откинулась на спинку кресла. Ветер трепал волосы, солнце грело лицо. Где-то там, впереди, ждал Буттон. Ждало кафе. Ждал день, который мог стать одним из последних.

— Вруби музыку, — сказала она.

— Что именно? — спросила машина.

— Что-нибудь... живое.

Динамики ожили. Понеслось что-то ритмичное, глупое, танцевальное — то, что она любила в детстве.

Шарлотта закрыла глаза.

Машина везла её навстречу дню. Навстречу человеку, который, возможно, был её другом. Навстречу тому самому «живому», что ещё оставалось в её умирающем теле.

* * *

Красный Ламборгини остановился у входа в кафе с той идеальной точностью, которая бывает только у машин, управляемых автопилотом. Ни сантиметра лишнего — ровно у бордюра, ровно напротив двери.

Двигатель мягко затих.

— Прибыли, — сказал голос из динамиков. — Кафе «Миссис Пирожок». Приятного времяпрепровождения, хозяйка.

Шарлотта выдохнула, толкнула дверцу и вылезла наружу.

Стеклянная дверь кафе распахнулась, звякнув колокольчиком. В нос ударил запах свежей выпечки, корицы и чего-то сладкого — того самого, от чего у нормальных людей просыпается аппетит, а у неё сейчас просто слегка закружилась голова.

Несколько взглядов упёрлись в неё сразу.

Пожилая пара за угловым столиком — женщина с причёской «хала» и мужчина в клетчатой рубашке. Два подростка с рюкзаками, явно после школы. Бармен за стойкой, вытирающий стакан.

Все посмотрели на неё.

На лысую голову, повязанную косынкой. На бледную, почти прозрачную кожу. На худобу, которую не скрывала даже свободная футболка.

Шарлотта усмехнулась про себя.

«Да, ребята, насмотрелись. Живой труп пришёл кофе попить».

— Шарлотта! — раздалось справа.

Она повернула голову.

Буттон Мэш сидел за столиком у окна и махал рукой, как будто они не виделись сто лет. На нём была та же дурацкая кепка с пропеллером, что и в школе, и та же дурацкая улыбка, от которой уши загибались.

Шарлотта подошла, плюхнулась на стул напротив.

— Привет, — сказал Буттон. И тут же, без паузы, ляпнул: — Слушай, а ты очень хреново выглядишь.

Шарлотта подняла бровь.

— А ты ещё жирнее стал, чем при нашей последней встрече. Что жрёшь? Детей?

Буттон обиженно надул губы. На секунду — чисто по-детски, как в старые времена. А потом махнул рукой:

— Ладно, проехали. Давай заказывать?

Он подозвал официантку — молоденькую девчонку с хвостиком и вечно уставшим лицом.

— Мне, — начал Буттон, уткнувшись в меню, — бутерброд с соусом... э-э-э... курага?

Официантка моргнула.

— С соусом «курага»?

— Ну да, курага! Абрикос такой!

— Может, «ураган»? — подсказала Шарлотта, закатывая глаза. — Соус «Ураган»? Острый?

— А, точно! — Буттон хлопнул себя по лбу. — Ураган! Бутерброд с соусом ураган. И... — он покосился на Шарлоту, — может, тортик на двоих? Тут «Дружба» называется, с кремом и фруктами.

Шарлотта кивнула.

— Давай. И кофе.

— Мне колу, — добавил Буттон.

Официантка записала, ушла.

— Я заплачу, — сказала Шарлотта, доставая карту.

Буттон сделал вид, что возражает:

— Да ладно, я сам...

— Кончай. — Шарлотта положила карту на стол. — Ты же на это и рассчитывал, когда звал меня.

Буттон открыл рот, закрыл, потом улыбнулся — виновато, но честно.

— Ну... да.

— Вот и не возникай.

Принесли заказ быстро. Бутерброд — огромный, с мясом, сыром и зеленью, политый ярко-красным соусом. Тортик — маленький, но красивый, с кремовыми розочками и надписью «Дружба» шоколадом.

Ели молча. Вернее, Буттон молча уничтожал бутерброд, а Шарлотта ковырялась в тортике, отправляя в рот маленькие кусочки и тщательно пережёвывая. Есть не хотелось, но надо было — организм требовал хоть чего-то.

Когда тарелки опустели, Буттон откинулся на спинку стула, посмотрел на Шарлоту и спросил — как бы между прочим, невзначай:

— Слушай... а ты со Свити Белль общаешься?

Шарлотта допивала кофе.

— Бывает. А что?

— Ну... — Буттон заерзал. — Вы же дружили раньше. Может, знаешь, что она любит? Какие места, что делает по выходным?

Шарлотта поставила чашку. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Тебе зачем?

Буттон молчал. Отвёл глаза.

— А, — протянула Шарлотта. — Ясно всё.

Тишина повисла над столом. Где-то за соседним столиком засмеялись подростки, звякнула посуда, загудел кофемашиной бар.

— У тебя проблемы с ней? — спросила Шарлотта.

— Да, — выдохнул Буттон. — Ещё какие. Она меня постоянно отвергает. Я ей букеты присылаю — её сестра, эта... Рарити, злющая сука, все в мусорку выбрасывает!

— А может, это не она?

— НЕТ! — Буттон даже стукнул кулаком по столу. — Не может быть такого! Свити Белль не способна на такое! Ты же знаешь!

Шарлотта помолчала.

— Я знаю, на что она способна, — сказала она медленно. — Да, это не в её стиле. Может быть... Но... Хотя, какое но...

Она вздохнула.

— Нет. Она и правда не может такого сделать.

