Ковыль и Сталь (джен)

План, который Павел и Андрей начертили на куске бересты, был дерзким и многослойным, как операция диверсионной группы. Они исходили из того, что Зарудин — профессионал. Он будет искать не хаотичные следы, а закономерность, базу, логистику. Этим и решили сыграть.

1. Приманка. Создать ложный след — временную стоянку в пяти верстах от реального лагеря, в глухом, но не слишком недоступном урочище «Волчьи Ямы». Оставить там следы кострища (угли ещё тёплые), обрывки той самой «странной ткани» от их гимнастёрок, пустую консервную банку из НЗ Павла (артефакт, который гарантированно привлечёт внимание) и — главное — намёк на дальнейший путь к якобы основному лагерю в непроходимые топи.

2. Наблюдение. Сокол-лучник и двое его лучших учеников-казаков займут позиции на деревьях вокруг «Волчьих Ямов», чтобы незаметно следить за приближением Зарудина и оценить численность его отряда.

3. Засада. Основная группа под командованием Вихря и Павла расположится не на ложном пути, а рядом с ним, в естественной каменной ловушке — узкой расщелине между скалами, ведущей к высохшему ручью. Идея была в том, что, обнаружив ложную стоянку, Зарудин пошлёт часть людей по ложному следу в топи (где их встретят ловушки и замедлители), а сам с малым отрядом, скорее всего, осмотрится вокруг на предмет наблюдения. Вот тут-то его и нужно было взять.

4. Группа Кругана под началом самого бывшего атамана оставалась в лагере на случай, если всё пойдёт не так, чтобы обеспечить прикрытие для отхода.

— Слишком сложно, — хмурился Вихорь, изучая схему. — Много звеньев. Одно порвётся — всё летит к чертям.

— Стандартная схема захвата группы преследования, — невозмутимо ответил Павел. — Только средства другие. Мы должны использовать его уверенность. Он будет считать, что охотится на дилетантов. Мы ему это позволим.

Зарян, выслушав, одобрил план кивком. Риск был чудовищный, но пассивность грозила крахом. Подготовка заняла весь день. Ложную стоянку обустраивали с театральной тщательностью. Андрей, с его гиперактивным вниманием к деталям, лично разбросал «улики». Он даже протёр куском их ткани ветку, сделав вид, что кто-то торопился. Павел, сжав зубы, оставил на видном месте свою драгоценную банку от тушёнки (надпись «1940» он старательно стёр углём, но сам металл был ни на что не похож). Это была болезненная жертва — последняя ниточка, связывавшая с их миром.

На рассвете следующего дня группа засады уже была на позициях. Павел, в своей чёрной перчатке, с карабином наперевес, залёг среди камней. Рядом пристроился Вихорь, нервно покручивая рукоять кинжала. Вокруг, замаскировавшись под вывороченные корни и кусты, залегли ещё восемь казаков. Воздух был холодным, густым, пахло хвоей и влажной землёй. Тишина стояла абсолютная, нарушаемая лишь пением ранней птицы.

Первым сигналом стал крик совы — условный знак от Сокола. «Идут. Шесть человек. Зарудин впереди».

Сердце Павла забилось чаще. Он сделал глубокий вдох, как делал всегда перед боем, заставляя разум очиститься от страха. Перед мысленным взором промелькнуло лицо Зарудина-преподавателя, усталое и грустное. «Прости, учитель, — подумал он. — Но здесь и сейчас ты — цель».

Через полчаса в урочище вошли люди. Пять солдат в походной форме с заряженными винтовками и он — поручик Зарудин. Он шёл не как солдат, а как учёный на раскопках. Его глаза сканировали землю, деревья, воздух. Он сразу нашёл кострище, присел, потрогав пепел.

— Недавно. Часа три, не больше, — бросил он через плечо. — Смотрите, обрывки материи... странная. И это что?

Он поднял консервную банку. Повертел её в руках, и на его лице отразилось крайнее недоумение. Он вынул лупу, стал рассматривать шов.

— Такого металла и способа пайки я не видел. Ни в России, ни за границей. — Его голос стал жёстче. — Это не беглые. Это что-то другое.

