Тихая жизнь Киберпанк 2077 (гет)

Первые несколько часов в нашем убежище прошли в гулкой, почти осязаемой тишине квартиры, нарушаемой лишь лёгким жужжанием блокатора сигналов. Шоу устроился на более крепкой из двух раскладушек, которую передвинул в гостиную. Он достал из рюкзака тонкий коммуникатор — дорогую корпоративную «раскладушку» с гибким экраном. Видимо, он решил отказаться максимально от нейронного интерфейса, чтобы лишний раз не светиться. На его лице даже не было привычных умных очков, и это придавало его сосредоточенности странную, уязвимую наглядность.

Я сидел на диване и наблюдал. Он не говорил вслух. Но по тому, как менялось свечение экрана, отражавшееся в его зрачках, было ясно: он не просто читал отчёты и сверял графики. Он общался. Значит, полностью от имплантов он не отказался. Периодически его взгляд фокусировался в пустой точке перед собой — явный признак голографического звонка или сеанса нейрочата. Его губы иногда шевелились, но беззвучно, формируя чёткие, отрывистые слова для встроенного в коммуникатор сенсора речи. Он был полностью погружён в какую-то иную, цифровую реальность этой комнаты.

Я думал, интересно, так ли Джеки представлял «Высшую лигу». Мы были молодыми и горячими. Хотели больше заказов, больше хрома, больше эдди, больше славы. И такие, как мы, долго не живут. Они либо становятся умнее, либо загружают в себя ещё больше кибера и сгорают заживо. Теперь мне оставалось только рефлексировать. Мозг, лишённый внешних стимулов, принялся пережёвывать случившееся, пытаясь построить хоть какую-то внутреннюю версию событий.

Итак, что мы имеем. Я выжил. Ценой стала полная зависимость от Милитеха и утрата всего, что делало меня мной. Мой мозг — теперь уникальный архив. В нём записан отпечаток контакта с Джонни, с Киносурой и чёрт знает с чем ещё, а также сам процесс его «излечения» с помощью «Нейронной Матрицы». Эта запись, этот «нейронный автограф», является целью для дикого искина, научившегося использовать импланты «Кироши» как порталы для вторжения в сознание. Я надеялся, что версия, выдвинутая Крузом, так и останется просто версией, но ничего другого мы не придумали. Я по факту оказался приманкой, которую случайно пронесли прямо перед носом хищника. А может, и как ключ. А может, и не случайно. Живой ключ к чему-то, что скрывается за «Чёрным заслоном». И теперь этот хищник знает мой запах.

Мысль была настолько чудовищной, что от неё хотелось либо смеяться, либо биться головой о бетонную стену. Я выбрал третье — бездействие, которое быстро перетекло в тяжёлую, костную усталость. Стал понимать, что все переживания последних часов стали меня догонять и влиять на моё физическое состояние. Ничего удивительного, учитывая, что ещё два месяца назад я был овощем. Я с тоской вспомнил те самые стимуляторы и модуляторы нейротрансмиттеров, которые доктор Эргард так заботливо подбирала для меня в Вашингтоне. Одна таблетка — и туман в голове рассеивался, энергия возвращалась. Здесь же не было даже аспирина.

Чтобы не сойти с ума, я занялся рутиной. Пошёл в ванную. Вода из крана была ледяной и отдавала металлом и хлоркой. Я умылся, смывая с лица пот и пыль поездки. Потом, прямо на холодном линолеуме в гостиной, принялся делать те самые упражнения на растяжку и контроль, которым меня учил майор Роу. Медленные, осознанные движения. Концентрация на дыхании. Ощущение каждого мускула, каждой связки. Это был жалкий суррогат прежней силы, но он работал. Тело, подчиняясь знакомым паттернам, понемногу отпускало напряжение. Стало чуть легче. Хотя бы физически.

Тишину нарушил стук в дверь — не код, а три чётких удара кулаком. Шоу, не отрываясь от экрана, кивнул мне. Я открыл. На пороге стоял Карвер, держа в руках два пластиковых пакета, от которых несло жиром, специями и чем-то искусственно-сырным.

— От шеф-повара, — буркнул он, сунув пакеты мне в руки, и удалился так же бесшумно, как появился.