— Я ТАК И ЗНАЛ! — Буттон просиял. — А чем я Рарити мог не угодить?

Шарлотта посмотрела на него. На кепку с пропеллером. На выпирающий живот. На дешёвую футболку с пятном от соуса.

— Давай я как-нибудь помягче скажу, ладно? — начала она.

— Давай.

— Ты пиздец какой бедный. — Шарлотта загнула палец. — Жирный. — Второй палец. — У тебя кепка с пропеллером. — Третий.

Она развела руками.

— Без обид.

Буттон смотрел на неё. Обида мелькнула в глазах — и погасла. Он вдруг усмехнулся.

— Но ты всё равно захотела со мной встретиться.

Шарлотта кивнула.

— Так я умираю же. Это не считается. Я тоже... — она провела рукой по голове, по косынке, — лысая бабища, от которой уже землёй воняет. Так что мы квиты.

Она отодвинула чашку.

— Слушай, давай прогуляемся. Я не хочу валяться в кровати 24/7 и смотреть какую-то хуйню по телевизору.

Буттон встал, кивнул.

— Кстати о хуйне по телевизору, — сказал он, доставая бумажник. — Ты видела, что этот Тирек вытворяет?

— Слышала обрывками, — Шарлотта тоже поднялась. — А что?

— Оранжевый рейнджер, говорят, проиграла ему в силе. В прямом эфире.

Они вышли на улицу. Солнце припекало, по тротуару сновали прохожие, где-то лаяла собака. Обычный день.

— Ты же в курсе, — сказала Шарлотта, щурясь, — что оранжевый рейнджер — это Эпплджек?

Буттон замер на месте.

— Не верю нахуй.

— Да ты еблан, — Шарлотта покачала головой. — Они... ну, эти старшаки... Их вынудили отречься от силы. Передать её только достойному преемнику. Они отдали все кристаллы комиссару Шай.

— Комиссару? — переспросил Буттон, догоняя её.

— Ага. А потом Флаттершай, быть может, выпросила эти кристаллы назад. Потому что в ЦРУ работают властолюбивые ублюдки...

— Стоп-стоп-стоп. — Буттон схватил её за руку. — Ты откуда всё это знаешь?

Шарлотта остановилась. Посмотрела на него.

— Мне нехуй делать было в больничке, — сказала она просто. — Вот и строила теории. В интернете рылась, форумы читала, новости сопоставляла. Думаешь, сложно?

Она пошла дальше. Буттон потрусил рядом.

— Короче, — продолжала Шарлотта, — суть в чём? Они отказались от силы, а потом вернули её назад. Рарити могла сшить снаряжение и костюмы для их новой команды. И появились... — она сделала пальцами воздушные кавычки, — «Рейнджеры Справедливости». Я всё рассчитала.

— Ни хрена себе, — выдохнул Буттон. — А ты умная, оказывается.

— А ты только заметил?

Они прошли ещё немного в тишине. Потом Буттон спросил:

— Может, пройдёмся ещё? В парк, например?

Шарлотта кивнула.

— Я за. Меня этот разговор и сам утомил. Надо подышать.

Они свернули в сторону парка. Красный Ламборгини остался стоять у кафе, терпеливо дожидаясь хозяйку, которой, возможно, оставалось совсем немного.

Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке, по новостям, монстр по имени Тирек продолжал сеять хаос. А по аллее шли двое — лысая умирающая девочка и толстый парень в кепке с пропеллером, которые просто хотели побыть вместе, пока ещё есть время.

* * *

Парк кончился незаметно.

Сначала аллея, потом редкие деревья, потом вообще ничего — только серая лента тротуара, уходящая вдаль между частными домами. Район был старый, застройка ещё тех времён, когда тут селились рабочие с местного завода. Домишки вперемешку с гаражами, покосившиеся заборы, кое-где — огороды с торчащими из земли палками от помидоров.

Шарлотта шла и считала шаги.

Почему-то сегодня это помогало не думать. Раз, два, три, четыре — левой, правой, левой, правой. За сотней можно было выдохнуть. За двумя сотнями — почти забыть, что внутри что-то растёт и скоро лопнет.

— А если... — начал Буттон и замолчал.

Они прошли ещё метров пятьдесят.

— Если что? — не оборачиваясь, спросила Шарлотта.

— Если она не захочет?

— Кто?

— Свити Белль.

Шарлотта остановилась. Развернулась.

— Слушай, — сказала она. — Мы можем прямо сейчас к ней сходить. Я позвоню, скажу, что мы в районе. Она впустит. Мы потусим втроём. А потом я скажу, что мне надо — ну, не знаю, в магазин или ещё куда, — и оставлю вас вдвоём.

Буттон смотрел на неё круглыми глазами.

— Ты... ты серьёзно?

— А почему нет?

— Ну... — Буттон замялся. Он переступил с ноги на ногу, козырёк кепки с пропеллером жалобно скрипнул. — Не знаю. Вдруг она не захочет? Вдруг я ей не... ну...

— Не понравишься? — закончила Шарлотта. — Ты и так ей не нравишься. Хуже уже не будет.

Буттон обиженно надулся.

— Ты могла бы и помягче.

— Я уже мягче некуда. — Шарлотта развела руками. — Я тебе предлагаю реальный шанс, а ты мнёшься, как первоклассница перед доской. Давай, решайся.

Они пошли дальше. Буттон молчал, переваривал. Шарлотта снова считала шаги.

— А вдруг она прогонит? — спросил он через сто шагов.

— Прогонит — значит, прогонит. Будешь знать, что пытался.