Он отдал банку одному из солдат, велел беречь как вещдок, и начал изучать ложный след, ведущий в сторону топей.

— Следы неровные... торопились... или делают вид, — пробормотал он. — Вы двое — по этому следу. Осторожно, могут быть ловушки. Остальные — с ним осмотрите периметр. Ищите наблюдательные точки. Они должны были нас видеть.

Павел из своей щели с одобрением отметил про себя: «Действует по учебнику. Отлично».

Двое солдат, осторожно ступая, двинулись по ложной тропе. Почти сразу раздался треск и громкий вопль. Один из них провалился по пояс в искусно замаскированную яму-волчушку, утыканную внизу заострёнными кольями (к счастью, тупыми — задача была задержать, а не убивать). Второй в пажде отскочил, запутался в почти невидимой верёвке, и с дерева ему на голову свалился мешок с песком и шишками.

Хаос был мгновенным и идеальным. Солдаты, оставшиеся с Зарудиным, вскинули ружья, повертелись на месте, не понимая, откуда ждать угрозы. Сам Зарудин не растерялся. Он не полез помогать — он резко отскочил к стволу толстого дуба, прикрывая спину, и его глаза, как радары, прочёсывали лес.

— Засада! Кругом! Стрелять по кустам! — скомандовал он, но в его голосе была не паника, а холодная ярость.

Это был момент. Пока солдаты, дисциплинированные, дали беспорядочный залп в окружающие кусты, из-за камней прямо перед Зарудиным выросла фигура. Павел. Он не кричал. Он просто стоял, и его карабин был направлен на поручика.

— Сдавайтесь, поручик. Бессмысленно, — сказал он тем самым, не по-юношески ровным голосом.

Зарудин ахнул, узнав «племянника купца». Но шока в его глазах было меньше, чем лихорадочного, почти научного интереса.

— Так это вы... — прошипел он. И бросился не в сторону, а вперёд, на Павла, выхватывая шпагу. Это был отчаянный и умный ход — в ближнем бою карабин бесполезен.

Но Павел не стал стрелять. Он отступил на шаг, и из-за него, как из-под земли, вырос Вихорь. Его тяжёлый кинжал-бебут со звоном перехлестнул клинок шпаги, а свободной рукой он нанес поручику сокрушительный удар головой в переносицу. Зарудин рухнул без сознания.

Остальное было делом техники. Казаки, выскочив из засады, обезоружили растерянных солдат. Те, услышав окрик «Сдавайся, стрелять будем!» и увидав, что офицер в плену, после недолгого сопротивления бросили оружие. Тех двоих, что попали в ловушки, тоже обезвредили.

Вся операция заняла менее пяти минут. Без единого смертельного выстрела. Павел подошёл к лежащему Зарудину. Кровь текла из его носа. «В будущем у него будет шрам тут, от осколка, — мелькнула мысль у Павла. — А я ему этот нос разбил...»

— Свяжите его крепче. И всех. Рты заткнуть, — скомандовал Вихорь, уже сияя от удачи. — Быстро, пока те, что в топи, не вернулись!

Пленников доставили в лагерь не через основные тропы, а кружным путём, с завязанными глазами. Для солдат это было унижением. Для Зарудина — возможностью считать шаги, чувствовать изменения температуры и запахи. Даже слепой, он впитывал информацию.

В лагере их поместили в пустую землянку под усиленной охраной. Зарудину развязали глаза. Он оказался в тесном, земляном помещении. Перед ним сидел молодой человек в чёрной перчатке и его вертлявый товарищ. И ещё двое — молодой атаман со шрамом и лихой казак с янтарными глазами.

Зарудин, с окровавленным лицом, но с прямой спиной, оглядел их.

— Итак, — сказал он хрипло. — Не купцы. Не беглые. Кто вы? Агенты какого-то... технически развитого заговора? Эта банка... это не отсюда.

— Мы не агенты, — сказал Павел. — Мы такие же пленники, как и вы. Пленники обстоятельств.

