Код Солнцестояния (гет)

Они поднимались по серпантину в абсолютной, ватной тишине, которая была страшнее любого грохота. Фиолетовая тьма стала настолько густыми и осязаемыми, что луч фонарика в руке Джоша казался тупым, ржавым ножом, который с трудом прорезает пространство, но не может прогнать мрак. Холод перестал быть просто погодным явлением. Он превратился в хищника, который забирался под куртки, высасывая остатки тепла из кожи. Каждый вдох обжигал легкие ледяной пылью, оставляя во рту привкус старой меди и пепла.

Джош постоянно оглядывался, его глаза искали малейшие признаки затаившейся во тьме опасности. После того, как Моркулл напал на них на дороге, эта тишина казалась ловушкой. Было понятно, что Великий Змей не отступил — он просто скользил где-то совсем рядом, обвивая гору своими невидимыми кольцами. Каждое шорох пепла под подошвой казался Джошу эхом движения гигантской чешуи.

"Он играет с нами", — билось в висках у Джоша.

"Позволяет нам надеяться, чтобы потом раздавить эту надежду вместе с нашей памятью, сделать из нас такие же статуи."

Онемение в левой руке Джоша переползло уже на ключицу, и он чувствовал, как холодный свинец медленно заливает грудную клетку, подбираясь к самому сердцу.

"Только не выдай себя. Только не сейчас", — как заклинание повторял он про себя.

Он ощущал, как его собственное тело предает его, становясь чужой, мертвой и неподвижной. Но когда он переводил взгляд на Хэйли, шедшую рядом, его страх отступал перед другой, более важной задачей. Девушка почти прилипнула к его правому боку. Её пальцы держали его ладонь так крепко, что он чувствовал пульсацию её вен. Этот живой, быстрый ритм её крови был для него единственной связью с миром живых.

Если он скажет ей сейчас, что его рука больше не чувствует её тепла, что он ведет её к вершине, сам становясь частью того самого пепельного ландшафта, которого она так боится, — её вера рухнет. А без этого они не сделают и десяти шагов.

"Мы найдем ответы. Там, наверху, в 1953-м кто-то смог повернуть это вспять. Значит, и я смогу. Я снова почувствую свои пальцы. Я смогу обнять её по-настоящему, и скажу ей... Да, обязательно скажу".

Хэйли тоже смотрела в фиолетовую пустоту, напряженно ожидая, что в любую секунду оттуда вынырнет Моркулл, преграждая им путь.

На последнем, самом крутом изломе серпантина, где дорога, казалось, упиралась прямо в чернильную пустоту неба, Хейли внезапно замерла. Она остановилась так резко, что Джош едва не потянул её за собой по инерции. Вокруг них больше не было слышно удушливого шороха пепла; тишина здесь стала иной — звенящей, кристальной, почти торжественной.

— Чувствуешь? — Хэйли замерла на мгновение, её дыхание вырвалось маленьким облачком пара, которое не растаяло мгновенно, а медленно поплыло вверх. Она прошептала это, не выпуская его руки.

— Здесь воздух как будто... другой. Словно мы уходим выше уровня, на котором Моркулл может нас достать.

Джош остановился и медленно, стараясь не выдать тяжесть в плече, оглянулся.

—Да...— его голос прозвучал удивительно уверенно даже для него самого — потому что в мире действительно что-то неуловимо изменилось. Фиолетовый кисель, который давил на них весь подъём, здесь, у самой вершины, начал редеть. Он больше не обволакивал их плотным саваном. Вместо этого в воздухе появилось странное, призрачное свечение — не солнечный свет, а скорее отблеск далеких звезд, которые пробивались сквозь пепельную завесу. Тьма перестала быть липкой; она стала прозрачнее, чище. Даже привкус меди и жженой кости исчез, сменившись резким, колючим запахом высокогорного снега.

Джош поднял голову и впервые за долгое время увидел не просто мглу, а четкие контуры купола обсерватории. Он стоял на фоне неба, которое здесь казалось не фиолетовым, а глубоким, почти черным, как старый бархат.

— Мы почти у цели, Хэй.

Ему на мгновение показалось, что эта чистота воздуха даёт ему сил. Онемение никуда не ушло, оно застыло у самого горла, но в этой новой тишине Джош почувствовал: Моркулл остался там, внизу, в густых низинах, где пепел плотнее. Змей был велик, но, возможно, его власть имела свои границы — физические и духовные.

— Здесь он нас не тронет, — твердо добавил Джош, и на этот раз это не было ложью ради спасения. Он действительно верил, что эта вершина — некая особая территория, до которой древнее зло не может дотянуться.

— Идём. Те, кто был здесь в пятьдесят третьем, знали, почему выбрали именно это место.

Он увлёк девушку за собой, и теперь их шаги по камням звучали четко и звонко, без того пугающего шепота пепла. Впереди, в паре сотен ярдов, массивные двери обсерватории блеснули в призрачном свете, словно приглашая их войти.

Увидев здание обсерватории так близко, Хэйли ещё больше воодушевилась и начала говорить быстрее, словно строя баррикаду из слов между ними и Моркуллом, оставшимся внизу.

— Если я правильно помню, сегодня самая длинная ночь Йоля. В древности люди верили, что если в эту ночь солнце не родится заново, то Моркулл — или Нидхёгг, как называли его на севере — окончательно перегрызет корни мирового древа, Иггдрасиля. И тогда фиолетовый сумрак станет вечным, мир превратится в ледяную корку... А вдруг... вдруг мы — последние, кто может это остановить?

Хэйли смотрела на купол обсерватории с азартом первооткрывателя. Для неё это заброшенное здание не было кладбищем науки — это было место, где сегодня ночью должно родиться новое солнце. Её радость была почти осязаемой, она окутывала их теплым коконом, и на мгновение Джошу показалось, что даже его онемевшее плечо перестало так сильно тянуть вниз.

Они наконец вышли на плоскую вершину горы. В обычной жизни отсюда открывался бы ослепительный вид на живой, пульсирующий огнями Бостон. Сейчас же под ними лежало ничто. Бездонная, вязкая фиолетовая пропасть, в которой утонули город, его жители, дороги. Только купол старой обсерватории Блу-Хиллс возвышался впереди, как надгробный памятник.

— Вон там, — Хэйли указала на массивные железные двери, наполовину занесенные серым пеплом.

— Те люди в 1953-м... они сражались с тем же самым Змеем. И они победили. Они точно оставили подсказку.

Джош слушал её голос, и этот звук был единственным, что удерживало его от того, чтобы просто опуститься на кменисиую поверхность горы и застыть. Плечо стало чужим, тяжелым, он почти не чувствовал, как куртка натягивается при каждом шаге. Но голос Хэйли ... он был как тонкая серебряная нить, за которую он цеплялся, чтобы остаться в мире живых.