Вальс проклятых (гет)

Москва, старые интеллигентские дачи, наши дни.

К утру ударил легкий морозец. Тонкий ледок крошится по краям луж, а на влажном асфальте расползаются чистые, хрупкие прожилки инея. Мерит греет руки в карманах, наблюдая, как ее дыхание превращается в пар. Разве в этих широтах уже так холодно?

Холод пробирается не только сквозь куртку. Он пробирает глубже — сквозь века памяти, напоминая о других зимах на других землях. Она всегда чувствовала себя чужой. Всегда не вовремя.

Честности ради, к жаре она предрасположена больше, чем к холоду, но никогда об этом не скажет. Лучше что-нибудь поджечь и согреться у костра.

Дача, как она выясняет, подойдя ближе, закрыта на реставрацию. Похоже, кто-то хочет сделать из нее музей. Или сама магия защищается от непрошенных зевак. Сад выглядит унылым и запущенным. Не все листья облетели, но ветви скрючены временем и болезнями. Внутри Мерит Тоска тихо всхлипывает, созерцая эту бренность. Вот так жили люди, ждали гостей, пили чай на веранде, смеялись и пели под гитару… А теперь лишь облупившаяся краска да скорченные вишни.

Сэй-ти уже поднялся на крыльцо и вскрывает некрепкий замок. Мерит спешит за ним. Ей чудится, что он хочет все здесь переиначить под свой лад, не допустив ее магии. Но его мир мертв и бездушен, ее — живет и страдает. Гнев недовольно ворочается внутри, стремясь вырваться наружу и броситься на Сэй-ти. “Пусти, пусти меня!” — и голос его напоминает предупреждающее ворчание сторожевой собаки. Мерит “натягивает” узду. Еще не время.

Внутри тихо, пыльно. Пахнет деревом, старой бумагой, пылью диванной обивки. После полного боли воя сгоревшего особняка и изломанного страдания института психиатрии здесь словно и нечего искать.

На стене в коридоре развешены черно-белые фотографии. Красивые лица. Где-то явно специально рассаженные, принаряженные, расчесанные люди улыбаются в камеру. На некоторых — сама жизнь. Смеющийся мальчик толкает девочку с косичками в речку во время купания. Подросток спустил одну ногу с велосипеда. Бабуля в платочке разливает чай из самовара. Внутри Мерит Зависть издает долгий, низкий стон. Вот он — срез простой жизни. Счастливые лица, пыльный сервиз за стеклом, кружевные салфетки. Идиллия, прекрасная в своей обыденности. То, о чем она всегда томилась и чего никогда не могла коснуться.

Мерит протягивает руку, чтобы коснуться стекла над смеющейся девочкой, но останавливается. Это не просто память. Это ловушка. Музейная диорама счастья, которая засасывает внутрь и не отпускает. Ее собственная Зависть — лишь подтверждение эффективности приманки. Ярость дремлет. Тоска тихо плачет, и ее всхлипы отзываются спазмами в груди. Сэй-ти рядом напряжен.

— Часы... их тиканье рассыпается на несвязные щелчки. Семантика текста распадается. Буквы есть, смысла нет, — в голосе впервые за все это время звучит неуверенность.

Мерит поднимает глаза. Стрелки часов с кукушкой на кухне то бешено крутятся, то замирают в случайных позициях. На столе лежит газета — буквы есть, но слова не складываются, смысл рассыпается. Взгляд Мерит мечется по до боли уютной комнате. Куда дальше? Эта дверь... она уже была за ней? Мерит смотрит на Сэй-ти и понимает, что не помнит, за что его ненавидит. Но ужас не проталкивается сквозь пелену наползающего забвения. В памяти отчетливо встают его глаза на фоне буйной растительности берегов Нила, словно эта картина реальнее советской дачи. Боль не приходит, лишь пустота, которая ужаснее смерти.

Вокруг книжные шкафы и сплошные корешки книг. Глубокое продавленное кресло и большой стол. Кабинет? Как они сюда пришли?

— Память гаснет, — произносит Мерит. И внутри себя слышит лишь тишину. Демоны спят.

— Наши воспоминания привязаны друг к другу. Симбиоз. Дай мне твое самое стойкое воспоминание. Обо мне. Я дам свое. Создадим петлю обратной связи, которая не даст «нам» распасться.

Голос Сэй-ти холодный и четкий на несколько мгновений разгоняет дурман. Мерит с трудом вылавливает в мутной воде памяти то, что они вместе недавно вспоминали в квартире Хранителя. 1513 год, он мог убить ее, но отпустил. Мерит, стиснув зубы, концентрируется. Она не «вспоминает» — она вырывает из себя клубок живой, не переваренной боли, обернутый в шелк того мгновения. Это не образ, а сама сущность воспоминания, заряженная энергией ее демонов.

Темный, клубящийся сгусток зависает между ними. Сэй-ти, бледнея, в ответ выпускает не просто воспоминание, а оттиск своей печати — холодную, идеальную геометрическую форму, вытравленную на ткани его души. Ее темный ком оказывается заключен в его золотую решетку. Сэй-ти дополняет его своей золотой решеткой. Мерит чувствует его ужас, словно собственный, как он смотрел в ее полные боли глаза и видел не ведьму, а женщину, ту же, что в Египте тысячи лет назад.