— Каких обстоятельств? — Зарудин усмехнулся. — Вы действуете как хорошо обученный военный отряд. Маленький, но эффективный. Эти ловушки, эта засада... это не уровень разбойников. И вы, — он ткнул взглядом в Павла, — вы отдавали приказы. Офицерские приказы. Но вам нет и восемнадцати. Кто вы?

Зарян вмешался:

— Он наш гость. И его слово здесь — закон. Твоё дело — отвечать на вопросы.

— Я царский офицер, — с гордостью выпрямился Зарудин. — И не буду...

— В будущем, — тихо перебил его Павел, — ты будешь преподавать топографию. В военном училище. Ты будешь рассказывать курсантам о трагедии своего батальона, который попал в окружение в 1941 году из-за плохой разведки и тупых приказов. Ты будешь пить по ночам, и у тебя будет дрожать левая рука от контузии.

Зарудин побледнел как полотно. Он смотрел на Павла широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто шок, а ужас узнавания чего-то невозможного.

— Что... что ты несешь? Какое будущее? 1941? Это бред...

— Нет, — покачал головой Андрей. Его обычно подвижное лицо было серьёзным. — Это наша реальность. Мы оттуда. Там идёт Великая Отечественная война. Самая страшная в истории. И ты там — наш учитель. Суровый, несчастный, но учитель. А здесь... ты наш враг.

Зарудин молчал минуту, две. Его ум, острый и аналитический, отказывался верить, но детали — банка, их знания, их выправка, этот жуткий, уверенный тон — складывались в чудовищную картину.

— Переселение душ? Путешествие во времени? — наконец выдохнул он.

— Не знаем, — честно сказал Павел. — Мы просто здесь. И мы знаем, что ты хороший следопыт. И что ты не сдашься просто так. Поэтому у нас к тебе предложение.

— Какое? — настороженно спросил Зарудин, но в его глазах уже горел не только страх, но и неутолимый интерес учёного к аномалии.

— Не мешать нам. Сделать вид, что ты ничего не нашёл. Что твой отряд заблудился и столкнулся с медведем. Ты получишь свободу. А мы... мы дадим тебе кое-что взамен.

— Что?

— Знания, — сказал Павел. — О той войне, что будет. О тактике, которая сокрушит любые построения твоих драгун. О важности разведки и маневра. Знания, которые, возможно, спасут тебе жизнь... там. В будущем. И жизнь твоих солдат.

Это была гениальная ставка. Они предлагали не угрозу, а сокровище для пытливого ума офицера. Зарудин задумался. Он смотрел на эти молодые, старые глаза. Видел шрам атамана. Видел чёрную перчатку. Чувствовал, что стоит на пороге тайны, больше которой ничего в жизни не было.

— А если я откажусь? — спросил он, уже почти зная ответ.

— Тогда ты останешься нашим пленником. До тех пор, пока не станешь для своих — пропавшим без вести. Или пока мы не найдём другой выход, — холодно сказал Зарян. — Выбор за тобой, поручик.

Тишина в землянке стала густой, как смола. Зарудин смотрел в пол, его мозг лихорадочно работал, взвешивая долг, честь, любопытство и возможность прикоснуться к невероятному.

— Я... мне нужно время подумать, — наконец сказал он.

— У тебя есть до заката, — встал Павел. — Андрей, оставь ему бумагу и карандаш. Пусть запишет свои вопросы. Возможно, мы на некоторые ответим.

Они вышли, оставив царского офицера наедине с немыслимым выбором и с листком бумаги — мостом между его настоящим и их прошлым, которое было его будущим.

Снаружи Вихорь хлопнул Павла по плечу:

— Ну ты даёшь! Предложил сделку царскому псу!

— Он не пёс, — устало ответил Павел, глядя на заходящее над степью солнце. — Он человек. Умный человек. И в его будущем он будет нужен. Чтобы учить таких, как мы. Чтобы не наступать на те же грабли. Может, мы здесь затем и оказались... чтобы немного исправить будущее. Начиная с него.

А в землянке поручик Зарудин уже что-то быстро и жадно писал на бумаге, его лицо освещал азарт первооткрывателя, заглушавший боль от сломанного носа и страх от плена. Охота закончилась. Начиналась странная, невозможная дружба-вражда через толщу времени.