Пуховое чудо Фимы (джен)

Тьма. Не просто отсутствие света. Плотная, вязкая, живая субстанция, пропитанная запахами сырой земли, гниющих досок и крысиной жизнью. Ефимия Петровна замерла, прижавшись спиной к холодным камням подвала, едва успев отползти от зияющего лаза в стене чулана. Её сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всему спящему дому. Звон в ушах, на мгновение отступивший в чулане, вернулся с удвоенной силой, сливаясь с гулом крови в висках. Она заставила себя дышать. Тише. Глубже. Контроль над страхом. Контроль над телом.

Подвал был чуть больше чулана, но не менее мрачным. Сводчатый потолок, груды непонятного хлама, сливающиеся с тенями, и где-то в углу — тихое шуршание. Крысы. Страх перед ними, животный, древний, скрутил желудок. Но Фима вспомнила свой единственный козырь: смекалку. Крысы не только враги. Они могут быть... отвлечением.

Она осторожно, на цыпочках (босиком — башмаки остались в чулане, ноги обжигало от холода и острых камушков), двинулась вдоль стены. Пальцы скользили по шершавому камню, выискивая выход. Память выдавала карту усадьбы: подвал под кухней. Значит, наружу должен быть лаз для слуг или хотя бы вентиляция. Ищи. Быстро.

Страх погони был постоянным фоном. Каждую секунду она ждала дикого рёва Агаты, топота сапог Оттона, лязга засова над головой. Нашли пустой чулан. Начали искать. Время текло как вязкая патока, заставляя замирать при малейшем шорохе.

Её пальцы наткнулись на грубую деревянную дверцу, низкую, забитую почти до конца. Доски были старые. Обломок косы! Он был тут, у сарая! Но сарай — снаружи. Отчаяние сжало горло. Нет. Используй то, что есть. Она вцепилась пальцами в щель между досок. Мышцы рук, закалённые неделей тайных тренировок и отчаянием, напряглись до хруста. Гвозди скрипели, ржавчина осыпалась. Одна доска поддалась, затем вторая. Узкий лаз. За ним — холодный ночной воздух и... звёзды. Свобода пахла навозом и мокрой травой. Она была за сараем, в самом глухом углу усадьбы!

План рухнул. Не через окно каморки и крышу. Через подвал. Прямо к забору. Но это был шанс. Ближайший путь к свободе. И к её тайникам — у сарая! Она проскользнула в лаз, как змея, оцарапав плечо и бок о торчащие гвозди. Холод ночного воздуха обжёг лёгкие. Она прижалась к мокрым от росы брёвнам сарая, сливаясь с тенью. Глаза, привыкшие к абсолютной тьме, выхватывали силуэты: забор в пяти шагах, тёмный силуэт дома, конюшня вдалеке. И — фигура. Молчаливый Йохан? Курил у конюшни? Или сторож?

Она замерла, вжавшись в стену. Тёмная фигура, что-то держа, в руке двинулась в её сторону. Девушка охватила паника. Бежать! Но ноги словно приросли к земле.

Тёмная фигура приблизилась и в слабом свете убывающей луны она опознала конюха.

— Йохан?.. — голос прошелестел едва слышно

— Тссшшш… — шипение в ответ.

Ей в руку буквально впихнули узел с чем-то, и пару башмаков.

— Иди. Ты должна жить. Эта тебя изведёт. Сгубит.

— Почему?.. — вопрос сорвался сам по себе против разума.

— Потому что так хорошо. Уходи. Там… тебе хватит. Ты сможешь.

— А ты?..

— Я… сквитаюсь. За мастера Лайема. Это место — место боли и горя. Сделай своё. Иди. Прощай.

Сильные руки обняли её, на мгновение прижали к пропахшей дымом, лошадьми и табаком жилетке и, отстранив, развернули и подтолкнули прочь.

Фима по инерции сделала несколько шагов, когда за её спиной раздались шаги — в противоположную сторону. Потом раздался шорох, словно Йохан поднял что-то с земли. Потом громко звякнули словно камушки о жестяное ведро — и собаки сперва заворчали, а потом зашлись истеричным лаем.

Разум сработал мгновенно — она сорвалась с места, устремляясь к сараю, не выпуская из рук прощального дара. Возле строения она упала на колени, переложив узел в руку к башмакам, второй лихорадочно шаря вокруг. Пальцы, дрожащие от холода и адреналина, нащупали в укромной щели у основания обломок косы. Она сунула его за пояс грубой юбки, узел и башмаки ухватила крепче. Дальше — забор.