Еда была типичным фастфудом мира, который не заботился о здоровье: синтезированные бургеры с резиновыми котлетами, пара «Буррито XL» и две банки «Cirrus Cola Classic». Пища бедности. Или идеальное топливо для людей, которым наплевать на завтра.

Шоу наконец оторвался от коммуникатора, с трудом разогнув шею. Он щёлкнул костяшками пальцев и с силой потёр веки.

— Чёртовы глаза, — проворчал он, принимая свой пакет. — Без калибровки и фильтров они устают за час. Как у пещерного человека. Придётся привыкать.

Мы ели молча, сидя друг напротив друга: он на раскладушке, я на диване. Жирная, невкусная еда хоть как-то заполняла пустоту внутри. Воспользовавшись паузой, я решился нарушить негласное перемирие.

— Ну и? — начал я, откладывая обёртку от бургера. — На каком мы этапе? Помимо «посидим и подождём».

Шоу отхлебнул из банки, поморщился от вкуса и отставил её в сторону. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство между нами, обдумывая, что можно сказать.

— Этап? Этап — контролируемый хаос. В башне сейчас переполох уровня «кто виноват и что делать». Твоя маленькая командочка — Круз, Рид, медик — себя полностью дискредитировала. Их изолировали. Идёт разбор полётов на самом высоком уровне.

Он развернул буррито, разглядывая его без интереса.

— Даже если они действовали без злого умысла — а я пока в этом не уверен, — выглядит всё слишком… удобно. Привозят уникального эксперта по «Релику». Через несколько часов два ценных «образца», которые два дня вели себя тихо, внезапно сгорают, предварительно послав в эфир сигнал-маяк. А наш милый доктор Грегори, который тебя сканировал, оказывается взломан и получает команду «найти и обезвредить». Через «Кироши», не через «Кироши» — это уже технический вопрос. Словно кто-то знал план заранее и запустил свой контраплан в момент твоего прибытия. Слишком чистое совпадение, чтобы быть случайностью. Поэтому сейчас все — под подозрением. А мы — в подполье.

Он помолчал, потом добавил:

— Параллельно, скорее всего, будем пытаться выйти на «Кироши Оптикс», чтобы выяснить, откуда ноги растут. Но это всё долго будет и не факт, что к чему-то приведёт. Обычно вопросы между корпорациями только к войне и приводят.

Его слова висели в спёртом воздухе квартиры, смешиваясь с запахом дешёвой еды. За окном, сквозь неплотно прикрытые жалюзи, доносилась жизнь Ранчо Коронадо. Не гул мегаполиса, а конкретные, узнаваемые звуки. Где-то вдалеке смеялись дети, их крики отдавались эхом между бетонных коробок. Слышался рёв мотоцикла, явно тюнингованного, пронёсшегося по улице. Чей-то приглушённый спор на испанском. Грохот опускаемого металлического ставня в магазине. Обычный будний вечер в рабочем квартале, где люди просто жили, не подозревая, что в одном из мёртвых окон над ними прячется причина для возможного апокалипсиса.

Я давно не слышал такого. Не параноидальной тишины вашингтонской клетки, не гулкого эха башни Милитеха, а просто… жизни. Грубой, неидеальной, вонючей, но жизни. В ней была странная, обманчивая нормальность. И в этот момент она казалась самой ценной и самой недостижимой вещью на свете.

Когда стало темнеть, Шоу сказал:

— Сегодня ночуем здесь. Завтра будут новости, что там наверху решили. Чувствую, этой ночью никто спать не будет.

Шоу свернул свой коммуникатор и, не меняя выражения лица, принялся методично проверять снаряжение из рюкзака: запасные магазины к «Лексингтону», катушки с одноразовыми сканерами-«жучками», шприцы с чем-то мутным. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой доктор Эргард готовила скальпели. Наблюдение за ним производило убаюкивающий эффект.

— Ложимся по графику, — сказал он, не глядя на меня. — Сон — ресурс. Но спи чутко.

Спустя время, когда все дела были переделаны, Шоу присел на подоконник и стал выглядывать на улицу из-под жалюзи. Тело его было напряжённо.

— Вечером заканчивается смена на «Петрохеме». Должны быть толпы, крики, музыка. Ты что-нибудь слышишь?

— Нет, — моя сонливость как-то сразу прошла.

— Вот в этом и проблема.

