Шёпот ядовитых уст (гет)

Путь до Салле прошёл в тягостной тишине. Ни слова, ни намёка на разговор. Ветер свистел между мачтами, дождь шептал по парусам и коже, а между Кантареллой и Луканисом нависло напряжение, густое, вязкое. Он молчал, но время от времени бросал на неё короткий, настороженный взгляд — будто ожидал, что в любой момент она метнёт нож ему в спину. И имел на то право. Контракт на Илларио... Старые грехи у воронов не стирались. Их лишь откладывали на потом, как письмо без адреса, что всё равно однажды прочтут. Кантарелла чувствовала на себе этот взгляд, словно колючки под кожей. Хотелось бросить ему что-то ядовитое, холодное, с презрительной усмешкой. Но она сдержалась. Он был ей нужен. Пока.

Салле встретил их своим привычным лицом — мрачным, дождливым. Дождь здесь был в это время года постоянен, как дыхание. Кантарелле казалось, будто над городом навечно сомкнулось серое небо, и только редкие солнечные всполохи напоминали, что мир не совсем мёртв. Сегодня солнца не было — даже намёка. Словно само небо чувствовало: пришли вороны. Они ступили на каменные плиты порта под вечер. Город уже начинал замирать — огни в окнах медленно гасли, звуки становились приглушёнными, как в часовне перед похоронами. Где-то лаяла собака, и шум прибоя глушил далёкие голоса.

Они получили весточку — Тейя послала ворона с письмом. Птиц держал каждый дом, обучая доставлять срочные послания. Они достигали места назначения быстрее кораблей и гонцов. Птица нашла воронов сама, сев на плечо Луканису. В письме, что отправила Тейя, говорилось о торговых принцах. Те покинули страну и наказали Делламорте покончить с хаосом, неразберихой и предателями. Принцы по-прежнему доверяли Первому Когтю и тем, кто связан с семьёй Делламорте.

В переулках было темно, сыро и тихо. Их тени скользили по облупленным стенам, две безымянные фигуры в плащах, растворённые в дождливом городе. Дом де Рива знал, она не сомневалась. Они всегда знали, когда к ним возвращается свой… или тот, кого считают уже чужим. И всё же вестей лично ей не приходило. Ни записки, ни намёка. Только ощущение, как что-то холодное и липкое обвивает грудь изнутри. Предчувствие — опасное, неотвязное, будто смерть шла следом.

Сальваго. Она пыталась не думать о нём. Не вспоминать голос, взгляд. Но Салле, будто нарочно, шептал его имя с каждого поворота, с капель, стекающих по камню, с каждого дыхания ветра. Этот город стал чужим. Мрачнее, чем прежде. Словно он знал, что его сердце теперь бьётся в другом ритме. Что в его венах течёт новая, более тёмная кровь. Думая о мужчине, она не заметила, как их малеький отряд пришёл к месту, где была назначена встреча с надёжным другом. Там, где оборудованный канал втекал в залив. Под мостом, который зарос тиной и другой растительностью, куда никто не ходил. Только некоторые вороны знали тайный путь в лабораторию де Рива. И Кантарелла была одной из них.

Тёмная фигура стояла на краю кромки, наблюдая как вода тихо течёт по каналу. Незнакомец был низким, худым и по его движениям можно было определить, что он нервничает. Он услышал шлёпающие по лужам и грязи шаги, обернулся. Из тёмной тени капюшона показалось знакомое лицо — Зейн. Он выглядел напугано, но всё равно пришёл на встречу. Когда увидел Кантареллу, улыбнулся и сделал несколько шагов вперёд, встречая её.

— Эй… полегче, — процедил Луканис, резко, как удар ножом.

Он сдвинул капюшон, и в тусклом свете фонаря под мостом его глаза сверкнули недоверием. Рука уже легла на эфес меча — готовая, если потребуется, вытащить сталь и пустить кровь. Энергичные движения эльфа вызывали в нём настороженность, а сама встреча, казалось, вот-вот могла обернуться ловушкой. Но Кантарелла остановила его прежде, чем он успел сделать шаг. Её ладонь легла ему на грудь — лёгким, но уверенным движением. Луканис замер. Жест удивил его. До этого момента она была тенью — тихой, сдержанной, словно старалась исчезнуть. Он ожидал страха, презрения, может, попытки избежать его взгляда. Но не этого. Не прямого, хладнокровного «стоп». Она не сказала ни слова — лишь качнула головой. И в этом молчании прозвучала сила, которой он не ожидал.