Тот самый, в задней части, старый и невысокий. И — крысиный подкоп! Она заметила его неделю назад — узкий лаз под досками, скрытый бурьяном. Отчаяние Алфимии (бежать, бежать куда угодно!) слилось со смекалкой Фимы (кратчайший безопасный путь!). Она

лихорадочно ощупала доски, находя самую трухлявую и отдирая ее, делая лаз, куда с некоторым усилием, но протиснулась бы.

Буквально обдираясь о соседние, девушка вывернулась через образовавшуюся щель, и прислонилась к забору, переводя дух. Наконец она была снаружи. За границей усадьбы. В диком поле, пахнущем полынью и ночной сыростью.

Свобода.

Она ударила в лицо холодным ветром. И страх. Чистый, неразбавленный страх неизвестности и погони. Она вскочила и побежала. Не по дороге — в темноту, через кочки, колючие кусты, в сторону далёких, тёмных холмов, что были на её карте — к «Козьим Скалам». Бежала, спотыкаясь, задыхаясь, прижимая к груди жалкий узелок — весь её мир. Звон в ушах слился с шумом крови и её собственным прерывистым дыханием. Беги. Беги или умри.

Погоня. Она началась не сразу. Сначала — лай собак, ставший яростнее. Потом — приглушённые крики из дома. «Стой! Держи!» — донеслось сквозь ветер. Голос Оттона. Потом — дикий, нечеловеческий вопль Агаты: «ВЕШАТЬ ЕЕ!!! ВЕШАТЬ ВОРОВКУ!!!» Звук выстрела (кажется, это Оттон решил попытаться подстрелить её из старинного ружья) прорезал ночь где-то далеко позади. Фима вскрикнула от ужаса, споткнулась о корень и рухнула лицом вниз в колючую траву.

Узел и башмаки отлетели в сторону, а от удара о землю выбило воздух из лёгких.

Всё. Конец. Это — конец. Она уже была готова остаться здесь — в этой траве и лесу.

Сдаться и умереть.

«Встань.»

Властный. Привыкший приказывать и отдавать команды и указания голос прозвучал внутри, наполняя хрупкое тело девушки. Этот голос…

Голос Ефимии Петровны. Голос женщины, видевшей падающие бомбы и поднимавшейся из руин.

«Встань и соберись. Умереть ты успеешь всегда».

Она впилась пальцами в землю. Поднялась — на четвереньки, так было проще оставаться незамеченной, пошарила вокруг, нашла узел и башмаки. Стиснула их в пальцах. И — пригибаясь, таясь за кустами и деревьями, поспешила дальше.

К горкам. К холмам. К надежде. Она использовала рельеф: нырнула в неглубокий овраг, петляла между кустов, стараясь не оставлять прямого следа. Смекалка Фимы — идти по каменистым участкам, где не видно следов, переходить ручьи, чтобы сбить собак со следа, — и отчаяние Алфимии придавали сил, когда ноги подкашивались, а лёгкие горели.

Холод пробирал до костей. Лёгкая одежда промокла от росы и пота. Каждый шаг отзывался болью в разбитых коленях и ладонях, в ноющих от бега мышцах. Но она бежала. Ориентировалась по едва видным звёздам — в памяти всплыли какие-то уроки, что давали её предшественнице: Сиянница — и на три пальца правее, там будет северо-запад.

Заметив смутную громаду силуэта далёкой мельницы, едва черневшей на фоне чуть светлеющего неба, поспешила в ту сторону. Она теряла счёт времени, теряла ощущение тела. Бежала на автомате, ведомая инстинктом и стальной волей.

Крики и лай стихли. Либо потеряли след, либо решили, что она не стоит погони до утра. Но Фима не останавливалась. Страх гнал её вперёд. Она знала: рассвет выдаст её. Нужно уйти как можно дальше. Скрыться. Исчезнуть.

Когда первые бледные полосы зари начали разливаться по восточному небу, окрашивая холмы в призрачные серо-синие тона, Фима рухнула под сенью огромного, кривого дуба на краю леса. Она забилась в корни, прикрытые папоротником, дрожа всем телом от холода, истощения и остаточного адреналина. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Громовой грохот крови в ушах от заходящегося сердца стих, сменившись оглушительной тишиной, нарушаемой лишь её хриплым дыханием и щебетом первых птиц.