Я прислушался. Он был прав. За окном не доносилось ни звука. Когда мы приехали, было шумнее, чем сейчас. Только далёкий, приглушённый ветром вой сирены где-то в Арройо.

— Что за протокол «Гроза в банке»? — вспомнил я, как Шоу отдавал приказы. Я почувствовал, как в моём вопросе было больше надежды, чем самого вопроса.

Голос Шоу упал до едва слышного шёпота, сливающегося со жужжанием блокиратора.

— Рядом с нами группа. Четыре человека, лёгкий транспорт. Но даже я не знаю, где она находится. — Он посмотрел на свои часы без голограмм. — Карвер должен был выйти на связь десять минут назад для плановой проверки. Молчит.

Это «молчит» повисло в воздухе тяжелее любого обвинения. Шоу не выглядел испуганным. Он выглядел так, будто сложное уравнение, которое он решал, начало давать не те ответы.

Именно в этот момент тишина снаружи лопнула.

Не грохотом, а серией приглушённых, быстрых звуков. Где-то внизу, в подъезде, хлопнула дверь — слишком резко. Потом ещё одна. Послышался короткий, обрывающийся крик, тут же заглушённый. Чей-то тяжёлый топот по лестнице, затихший на полуслове. Не бой. Что-то другое. Что-то… аккуратное и стремительное.

Шоу вскинул руку, приказывая молчать. «Лексингтон» уже был в руке. Он вытащил свой коммуникатор, быстро набрал код. На экране — значок вызова, мигающий в пустоте. Ни ответа, ни даже сигнала «занято». Просто мёртвая тишина в трубке.

— Карвер, приём. Карвер, ответь. — Его голос был стальным, но в уголке глаза дёрнулась мелкая судорога.

Он только успел отбросить коммуникатор, как воздух в центре комнаты задрожал и вспыхнул холодным синим светом. Из ничего сложилась голограмма. Не чёткая, а колышущаяся, как образ в воде, но её хватило, чтобы понять, что происходит. Человек в простом тёмном тактическом комбинезоне без опознавательных знаков. Лица не было видно — его закрывала гладкая, матовая маска сенсоров. Но голос звучал с идеальной, безжизненной ясностью, будто синтезированный на месте.

— Доктор Артур Шоу, сотрудник исследовательского отдела «Милитех». Мы знаем, что у вас находится носитель с контаминированными нейронными данными. Меня зовут агент Лесли Купер, Сетевой Дозор.

Шоу не дрогнул. Он выпрямился, приняв позу корпоративного представителя даже здесь, в этой конуре.

— Вы нарушаете частную собственность и корпоративный суверенитет. Я…

— У вас находится носитель с нейронными данными, — повторил Купер, не став дослушивать. — Вы передаёте его нам, мы гарантируем вашей корпорации полный отчёт об угрозе. Вы отказываетесь — мы изымаем силой, а ваш объект будет помечен как источник неконтролируемой эпидемии ИИ. «Милитех» получит санкции и тотальный аудит корпорации.

— У меня нет полномочий вести переговоры о передаче актива, — отчеканил Шоу, но его глаза уже бегали по комнате, ища пути отхода. — Мой приказ — обеспечить его сохранность. Я свяжусь с куратором, и юридический отдел «Милитех»…

— Куратор не ответит. Ваши каналы изолированы, — опять перебил голос. — Цель теперь является источником критической угрозы ксеносистемного уровня. У вас есть шестьдесят секунд, чтобы добровольно передать её нам для карантина. В случае отказа ваша жизнь не является приоритетом. Начинается отсчёт.

На груди голографической фигуры замигал красный цифровой таймер: 00:60.

В тот же миг с улицы донёсся отдалённый, но знакомый рёв двигателей — не гражданских, а форсированных, с характерным воющим надрывом турбин. Группа поддержки. «Гроза в банке» пришла.

Шоу резко обернулся ко мне. В его глазах не было страха. Была чистая, обезличенная решимость машины, переключившейся на последний алгоритм.

— Шестьдесят секунд у них, тридцать — у нас, — прошипел он так тихо, что я скорее прочитал по губам. — Выходим в подъезд и уходим через крышу. Готовься.

Тридцать секунд. Их не было.

По факту Шоу не досчитал даже до десяти.

Он открыл дверь и резко распахнул её. Я — за ним. Освещение в подъезде было аварийным, тусклым, мигающим. Но этого хватало. Внизу, на площадке между пятым и четвёртым этажами, лежали двое из «Шестой улицы». Оглушённые. Либо мёртвые.