— А вдруг её сестра дома?

— Рарити? — Шарлотта хмыкнула. — Рарити мы как-нибудь перетрём. Я с ней найду общий язык.

— Ты? — Буттон недоверчиво покосился. — Ты же её терпеть не можешь.

— Не люблю — да. Но ради дела — потерплю.

Ещё двести шагов. Буттон молчал, но по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, было видно — внутри у него всё кипит.

— А если...

— Буттон, — перебила Шарлотта. — Если ты сейчас скажешь «а если» ещё раз, я развернусь и уйду домой. И будешь потом всю жизнь жалеть, что не решился.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ладно, — выдохнул он. — Давай. Пошли.

Шарлотта улыбнулась.

— Молодец. А теперь...

Она осеклась.

Они вышли на пустырь.

Место было странное. Вроде бы жилой район, а тут — будто провал в реальности. Серая, вытоптанная земля, редкие кусты, и посреди всего этого — дом.

Старый. Ветхий. Такой старый, что, казалось, держится только на привычке.

Крыша была из шифера — старого, тёмно-серого, с проломами и зияющими дырами. Стены — бревенчатые, но брёвна почернели от времени, кое-где вывалились, оставляя чёрные провалы. Окна — заколочены досками, но доски тоже старые, трухлявые, кое-где отпали, и в дыры смотрела пустота.

— Что это за хрень? — спросил Буттон, останавливаясь.

Шарлотта смотрела на дом.

Что-то в нём было. Какое-то притяжение. Как будто он звал. Не словами — просто стоял и ждал.

— Интересно, — сказала она. — Кто тут живёт?

— Никто, — ответил Буттон. Голос у него дрогнул. — Тут, говорят, старик какой-то живёт. Уже много лет. Никто его не видел никогда. Типа призрака.

Шарлотта хмыкнула.

— Призрака?

— Ну, легенда такая. Дети из района рассказывают. Если подойти близко, он появляется и забирает...

Буттон замолчал.

— Что забирает? — спросила Шарлотта.

— Душу, — выдохнул Буттон. — Или что-то типа того.

Шарлотта смотрела на дом. Ветер шевелил сухую траву у крыльца. Где-то каркнула ворона.

— Бред, — сказала она.

И шагнула вперёд.

— Ты куда?! — Буттон дёрнулся за ней, но остановился у невидимой границы. — Шарлотта! Не ходи туда!

— Почему?

— Потому что... ну это же... страшно!

Шарлотта обернулась.

— Буттон, — сказала она. — Мне умирать через месяц. Может, даже раньше. Чего мне бояться? Призраков? Стариков? Да хуже, чем сейчас, уже не будет.

Она шагнула ещё раз.

— Если хочешь — иди за мной. Не хочешь — жди здесь. Я только гляну.

Буттон стоял на месте. Его кепка с пропеллером жалобно скрипела на ветру. Он смотрел то на Шарлоту, то на дом, то снова на Шарлоту.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— Знаю.

— Совсем ку-ку.

— Ага.

— Там правда может быть опасно!

— Мне терять нечего, Буттон.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом выдохнул, сжал кулаки и, пересилив себя, шагнул вперёд.

— Ладно, — сказал он. — Но если что — я тебя предупреждал.

Шарлотта улыбнулась.

— Предупреждал. Пошли.

Они пошли к дому. Ветер стих. Ворона замолчала. Тишина стала такой плотной, что казалось — её можно резать ножом.

Дом ждал.

* * *

Дверь поддалась с протяжным, жалобным скрипом — будто дом вздохнул, давно не видевший гостей.

Внутри было темно. Пыльные лучи света пробивались сквозь щели в заколоченных окнах, чертили на полу длинные полосы, в которых танцевали миллионы пылинок. Пахло деревом, старостью и чем-то ещё — сладковатым, пряным, чуть тревожным.

— Ни хрена себе, — выдохнул Буттон, оглядываясь.

Дом внутри не выглядел заброшенным. Совсем.

Пол был чисто выметен, половицы не скрипели под ногами. В углах не висела паутина, а на подоконниках не лежал слой пыли. Более того — в прихожей, куда они попали, стоял старый, но ухоженный комод, на нём — керосиновая лампа, а рядом висело зеркало в тяжёлой деревянной раме, не засилённое паутиной.

— Странно, — сказала Шарлотта. — Для заброшенного слишком чисто.

— Может, убирается кто? — предположил Буттон, но в его голосе не было уверенности.

— Осмотримся, — решила Шарлотта. — Ты на кухню, я в прихожую. Если что — кричи.

— А если ты что? — Буттон испуганно вытаращился.

— Или ты, или я. Кричать будем оба. Иди давай.

Буттон неохотно поплёлся направо, туда, где виднелся проём с остатками когда-то белой краски на косяке. Шарлотта повернула налево, в глубь прихожей.

Здесь было ещё больше мебели. Старый диван, накрытый пледом, этажерка с книгами в потёртых переплётах, тумбочка с проигрывателем — такими пользовались лет пятьдесят назад. И в углу, на отдельном столике, покрытом вышитой скатертью, стоял ОН.

Шарлотта остановилась как вкопанная.

Шар.

Не хрустальный, нет. Матовый, молочно-белый, с едва заметными прожилками, которые, казалось, двигались внутри, если долго смотреть. Он стоял на подставке из тёмного дерева, искусно вырезанной в виде переплетённых корней.

Шарлотта подошла ближе. Протянула руку, но не коснулась — что-то остановило.