Объединение настолько ошеломляюще откровенно, что бьет откатом их обоих. Мерит пугающе ясно видит перед собой Сэй-ти, не врага, а усталого человека, привязанного с ней к одному якорю без права на свободу. Она точно знает, что он в этот момент также видит ее насквозь. Стыд поднимается в ней удушающей волной.

Но это мучительное обнажение душ срабатывает. Их "я" кристаллизуются, память со щелчком встает на место. Высвободившаяся энергия взрывается, словно вырываясь из перегретого котла, и кабинет на миг погружается в темноту. А когда свет возвращается, перед Мерит и Сэй-ти уже разворачивается проекция — воспоминание старой дачи.

Одержимый молодой ученый в этом же самом кабинете завершает свой эксперимент. Он возбужден почти совершенным открытием. Волосы потрескивают от нагнетаемой магии, которой “доктор В.” очевидно не управляет.

— Нужно еще чуть силы дуализма… И изначальная война проявит себя… Египетские жрецы описали… — бормочет экспериментатор, но явно не видит зрителей.

Из его колбы вырывается клубок тьмы, в котором сверкают золотые нити. Ученый пытается загнать его обратно, ужас отпечатывается на его лице. Но он сам не знал, с чем связался. Магия лишь растет, заполняет собой больше пространства. Она охватывает “доктора В.”.

— ДВА... ВЫ... ВАША ВОЙНА... ЗАВОДИТ МЕХАНИЗМ... — выкрикивает он в последнем, мучительном прозрении.

Звук сухой, высокий — точно лед под ногой. Это трескается его череп. За ним — влажный, чавкающий хруст, а потом тишина, густая и липкая, как сироп. Сияющая абстракция, которую он вызвал, поглощает тело, не оставляя почти ничего. Лишь маленький осколок хрусталя остается у стены. И дача, словно живой организм, с омерзительным чавканьем, медленно втягивает его в складку между двумя полосками голубых обоев. Проекция гаснет, сменяясь оглушительной тишиной.

Взгляд Мерит встречается со взглядом Сэй-ти, и понимание молнией прошивает пространство между ними. Этот несчастный дурак не создал аномалию. Он наткнулся на нее, как на мину. Его «эксперимент» — лишь слабый отголосок их вечной связи. Их война резонирует в реальности, как камертон, и раскалывает ее в самых слабых точках. Они не причина, но катализатор глобального кризиса. Где еще могло такое прорваться? Да где угодно!

Мерит трясет головой, чтобы отвлечься. Память больше не утекает, но в доме есть что-то еще. Тоска натягивает поводья, и Мерит послушно подходит к письменному столу. В ящике лежит книга по древнеегипетской мифологии. Она наугад раскрывает ее — и замирает. На вклеенной пожелтевшей странице — знакомые иероглифы. Стихотворение. Тот самый мотив, который она напевала ему во время их запретных свиданий на берегу Нила, готовый сорваться с губ и сейчас. Память бьет током острой, запретной нежности. Это удар ниже пояса — коварный, точный и потому особенно унизительный. Где-то в глубине Ярость шипит от оскорбления, а Зависть визжит от восторга. Сама Мерит чувствует, как по спине бегут мурашки от ностальгии по тому, чего больше не существует даже в теории.

Мерит вздрагивает. Уж лучше ненависть, чем это. Она отбрасывает книгу, словно ядовитую змею, делает шаг назад и спотыкается.

Упасть ей не дает твердая прохладная рука Сэй-ти, прочно держащая ее за запястье. Мерит выпрямляется и с удивлением глядит на этот контакт. Жрец и сам выглядит удивленным. Он медленно, словно мышцы его не слушаются, разжимает пальцы. На ее запястье остается след золотых нитей, на его ладони — пепел ее магии.

Не в силах снова посмотреть на него, Мерит спешит уйти из этого дома. И слышит тяжелые шаги у себя за спиной. Холодный воздух улицы остужает разгоряченное лицо. Одинокий луч прорывается сквозь пелену октябрьских туч и замирает на кончике ее носа.

— Данные... — голос Сэй-ти срывается, и он прочищает горло. — Полученные данные указывают на системную ошибку. Нашу.

— Переведи, — Мерит сжимает запястье с золотым следом, но все еще не может на него посмотреть.

— Нам нужно договориться. О целях. Методах. Границах. Иначе наш следующий «успех» может создать не сгусток, а... полноценный разлом, — перефразирует Сэй-ти.

— Договориться. Мы-то? Где? В твоей стерильной коробке? В моем несуществующем доме? — горько усмехается Мерит.

— Знаю я одно кафе. Там отвратительный кофе, поэтому мало людей.

— Веди.

Мерит идет следом за Сэй-ти. В такси вместе с ним она никак не может оторваться от золотых прожилок под кожей, которые обходят стороной ее демоны. След отзывается несильной, почти приятной болью — четким напоминанием о том, кто она и о том, кто он.

И вдруг — на миг — золотые прожилки под ее кожей темнеют, становятся серыми и мертвыми, будто выгорая изнутри. Точно так же, как выгорает реальность в «Подвале». Мерит резко, почти вслух выдыхает. Эффект мгновенно исчезает, прожилки снова светятся. Галлюцинация? Она краем глаза ловит его взгляд. Сэй-ти сжимает в кулак ладонь, отмеченную ее пеплом, и неотрывно смотрит в окно. Он почувствовал это. Тоже.