— Зейн, — мягко, почти по-доброму сказала она. — Ты добыл то, что я просила?

Капли дождя стекали по капюшону, лицо освещалось неровным светом фонаря. Его движения были порывистыми, в них сквозила нервозность, но вместе с тем — решимость. Он что-то выудил из-под плаща и протянул вперёд.

— Да, — коротко ответил он. — Стащить ключи и заменить их на подделку было... проще, чем я думал.

Металл звякнул в ладони Кантареллы — глухо, зловеще. Влажный холод пронзил пальцы. Она сжала связку, словно держала не ключи, а собственную судьбу.

— Хорошо сработано, — кивнула она.

Взломать замок, что вёл к лаборатории, было трудно. Вороны де Рива, будучи взломщиками понимали, как работают отмычки. Именно поэтому дверь в лабораторию защищена специальным замком, требующим несколько ключей. Отмычками взломать её невозможно. К тому же один из замков был магическим и к нему подходил только такой же ключ. Но объяснять всё это Луканису она не собиралась. Он не сводил глаз с Зейна. Хищный взгляд, как у волка, сканировал каждое его движение.

— Вы нашли Виаго?

В его голосе промелькнула слабая надежда. Но Кантарелла ответила лишь взглядом — коротким, сдержанным. Губы дрогнули в тени капюшона.

— Нет, — сказала она просто. — Пока нет.

Эльф сжал кулаки. Капли дождя впитывались в плащ, по лицу стекали тонкие ручейки. Он выглядел моложе своих лет, и в тот момент — совершенно одиноким.

— Что происходит между домами? — прошептал он. — Расскажи мне, Кантарелла. Я должен знать.

— Я бы рассказала, — голос её был тих, почти ласков. — Но не здесь. Не сейчас.

Словно в ответ на это Луканис шагнул вперёд, хрипло спросив:

— За тобой не было хвоста?

Он не отводил взгляда. Его не устраивали полумеры, не устраивала дерзость юнца. Он знал: неосторожность в Салле — синоним смерти. И доверие здесь — валюта, которой уже никто не пользовался. Зейн выпрямился, вскинув подбородок.

— Я — профессиональный убийца, — сказал он с нажимом. — Думаешь, не замечу слежку?

Его слова прозвучали как вызов. Он смотрел на Луканиса с нескрываемым презрением, с гордостью, за которую легко можно было умереть. Девятнадцать — и уже кровь на руках. Но до мастера ему было ещё далеко. Взгляд юноши пылал юношеским упрямством и неотёсанной злостью. Однако стоило ему перевести глаза на Кантареллу — всё изменилось. Лёд растаял. Осталась лишь тепло — простое, искреннее. Забота, как у младшего брата, потерянного в этом мире среди интриг, крови и предательств.

— Я пойду с вами, — произнёс Зейн.

Это была не просьба. Голос его звучал уверенно, почти вызывающе, как у человека, решившего за себя и за других. Кантарелла посмотрела на него долго, внимательно. В капюшоне её глаза мерцали, как затушенные угли — усталые, но всё ещё опасные.

— Нет, — ответила она. Твёрдо. Холодно. — Я не хочу, чтобы ты оказался замешан в этой войне. Пока что — рано.

Зейн уже открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему и шанса.

— Помни, что я тебе говорила, — продолжила она, делая шаг ближе. — Не ввязывайся. Это не улица и не стычка в переулке. Это не шпионская игра и не личная вендетта. Это глубже. Мрачнее. Грязнее. И когда тебя втянет — выхода не будет. Я пришлю весточку, когда ты понадобишься. Не раньше.

Слова её звучали глухо, как удары по гробовой крышке. В них не было нежности, но за резкостью слышалось другое — страх. Не за себя. За него. В глазах Зейна вспыхнуло что-то резкое, но тут же погасло. Разочарование. Боль. Обида, запечатанная за маской равнодушия. Он хотел быть полезным, хотел знать — что происходит, что стало с Виаго, которого считал другом, почти семьёй. Но Кантарелла держала его в стороне, в тени, как пешку, которую выставят на поле только в нужный момент. Это раздражало. Но он понимал. Понимал и принимал.