Подставка. На ней табличка. Медная, потемневшая от времени, с выгравированной надписью:

«От любимого сына»

— Сын, значит, — пробормотала Шарлотта. — Интересно, чей?

Она наклонилась, вглядываясь в прожилки внутри шара. Они действительно двигались — медленно, лениво, как сонные змеи.

— Шарлотта! — раздалось откуда-то справа.

Она вздрогнула, обернулась. Голос был приглушён расстоянием, но панические нотки пробивались сквозь стены.

— Шарлотта!!!

— Иду, идиот! — крикнула она и быстро пошла на звук.

Буттон стоял в дверях кухни, прижимая руки к груди, и трясся.

— Там... там... — он тыкал пальцем внутрь.

— Что там?

— Чайник!

Шарлотта заглянула через его плечо.

Кухня была маленькой, но уютной. Печка, полка с посудой, стол, накрытый клеёнкой в цветочек. И на плите — самый обычный эмалированный чайник, синий, с белыми крапинками.

— Чайник, — повторила Шарлотта. — И что?

— Он... — Буттон сглотнул. — Я потрогал. Он горячий!

— Чего?

— Горячий, говорю! Только что кипятили! Понимаешь?

Шарлотта подошла к плите. Протянула руку. Коснулась металла.

Чайник был тёплым. Не обжигающе горячим, но вполне ощутимо — комнатной температурой здесь и не пахло. Кто-то включал его совсем недавно.

— Значит, старик тут, — сказала она задумчиво.

— Я же говорил! — затрясся Буттон. — Я же говорил — тут кто-то живёт! Пошли отсюда, Шарлотта, пока он не вернулся!

— Не кипи, — отмахнулась она. — Подумаешь, чайник горячий. Может, он автоматический.

— Автоматический?! В этом хламе?! Ты видела, какая тут мебель? Тут, наверное, и розеток нет!

Шарлотта не ответила. Она смотрела в коридор, откуда только что пришла.

— Там, — сказала она. — Шар. На подставке. И надпись «От любимого сына». Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что? — Буттон вылупился. — Какая надпись? Какой сын? Шарлотта, пошли отсюда!

— А если он...

Она не договорила.

Свет вспыхнул за их спинами.

Яркий, оранжевый — такой, что на секунду ослепил. Буттон взвизгнул и пригнулся. Шарлотта резко обернулась, заслоняясь рукой.

Шар в прихожей полыхал.

Прожилки внутри него задвигались быстро, бешено, как стая разъярённых змей. Свет пульсировал, нарастал, и вдруг — опал, оставив после себя только тёплое, призрачное сияние.

И в этом сиянии, прямо позади них, стоял ОН.

Старик был высоким. Не просто высоким — огромным, под самый потолок. Кожа — синяя, неестественная, с перламутровым отливом. Глаза — жёлтые, вертикальные, с узкими зрачками, как у козы.

На нём был длинный, тёмный балахон, расшитый странными символами, которые, казалось, шевелились, если смотреть краем глаза. Руки — длинные, с неестественно большими кистями — были вытянуть до самого пола.

И он смотрел на них.

С аппетитом.

Не со злостью, не с угрозой — с голодным, оценивающим интересом, как гурман смотрит на хорошо прожаренный стейк.

— О, — сказал старик. Голос у него был глубокий, мягкий, обволакивающий. — Гости.

Буттон застыл. Его рот открывался и закрывался беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Пропеллер на кепке жалобно скрипнул — и замер.

Шарлотта смотрела в жёлтые глаза. В них не было ничего человеческого. Вообще ничего. Там был только голод.

— Добрый вечер, — сказала она. И сама удивилась, как ровно прозвучал её голос. — Мы, кажется, не туда зашли. Извините.

Она схватила Буттона за руку и дёрнула к выходу.

Старик не двинулся с места. Но дверь, только что открытая, захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась труха.

— Куда же вы, — произнёс старик, и в его голосе послышалась усмешка. — Только пришли. А я так давно не видел молодых. И вкусных.

Он облизнулся.

Длинным, раздвоенным на конце языком.

Буттон всхлипнул и начал медленно оседать на пол. Шарлотта, не оборачиваясь, вцепилась в его куртку, удерживая на ногах.

— Чего вы хотите? — спросила она, глядя прямо в жёлтые глаза.

Старик улыбнулся.

В его улыбке было слишком много зубов. Острых, белых, явно не принадлежащих существу, которое должно было питаться чем-то обычным.

— Хочу? — переспросил он. — Я хочу поиграть.

Он шагнул вперёд.

Свет от шара погас, но не до конца — теперь он мерцал где-то в глубине, как далёкий маяк, как глаз, который смотрит из-под толщи воды.

Старик стоял в проёме, загораживая выход. Жёлтые глаза горели в полумраке, и от этого взгляда хотелось зажмуриться, спрятаться, исчезнуть.

Но Шарлотта смотрела в ответ.

— Во что? — спросила она. Голос не дрожал. Совсем.

Старик склонил голову набок — медленно, неестественно, будто у него не было позвонков.

— Прости?

— Вы сказали — поиграть. — Шарлотта шагнула вперёд, заслоняя собой Буттона. — Во что вы хотите поиграть?

Тишина повисла в воздухе, густая, как патока. А потом старик улыбнулся. Широко. Жутко.

— У вас шар для гадания, — продолжила Шарлотта, кивая в сторону мерцающего предмета. — Я права?

Старик проследил за её взглядом. Улыбка стала шире — насколько вообще могла стать шире на этом лице.

— А ты наблюдательна, мелюзга, — произнёс он. Голос тёк, как мёд, — слишком сладкий, слишком тягучий. — Шар... да, он красив, не правда ли? Но я им не гадаю. Я гадаю картами.