Шоу замер, ведя дулом вниз, в темноту лестничного пролёта. Из тени под четвёртым этажом поднялась фигура.

Карвер.

Ну... как Карвер... Он шёл не как человек, а как манекен с оборванными нитями. Шаги были неровными, судорожными, но весьма целеустремленными. В правой руке он с неестественной, мёртвой хваткой сжимал свой тяжёлый «Нова».

Шоу замер на секунду. Его мозг, отточенный на логике и протоколах, отказался воспринимать это. Не могло быть такого.

— Карвер? — его голос прозвучал резко, почти по-начальнически. — Что происходит?

«Карвер» не ответил. Выстрел прогремел в узком бетонном колодце лестницы оглушительным грохотом. Пуля не попала в Шоу. Она попала ему прямо в лицо. Его голова откинулась, и всё то, что было Артуром Шоу — холодный ум, ярость, расчёт — превратилось в кровавый туман, размазанный по стене. Его тело отбросило на меня, сбив с ног.

Время остановилось. Мир сузился до дула «Новы», которое теперь медленно, с жуткой механической плавностью разворачивалось в мою сторону. В глазах зомбированного Карвера не было ничего. Только пустота, ожидавшая следующей команды.

Я не думал. Мышцы, два месяца дрессируемые Роу на координацию, сработали сами. Я выхватил «Лексингтон» у того тела, что было Шоу. 230 миллисекунд — вечность. Высокая скорострельность пистолета обеспечила мне право на ошибку, если бы я промахнулся. Но я не промахнулся. Тело того, что было Карвером, затряслось в конвульсиях и улетело вниз по лестнице.

Не оглядываясь на Шоу, я перепрыгнул через тела и бросился вверх, к выходу на крышу. Дверь была заварена, но замок — древний, механический. Я выстрелил в него, пнул плечом — и вывалился на открытый бетонный пятак под низким, задымлённым небом.

Воздух ударил в лицо не тишиной, а звуковым кулаком.

Внизу, на улице и во дворах, бушевал безумный, трёхсторонний ад. Чёрный внедорожник Милитеха с выбитыми стёклами упёрся в стену, из его бойниц строчили стволы, отстреливаясь от теней, мелькавших в окнах соседних домов. Эти тени стреляли назад короткими, точными очередями — группа захвата Дозора. А между ними, словно бешеные псы, метались и палили во всё, что двигалось, фигуры в камуфляже «Шестой улицы». Но они не координировались. Они бились в конвульсиях, стреляли в воздух, в стены, друг в друга. Один, с дымящейся дырой в груди от выстрела Дозора, продолжал ползти.

«Ну, нахер.»

Я побежал по крышам. Сирены, крики, рёв двигателей, сухой треск оружия, взрывы гранат — всё слилось в один невыносимый рёв.

Внезапно в моём ухе, в том самом, где когда-то был интерфейс, раздался резкий, чистый звук — звонок на частоту, которую не должен был блокировать никакой глушитель. Голос был чётким, грубым и полным холодной ярости.

— Ви! Это агент Купер. Ты видишь, во что это превратилось? Прекрати сопротивление. Мы можем тебя защитить. Опусти оружие и выйди на улицу с поднятыми руками. Сейчас!

— На какую нах улицу… — начал орать я, но мой голос потонул в грохоте.

И тут связь исказилась. Голос Купер распался на цифровой визг, сквозь который прорвалось что-то другое. Не один голос, а сотни, тысячи, наложенные друг на друга, шепчущие, кричащие, бормочущие на несуществующих языках.

— …прекрати… сопротивление… ключ… найден… слияние… необходимо…

Боль ударила в виски белым, горячим гвоздём. Мир поплыл. Не просто закружилась голова. Перед глазами пронеслись образы, чужие, цифровые: бесконечные коридоры данных, пылающий городской силуэт, пара глаз — не человеческих, а состоящих из бегущего зелёного кода. Я едва удержался на ногах, схватившись за низкий парапет крыши.

Искин. Он не просто искал. Он был здесь. Он пытался достучаться и до меня. Или вломиться. Головокружение и видения были не помехами. Они были атакой. Прицельной и точной.

Теперь я был центром урагана. И ураган решил забрать меня в себя.