— Будь осторожна, — выдохнул он наконец. И в голосе его прозвучала не угроза, а тревога.

Кантарелла кивнула. Между ними повисло прощание, хрупкое, как стекло под сапогом. Порыв ветра прошелестел по усыпанному грязью и мхом мосту, пронёс в себе запах гнили, сырости и чего-то ещё — чего-то, что не имело имени. Под их ногами земля была мягкой, мокрой, будто город начинал разлагаться изнутри, медленно, но неумолимо.

Она подошла к решётке — старой, ржавой, скрытой зарослями болотной тины и корней, свисающих сверху, как пальцы мертвеца. Металл скрипнул, когда она открыла ставни. Сквозь щель потянуло ледяной, затхлой тьмой. Там, внизу, было настоящее нутро Салле — забытое, чёрное, полное шепота и памяти. Луканис без слов шагнул за ней. Тень сливалась с тенью. Он всё ещё был настороже, всё ещё держал руку близко к оружию. Он не доверял ни ей, ни Зейну, ни городу, что дышал им в затылок. Два силуэта исчезли в пасти канала, будто их поглотила сама земля. Решётка вновь захлопнулась с тихим звоном — как крышка над чем-то древним и опасным.

Зейн остался один. Он стоял на мосту, глядя в темноту, где скрылись двое воронов. Юноша медленно опустил взгляд и стиснул пальцы.

— Слишком рано, — повторил он про себя. Но рано — не значит навсегда.

* * *

Закрытые каналы Салле не были предназначены для живых. Они дышали затхлостью, вековой плесенью и влажной гнилью — как огромный, прогнивший организм, живущий под городом. Тоннель тянулся вперёд, словно чёрная кишка, ветвясь на узкие коридоры, каждый из которых вёл, возможно, к смерти. Кантарелла шла осторожно, приглушая шаги на скользком камне. Вода под ногами журчала вяло, будто стонала, увлекая за собой в вязкую тьму неизвестные, едкие остатки городского нутра. Пахло сыростью, гниющей травой и чем-то более живым — тем, чему не место было под землёй. Она знала этот запах. Смерть, бывало, пахла так же.

Лунный свет едва пробивался сквозь редкие, узкие щели в потолке — люки, которые кто-то, когда-то оставил открытыми. Молочный свет выцеживался сквозь них и умирал на полпути, не дотягиваясь до воды. Остальное приходилось доверять глазам, привыкшим к темноте, и инстинктам — обострённым, как у хищника.

Позади шагал Луканис. Тяжёлый, уверенный шаг. Она чувствовала его взгляд — прямой, напряжённый, как натянутая тетива. Он не доверял ей. И с каждой минутой, с каждым эхом их шагов в этом холодном подземелье, это чувство становилось взаимным. Кантарелла знала — у таких, как Луканис, вежливость не исключала готовность воткнуть клинок в спину. Просто делалось это красиво. Он молчал. В отличие от Илларио, который наверняка уже жаловался бы на запахи, сырость или испорченную обувь, Луканис шагал молча, как смерть в мантии тумана. Его доспех — из тёмно-синей кожи, сотканной словно из самой ночи, промок до нитки. Но он не выказывал ни малейшего раздражения. Наоборот, в этой тьме, среди гнили и застоявшегося воздуха, он выглядел уместно, как тень, что наконец вернулась домой.

Камзол сидел на нём, как вторая кожа — с чеканными вставками, что играли отражениями тусклого света, создавая ощущение движущихся узоров: то ли водоворотов, то ли стилизованных перьев, как у хищной птицы. Всё в его облике, от аккуратных пряжек на перевязи до симметрии ножен и кинжала, излучало собранность, аскетичную грацию и скрытую угрозу. Капюшон, который он снял сразу после спуска, открыл его лицо: холодное, выточенное, с едва заметными морщинами напряжения возле глаз. Его молчание не было тишиной — это была настороженность хищника, что не нападает, пока не уверен, что цель уязвима. На груди — перевязь с рядами ядовитых колб, закреплённых так аккуратно, будто он коллекционировал смерть как искусство. Каждая ампула — капля тьмы в стекле. Каждое движение — выверенное, как танец перед убийством.