Он сделал паузу.

— Шар — это просто... украшение. Подарок.

— От сына? — спросила Шарлотта.

Старик замер. На секунду в его жёлтых глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес? — но тут же исчезло.

— Ты видела надпись. — Он шагнул ближе. Буттон всхлипнул и вцепился в руку Шарлоты. — Да. От любимого сына. Умная девочка. Это редкость в наши дни.

Он остановился в двух шагах. Теперь его можно было рассмотреть лучше. Синяя кожа, покрытая мелкими морщинами — или это были не морщины, а какие-то знаки? Длинные пальцы с непомерно большими суставами. И запах — сладковатый, пряный, с ноткой гнили.

— Как вас зовут? — спросила Шарлотта.

Старик склонился ниже. Так низко, что его лицо оказалось прямо напротив её лица.

— Можешь звать меня старик Грогар, — прошептал он. — Просто старик Грогар, мелюзга.

Он выпрямился, развёл руками, и в этом жесте было что-то театральное, почти клоунское.

— Я гадаю людям, — объявил он. — Предлагаю им выход из их самой худшей беды! Из той самой, что гложет по ночам, из той, от которой просыпаешься в холодном поту.

Его жёлтые глаза впились в Шарлоту.

— У тебя есть беда, девочка?

Буттон дёрнулся.

— Не слушай его, Шарлотта! — зашептал он отчаянно. — Это шарлатан! Лжец! Мошенник! Таких по телевизору показывают — разводят лохов на деньги!

Но Шарлотта не обернулась. Она смотрела в жёлтые глаза, и внутри у неё что-то щёлкало, как шестерёнки в часовом механизме.

— Есть, — сказала она. — Ещё какая.

Грогар подался вперёд.

— Да? И какая же?

— Я умираю, — сказала Шарлотта просто. — Опухоль уничтожает мой мозг, остался Месяц, может, меньше.

Грогар слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни радости — только внимательный, жадный интерес.

— Вы можете спасать людей от смерти? — спросила Шарлотта.

Наступила тишина. Длинная, тягучая, как резина.

А потом Грогар улыбнулся. Широко. Искренне. Так, будто ему подарили подарок на день рождения.

— Девочка, — сказал он. — Я этим промышляю уже не один год. Не одно десятилетие. Не один...

Он сделал паузу.

— ...век.

Он отступил в сторону, указывая длинной рукой в глубь дома, туда, где в полумраке угадывалась гостиная.

— Прошу. В мою обитель.

Буттон рванул Шарлоту назад.

— Шарлотта! — зашипел он. — Ты что, с ума сошла?! Ты видела его глаза?! Ты видела, какой он?! Это явный шарлатан! Предлагаю убраться отсюда, пока мы ещё живы!

Шарлотта посмотрела на него. На его перекошенное от страха лицо, на кепку с пропеллером, который дрожал, как осиновый лист.

— Буттон, — сказала она тихо. — Мне терять нечего.

— Как это нечего?! У тебя есть я! У тебя есть Карен! У тебя есть...

— Месяц, — перебила Шарлотта. — У меня есть месяц. Может, меньше. И я проведу его либо лёжа в кровати и глядя в потолок, либо...

Она повернулась к Грогару.

— Либо здесь.

Грогар смотрел на них с явным удовольствием. Как кот, который наблюдает за двумя мышатами, которые никак не могут решить, в какую нору бежать.

— Ну же, — позвал он. — Не бойтесь. Я не кусаюсь.

Он улыбнулся, обнажая слишком много острых зубов.

— Почти.

Шарлотта шагнула в гостиную. Буттон, пересилив себя, поплёлся за ней, вцепившись в её руку мёртвой хваткой.

Грогар закрыл дверь.

Свет от шара вспыхнул ярче, освещая комнату, стол, два стула и колоду карт, уже разложенную на зелёном сукне.

— Присаживайтесь, — сказал Грогар. — Игра начинается.

Тишина в гостиной стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Буттон Мэш стоял, вцепившись в руку Шарлоты, и смотрел на Грогара с ужасом, смешанным с вызовом. Его губы дрожали, но он нашёл в себе силы выкрикнуть:

— Шарлатан! Ты просто старый шарлатан! Таких, как ты, по телевизору показывают — разводят лохов на деньги, а потом...

Он не договорил.

Потому что Грогар улыбнулся.

И комнату наполнила музыка.

Она возникла из ниоткуда — из стен, из пола, из самого воздуха. Тяжёлая, ритмичная, с низкими басами, от которых вибрировали половицы. И где-то внутри этого ритма заиграл орган — тягучий, сладкий, как патока.

Грогар шагнул вперёд, и свет от шара вспыхнул ярче, высвечивая его фигуру. Синяя кожа мерцала, жёлтые глаза горели, а длинные пальцы щёлкнули — раз, другой, третий, отбивая ритм.

— Больше не дерзи мне, джентльмен! — пропел он, и голос его перекрыл музыку — глубокий, бархатный, обволакивающий. — Лучше ты меня обожай.

Он сделал пируэт — странный, неестественный для такого старого тела, но грациозный, как у кота.

— Ты сейчас в гостя-я-х у тени-и-и, — Грогар указал длинным пальцем на Буттона, и тот отшатнулся, — Я дружу с адом, так и зна-ай!

И вдруг стены отозвались.

Маски — те самые, что висели на стенах и казались просто украшением — открыли рты. Деревянные губы зашевелились, и хор голосов, низких, потусторонних, пророкотал в такт:

— Он дружит с адом, так и знай!