Она огляделась. Незнакомый мир. Чужой. Алфимия в прошлом редко ходила так много пешком, чаще каталась в возке или карете — потом был каторжный труд под недреманным оком Агаты.

Холмы, поросшие лесом и кустарником. Где-то внизу — лента дороги. Где-то впереди — её горы. До них ещё идти и идти. У неё — разодранная одежда, окровавленные руки и колени, сбитые босые ноги, узел, что дал ей Йохан на прощание, и башмаки. И обломок косы за поясом. Оружие и инструмент.

Страх не ушёл. Он сжался холодным комком под сердцем. Страх перед голодом, перед холодом, перед диким зверем, перед погоней, которая может возобновиться с рассветом. Страх перед неизвестностью.

Но она была свободна.

Фима вытянула уставшие ноги, поморщившись от саднящей боли в ступнях и коленях. В слабом свете зарождающегося утра она смогла оценить уровень катастрофы. Что ж… придётся заняться экстренной помощью самой себе.

Собравшись с силами, и ухватив ценные вещи — узел и башмаки — поковыляла в сторону увиденного неподалёку овражка, там вроде что-то булькало и шелестело.

И верно — съехав вниз на попе, увидела крошечный ручеёк, обрадовавший её больше любых сокровищ. Вода! Чистая весьма относительно, но вода!

Пройдя немного по течению, нашла поросший мхом валун и села на него, опустив израненные ноги в воду. Стало легче. И занялась осмотром содержимого узла.

А открыв его, испытала чувство глубокой и горячей благодарности к нелюдимому и молчаливому конюху. Две пары чулок или носков, поношенных, но ещё вполне крепких, полосы полотна, крохотный горшочек с чем-то, что пахло травами и дёгтем, тряпица с солью, несколько свёртков с сухарями, вяленым мясом и чем-то ещё, луковица, огниво с кремнём и трутом, и — она улыбнулась — кожаный мешочек, в котором что-то позвякивало.

Растянув завязки, она высыпала содержимое на ладонь и ахнула. Да, может для Агаты или Оттона это были б гроши и мелочь. Но для неё — целое состояние. Кучка медяков и несколько серебрушек. Значит она хоть сможет купить одежду потеплее!

Ноги между тем даже чуть онемели, и Фима, наклонившись, стянула подранные чулки — но выкидывать не стала (незачем оставлять след!), а, отжав, прибрала. Потом заштопает! Смыв грязь и кровь, обтёрла подолом и осмотрела. Печальное зрелище, но поправимое.

Повторив со второй ногой, занялась лечением — смазала странной, немного щиплющей мазью ноги, замотала полотном, натянула сверху носки, и сверху — башмаки. Те были великоваты, так что поверх всего этого сели хорошо.

Что ж, теперь можно поесть.

Полоска вяленого мяса, жёсткого, солёного, сухарь, и вода из ручья. Царский пир! Но у этой немудрящей еды был самый сладкий вкус — вкус свободы.

Она посмотрела на розовеющий восток. На тёмную гряду гор вдалеке. Козьи Скалы. Её цель. Её единственный шанс.

— Ну что ж, — прошептала она хрипло, глотая крошку сухаря. — Начнём.

Фима осторожно спустила ноги с валуна, становясь на них. Неприятно, но терпимо. Надо найти укрытие. И хоть немного поспать.

Выбравшись из оврага, поковыляла, присматриваясь к возможным укрытиям от людей и зверья.

И удача ей улыбнулась — огромный раскидистый дуб, и в нём, довольно высоко от земли зияло дупло, где могла уместиться даже она. В детстве Ефимии Петровны она лазила по деревьям, хорошо б вернуть этот навык…

Оценивающе посмотрев на дерево, и поудобнее укрепив на руке узел, она решительно полезла наверх. Это было непросто — нетренированное и непривычное тело Алфимии соскальзывало и было очень негибким. Но у неё получилось. Дупло оказалось довольно большим, сухим, в нём немного пахло птицами, но соседей не оказалось. Прекрасно!

Она подтянула колени к груди, стараясь согреться, и прислушалась к пробуждающемуся лесу. К новым звукам, смешивающимися с её дыханием и стуком сердца.

Шелест листьев. Пение птиц. Звуки дороги. Долгой, страшной, трудной, но её дороги. Она закрыла глаза, чтобы набраться сил. Побег в тьму окончен. Начинался путь сквозь ад к горному рассвету. И она была готова идти.

Свернувшись клубком на какой-то трухе, и обхватив узел с драгоценными припасами, она заснула.