Кантарелла не задавала вопросов. В этом месте слова были лишними. Они лишь отбрасывали эхо в тоннель, и никто не знал, кто может услышать его первым — союзник или враг. Она краем глаза следила за Луканисом, чувствуя, как между ними натягивается нить недоверия. Её сердце билось спокойно — пока. Но в такой тишине даже дыхание казалось преступлением.

— Этот Зейн... вы давно знакомы? — голос Луканиса, глухой и неожиданно близкий, разорвал вязкую тишину тоннеля, словно камень, брошенный в застоявшуюся воду. Его слова эхом поползли по сводам, теряясь в темноте, будто сам канал пытался переварить звуки.

Кантарелла вздрогнула. Вопрос застал её врасплох. Ступни заскользили по влажному камню, и она машинально выровняла шаг. Несколько секунд она молчала, будто решала — стоит ли отвечать. В тёмных коридорах под Салле доверие весило слишком дорого, а Луканис, с его вечно сдержанным лицом, стоил ей слишком много подозрений.

— С момента, как я вступила в ряды воронов, — тихо, сдержанно произнесла она, глядя вперёд, не оборачиваясь. — Зейн был рядом с самого начала. Он — тот, кто помог мне выжить среди людей. И... — она запнулась. — Он эльф, как и я. Хотя долийцев никогда не видел.

Слова отдавались во мраке слишком громко, как признание, вырвавшееся на исповеди. А в ответ — тишина. Сухая, колючая. Луканис не ответил, не проявил ни удивления, ни интереса. Его молчание, как всегда, было тяжелее слов. Оно давило на грудь. Кантарелла сжала челюсть. Она проклинала себя за эти слова — зачем пыталась объясниться? Перед кем? Перед шемленом, которому всё равно, кого коснулось обручальное клеймо империи? Для него, как и для большинства, эльфы оставались лишь частью пейзажа. Или — оружием. Она продолжила идти. Плеск воды под сапогами мешался с отдалённым капаньем. Иногда под ногами что-то хлюпало. Холодный воздух обволакивал кожу, проникая под ткань одежды, оставляя после себя липкий след сырости. Тоннель сжимался, будто тянулся внутрь какого-то забытого зверя, голодного и древнего.

— Сколько идти до лаборатории? — снова заговорил Луканис. Его голос был ровным, без оттенков.

— Два коридора, — ответила она. — Потом катакомбы. Старые, запертые, но всё ещё ведущие вниз, в самое нутро. Когда пройдём через них — мы почти внутри.

— Охрана?

— Лаборатория формально не охраняется. Но внизу могут быть вороны, те, кто варит яды, кто работает по ночам. Они спускаются туда в одиночку, иногда парами. Тренируются. Или прячутся. Я надеюсь, что повезёт, и мы никого не встретим.

Она остановилась, её голос стал жёстче.

— Но если встретим... я не подниму руку на своих. И тебе не советую.

Тишина. Глухая, тяжёлая. И всё же она почувствовала это — холодок, что прошёлся по позвоночнику, как дыхание чего-то, что смотрит из темноты. Она не была уверена, услышал ли Луканис предупреждение или пропустил его мимо ушей. Если внизу их ждут вороны из дома де Рива... они узнают Кантареллу. Почтят или предадут — этого не знала даже она. Но вот Луканиса — чужого, неизвестного, опасного — они не пощадят. Она знала одно: если кто-то из её гнезда окажется там, между ними встанет выбор. И она знала, на чьей стороне будет стоять.

Тоннели вытягивались вперёд, как змея, проглотившая собственный хвост, — бесконечно длинная, вязкая кишка, скрытая под телом города. Пространство вокруг было пропитано зловонием разложения и старой магии. Под сапогами хлюпала грязная жижа, вязкая, как кровь, а со свода капала ледяная вода, тонкими струйками стекая по стенам, будто пот на теле умирающего. Иногда дорогу пересекали ответвления — тёмные, сжимающиеся в узкие пасти, ведущие в неизвестность. В них Кантарелла даже не смотрела. Она шла уверенно, будто шёпот стен подсказывал ей путь. Это место она знала лучше, чем собственные шрамы. Слепые туннели Салле стали её личным кошмаром и картой одновременно — памятью, которую не вытравить ни временем, ни болью. Луканис молча следовал за ней. Его шаги были тихими, как у хищника, а взгляд — внимательным, цепким. Кантарелла ощущала его напряжение, как натянутую струну, где-то позади. Он не задавал вопросов, но каждый его шаг говорил: он не доверяет. И это чувство было взаимным.