Буттон взвизгнул и прижался к Шарлоте. Та не шелохнулась — смотрела на Грогара во все глаза, и в её взгляде не было страха. Было жадное, голодное любопытство.

Грогар взмахнул рукой, будто дирижируя оркестром.

— Это эхо, джентльмены! — объявил он, и его голос снова стал обычным — разговорным, почти дружелюбным. — У нас это случается в Сатис Сити. Не обращайте внимания!

Он подошёл к старомодной кушетке, стоящей у стены, и хлопнул по ней ладонью.

— Сядьте на кушетку~у, — пропел он, и музыка снова набрала силу. — Есть для вас сюрпри~из!

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе материализовались карты — десятки, сотни карт, они кружились вокруг него, как разноцветные птицы.

— Прошу, расслабьтесь, ведь исполнить я смогу ваш любой капри~и~из!

Карты сложились в веер, и Грогар с поклоном протянул его Шарлоте.

— Посмотрите лучше~е! — пропел он, отступая к центру комнаты.

— Супермастер на посту~у!

Он щёлкнул пальцами, и карты вспыхнули — каждая на секунду засветилась, показывая изображения. Шарлотта успела увидеть корону, меч, весы и... череп.

— Я узнать хочу, что за душо~ой! — Грогар вдруг резко повернулся к Буттону, и его жёлтые глаза сверкнули.

— У тебя есть душа, Буттон?

Буттон открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— И добуду вам мечту~у! — закончил Грогар, взмахнув рукой, и карты исчезли, растворившись в воздухе.

Музыка стала громче, быстрее. Грогар закружился по комнате, его балахон развевался, и казалось, что он не идёт, а плывёт над полом.

— Рядом Вуду, будет худо, одолеть меня НЕЛЬЗЯ!!! — его голос взлетел до крещендо. — Ведь в царстве снов у меня друзья!

Маски на стенах снова открыли рты:

— Ведь в царстве снов у него друзья!

Грогар остановился прямо перед Шарлотой. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. От него пахло сладкими специями и чем-то древним.

— Кто карт язык понять суме~ел, — прошептал он, и это был почти шёпот, но музыка донесла его до каждого уголка комнаты, — для тех уже не существует предел.

Он выпрямился, развёл руки, и колода карт сама выпрыгнула из рукава, разложившись веером на столе.

— Из ка~арт, из ка~арт нужно три~и, — пропел Грогар, — пусть они предскажут, что вас ждёт впереди~и!

— Твою, друг мой, семью легко найти~и, — голос Грогара стал мягким, почти ласковым. — В твоём роду подряд все короли~и.

— Я сам королевских кровей, — выдавил он. — По моей маме.

Грогар рассмеялся — коротко, каркающе.

— Твой доход высо~ок, но дух упа~ал, — пропел он, и его палец ткнул Шарлоту в грудь. — Найди ты место, где будет не нужен капита~ал.

Он резко повернулся к Шарлоте. Его лицо изменилось — стало серьёзным, почти печальным.

Грогар щёлкнул пальцами, и три карты отделились от веера, повиснув в воздухе перед Шарлотой. Они медленно перевернулись одна за другой.

Первая карта.

На ней было огромное дерево. Денежное дерево — вместо листьев на ветвях висели купюры, золотые монеты, драгоценности. Но ствол дерева был увит корнями, которые сжимали человеческие черепа, и каждый череп смотрел пустыми глазницами в разные стороны.

— Богатство, — прокомментировал Грогар, и его голос стал тише, серьёзнее. — Большое богатство. Но посмотри внимательно, девочка. Ты видишь рядом хоть одну живую душу?

Шарлотта смотрела на черепа. На пустоту вокруг. На дерево, которое росло из мёртвой земли.

— Никого, — сказала она.

— Никого, — подтвердил Грогар.

Вторая карта вспыхнула, занимая место первой.

Это был рай. Зелёные холмы, радуги в небе, улыбающиеся лица. Но карта странно пульсировала, удлинялась, и вдруг из-за холмов показалась вереница — длинная, бесконечная вереница мужчин. Они шли в рай. Тысячи, десятки тысяч, они заполняли собой всё пространство, толкались, лезли вперёд, затаптывая друг друга.

— Видишь? — Грогар указал длинным пальцем. — Все хотят туда. Все мечтают. Рай — популярное место.

Шарлотта смотрела на толпу.

— А я?

Третья карта.

На ней была она. Шарлотта. Только другая — странная, с прозрачной кожей, с глазами, в которых не было света. Она стояла в раю — на тех самых зелёных холмах, под теми самыми радугами. Но вокруг неё была пустота. Люди обходили её стороной. Кто-то показывал пальцем. Кто-то отворачивался.

— Ты попадёшь в рай, девочка, — сказал Грогар. — Это я тебе обещаю. Но ты будешь там... — он сделал паузу, — ...самой чёрствой. Самой холодной. Самой одинокой из всех, кто когда-либо ступал на те холмы.

Шарлотта смотрела на карту. На себя — такую живую и такую мёртвую одновременно.

— Почему? — спросила она.

— Потому что ты заплатишь за вход тем, что делает людей людьми, — ответил Грогар. — Теплом. Эмпатией. Способностью любить. Всё это останется здесь.

— Зелень там, зелень сям, я твой вижу ра~ай! Я всё сказал, только путь судьбы не прогадай!

Музыка стихла почти до шёпота.

— Но ты будешь жить, — добавил Грогар. — Жить долго. Очень долго.

Шарлотта молчала.

— Месяц остался? — спросил Грогар тихо.

— Да, — сказала она. Голос не дрожал. — К сожалению, так.

Грогар кивнул. Щёлкнул пальцами, и три карты исчезли, сменившись одной. Она висела перед Шарлотой рубашкой вверх.

— Выбери из этих трёх, — сказал Грогар, протяну ей ещё 3 карты. — Это твой билет.

Шарлотта протянула руку. Коснулась карты.

Та перевернулась сама.

Пегас. Крылатый пони с развевающейся гривой, парящий над облаками.

Шарлотта смотрела на карту, и в её глазах загоралось что-то странное. Не страх. Не удивление. Почти узнавание.

Грогар улыбнулся.

— А теперь, — пропел он, и музыка снова взлетела к Буттону.

— На твой пример глупо тратить время зря~я~я!

— Ведь рулила вся семья~я~я, — пропел Грогар,

— Все решали — и мама, и сестрица, и братишка!

Он повернулся к Буттону. Тот стоял, вцепившись в спинку стула, и трясся.

Грогар щёлкнул пальцами, и перед Буттоном повисли три карты.

Первая перевернулась.

Буттон Мэш стоял на коленях, а вокруг него — его родственники. Мать, отец, какие-то тётки и дядьки. Они рвали его кепку. Разрывали её на части, выдирали клочья, топтали ногами. А Буттон смотрел на это с детской, беспомощной обидой.

Вторая карта.

— А если б женился, — голос Грогара сочился насмешкой, — помыкала б и жена~а!

На ней была Свити Белль. Только не та Свити Белль, которую знал Буттон. Огромная, жирная, с тройным подбородком, она сидела на нём верхом, и Буттон был расплющен под ней, как блин. Из-под её массы торчали только его руки и кепка с пропеллером.

Буттон зажмурился.

— Но мы окрутим судьбу! — загремел Грогар. — Как зна~ать?! Вдруг удастся изменить её и значимым ста~ать!

Третья карта вспыхнула ослепительно.

Буттон стоял на вершине горы. Он был накачан — мышцы перекатывались под кожей, грудь колесом. На нём был царский мундир — золото, бархат, эполеты. А рядом, прижимаясь к нему и сияя от счастья, стояла Свити Белль. Та самая. Настоящая. И она смотрела на него с любовью.

Буттон открыл рот.

— Это... это я?

— Если захочешь, — прошептал Грогар. — Если поможешь убедить её.

—Шарлотта, давай пойдём на это? —умоляюще посмотрел на неё Буттон

—Я итак хотела уже :/

Он протянул руку Шарлоте. Другую — Буттону.

— По рукам, вам везё~ёт! — пел он. — По рукам и по~олный вперё~ё~ёд!...... ДА~А~А!

Шарлотта не колебалась. Она вложила свою ладонь в его синюю руку.

Буттон Мэш сделал то же самое, но пожал её очень быстро обеими руками.

— ВЫ ГОТОВЫ?! — закричал Грогар.

И маски на стенах ответили:

— Вы готовы!

— ВЫ ГОТОВЫ?! — повторил Грогар.

Музыка взорвалась. Свет от шара стал невыносимо ярким.

— Трансформационно! — пел Грогар.

— Трансформационно! — вторили маски.

— Реформационно! — его голос перекрывал грохот.

— Реформационно! — гудели стены.

— Перевоплощенье века! — Грогар взмахнул рукой, и Шарлоту подняло в воздух. — ОЩУЩЕ~Е~ЕНЬЕ...... измены, ЗАМЕНЫ, и щё~ёки горя~ят!

Шарлотта парила над полом, и её тело начало меняться. Серая шёрстка проступила на коже, из спины рванулись крылья, грива удлинилась, изменила цвет...

— Но вам назад нельзя~я~я! — голос Грогара звучал отовсюду. — Есть претензии?! — не ко мне~е!

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе открылся портал. Зелёный, манящий, пульсирующий.

— По~о~омни, под землё~ё~ёй у меня друзья~я~я! — пропел Грогар, и в его голосе звучало торжество.

— Нашла что хотела!

— Потеряла что имела!

*Грогар разразился истерически смехом, настолько громким, что у него из головы выросли рога.

Портал схлопнулся, проглотив Шарлоту.

Тишина.

Грогар стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Потом повернулся к Буттону.

— Ну, — сказал он обычным голосом. — Остались только мы с тобой.

Буттон попятился к двери.

— Не подходи... не подходи ко мне...

Грогар опять рассмеялся. Длинная рука нырнула в складки балахона и извлекла странный предмет. Стрела. Необычная, с наконечником, который пульсировал тёмной энергией.

— Ты помог мне, Буттон, — сказал Грогар, приближаясь. — Ты привёл её сюда. Ты заслужил награду.

— Н-награду?

— Конечно.

Грогар поднёс стрелу к груди Буттона. Легко, почти нежно коснулся.

— Теперь Свити Белль будет твоей. Навсегда.

Стрела вспыхнула — и вошла в тело Буттона, не оставив раны. Буттон дёрнулся, выгнулся дугой — и замер.

Его глаза открылись.

Они были пустыми.

— Иди, — сказал Грогар. — Иди и забери то, что тебе обещано.

Буттон кивнул. Медленно, как сомнамбула, двинулся к выходу.

Грогар проводил его взглядом.

— Отличный денёк! — сказал он пустоте.

— Отличная сделка! Так..... Тирек должен скоро зайти! Нужно подготовить еду.... Чёрт, мог зажарить того ребёнка ему на завтрак, но хотя..... Ладно, он заслужил любовь за помощь.

В комнате за его спиной, в углу, продолжал мерцать шар. Подарок от любимого сына.

Тот самый, который только что отправил умирающую девочку в рай. Или в каменный ад.

* * *

Сознание возвращалось медленно — как вода, просачивающаяся сквозь песок.

Сначала была темнота. Потом — звуки. Птицы. Странные, незнакомые, с переливами, каких она никогда не слышала. Ветер — мягкий, тёплый, пахнущий цветами и ещё чем-то сладким, приторным, как сахарная вата.

Потом — свет.

Шарлотта открыла глаза.

Небо над ней было... неправильным. Слишком ярким. Слишком цветным. По нему плыли облака — не серые, не белые, а розоватые, с золотыми краями. И радуга. Не одна — несколько, они пересекались, расходились, висели в воздухе, как забытые кем-то ленты.

— Где... — прошептала она и села.

Голова закружилась, но не сильно — так, чуть-чуть, как после долгого сна. Она помотала ей, прогоняя туман, и огляделась.

Холм.

Она сидела на холме, поросшем мягкой, изумрудно-зелёной травой. Вокруг — полевые цветы, каких она тоже никогда не видела: синие, фиолетовые, с длинными стеблями и крупными бутонами, которые, кажется, слегка светились.

А внизу, в долине, раскинулся городок.

Маленький, уютный, игрушечный. Домики с разноцветными крышами — красными, жёлтыми, синими — стояли вдоль извилистых улочек. Где-то виднелась рыночная площадь с фонтаном. Где-то — ветряная мельница с разноцветными лопастями.

И в центре всего этого, на отдельном холме, сиял замок.

Он был... невероятным. Хрустальным. Прозрачные стены переливались на солнце всеми цветами радуги, шпили уходили в небо, и от него исходило такое сияние, что хотелось зажмуриться. Но Шарлотта не жмурилась. Она смотрела, открыв рот, и не могла отвести взгляд.

— Это... это что? — выдохнула она.

Поодаль от замка, чуть ниже по склону, стояло другое здание. Большое, приземистое, с колоннами и широкой лестницей. Оно чем-то напоминало школу — ту самую, из её человеческой жизни. Только здесь всё было ярче, сказочнее, ненастоящее.

— Школа, — прошептала Шарлотта. — Тут есть школа.

И тут она опустила взгляд на свои руки.

Рук не было.

Были... копыта.

Серые, с тёмными копытцами, они торчали из рукавов какой-то странной одежды — лёгкой, будто сшитой из лепестков. Она поднесла их к лицу, повертела, не веря своим глазам. Копыта. Настоящие. С копытцами и шёрсткой.

А потом она почувствовала спину.

Что-то тяжёлое, но невесомое одновременно. Что-то, что шевелилось, двигалось, жило своей жизнью.

Шарлотта обернулась — насколько вообще можно обернуться, сидя на холме, — и увидела их.

Крылья.

Большие, перламутрово-серые, с переливающимися перьями, они торчали у неё за спиной, как у... как у...

— А-А-А-А-А-А!!! — закричала она.

Крик вырвался сам, без спроса. Высокий, визгливый, совершенно нечеловеческий. От него вспорхнули птицы в ближайших кустах, а крылья за спиной дёрнулись и расправились сами собой, толкнув воздух.

Шарлотта замолчала так же резко, как начала.

— Тихо, — сказала она себе вслух. — Тихо, дура. Не ори.

Голос был... странным. Тоже нечеловеческим — выше, тоньше, с какими-то певучими нотками. Но это был её голос. Она узнавала интонации, манеру говорить. Это была она.

— Старик, — прошипела Шарлотта, глядя в небо. — Как же его звали..... чтоб тебя... Ты обещал рай. Ты обещал, что я буду жить.

Она обвела взглядом холм, городок, замок, радуги.

— Это рай? — спросила она вслух. — Это... это чёртов рай для пони?

Никто не ответил.

Только ветер шевелил траву, да где-то вдалеке звенели колокольчики.

Шарлотта сидела на холме, с копытами вместо рук, с крыльями за спиной, и пыталась переварить реальность. А реальность не переваривалась.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Значит, так. Ты меня не обманул, Грогар. Ты просто... не всё сказал. Как обычно и поступают шарлатаны.

Она встала. На четырёх ногах. Это было странно — держать равновесие, когда ты всегда ходил на двух. Она покачнулась, чуть не упала, взмахнула крыльями — и замерла, удивлённая тем, что это помогло.

— Крылья, — пробормотала она. — У меня крылья. Я теперь... пегас? Летающая лошадь?

Она фыркнула — и сама удивилась, что умеет фыркать.

— Бред. Полный бред. Но...

Она посмотрела вниз, на городок. На замок. На школу.

— Но надо идти. Надо понять, куда я попала. И что мне теперь делать.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Пошла вниз по склону, туда, где сиял хрустальный замок.

Туда, куда вело её сердце.

Или просто туда, где был виден хоть какой-то признак жизни.

Шаг. Ещё шаг. Крылья за спиной подрагивали, привыкая к движению. Копыта ступали по траве мягко, почти бесшумно.

Впереди ждал новый мир.

Позади осталась старая жизнь.

Шарлотта, теперь уже почти Коузи Глоу, шла навстречу своей судьбе.

И даже не подозревала, что эта судьба будет длиться годы. Что она встретит здесь друзей и врагов. Что станет злодейкой. Что попадёт в камень. Что выйдет из камня. Что снова начнёт умирать.

Но это всё будет потом.

А сейчас — просто шаг.

Ещё один.

И ещё.