Они спустились ниже, туда, где вода исчезала, уступая место пыли и древности. Катакомбы встретили их гробовой тишиной. Каменные стены здесь были иного рода — не простая кладка, а полустёртые на потемневшем известняке, перемешанном с породой, которую она не могла назвать. Время здесь застряло. Пространство, будто лишённое времени, вызывало тревожное ощущение — как в кошмаре, от которого не проснуться. Кантарелла остановилась, извлекла из сумки на поясе маленький стеклянный сосуд. Внутри что-то бледно-жёлтое переливалось, словно заточённый в стекло рассвет. Она осторожно закрепила его у пояса, и тусклый, но устойчивый свет осветил пространство перед ними — мягкий, не слепящий, но способный разогнать самые густые тени. Молча, почти нехотя, она вынула второй сосуд и протянула его Луканису. Тот посмотрел на неё с лёгким удивлением, но, к её немому изумлению, принял свет без язвительных слов.

— Что это? — спросил он, поднимая бутылочку ближе к лицу.

— Магия, — коротко ответила она, не оборачиваясь. — Свет, запечатлённый в стекле. Не выдаст нас, если кто-то решит подкрасться. Лучше факела.

Луканис хмыкнул. Он не ответил, но Кантарелла уловила в его молчании согласие. И, что ещё больше её насторожило, — уважение.

Они двинулись дальше, и каждый их шаг отдавался глухим звуком в этих безмолвных коридорах. Здесь не было крыс, не было даже паутины — лишь пустота. Ни одного живого звука, кроме плеска их шагов, да капающей с потолка воды далеко позади. Впереди — мрак, под ногами — крошившийся камень. И только хрупкий свет в стекле держал тьму на расстоянии вытянутой руки. Но в таких местах, как эти, даже свет не всегда был союзником. Потому что он делал тебя видимым. А в катакомбах Салле, быть видимым — значит быть мишенью.

Катакомбы начали сужаться. Потолок опустился, стены сдвинулись ближе — и Кантарелле пришлось пригнуться, чтобы не задеть свод головой. Камень тут был другим — тёмным, влажным. Казалось, сами стены дышали. Луканис за её спиной двигался плавно, как тень. Ни единого звука от его шагов, ни слова. И всё же Кантарелла чувствовала, что он готов — рука его уже почти касалась эфеса меча.

— Осталось немного, — прошептала она, больше себе, чем ему.

Свет их ламп дрожал, как испуганное сердце. Каждый шаг отбрасывал искажённые тени на стены, и казалось, будто кто-то идёт рядом — невидимый, за их спинами. Холодный воздух шептал по коже, проникая под одежду, заставляя мурашки пробегать по позвоночнику. И вдруг — звук. Не громкий, но резкий. Где-то впереди что-то скользнуло по полу. Металл о камень? Или когти? Кантарелла замерла, подняв руку, подавая знак Луканису остановиться. Свет в бутылке закачался, и её дыхание участилось. Она медленно опустилась на корточки, прислушиваясь.

— Слышал? — прошептала она.

— Да. — Его голос был низким, сдержанным, будто он боялся потревожить то, что там, во тьме. — Движение. Левее. Метров десять от нас.

Кантарелла кивнула, вытянула из-за пояса тонкий кинжал. Лезвие почти не блестело в свете — было покрыто тусклым ядом, который оставлял раны незаметными, но смертельными. У Луканиса в руке появился короткий меч. Он даже не вытащил его полностью — пока не было нужды. Но хватка была крепкой. Настороженной.

Они двинулись дальше — медленно, словно каждое движение было частью ритуала. Катакомбы стали шире. Они вышли в небольшое помещение. Пыль лежала на полу, как саван, а на стенах можно было разглядеть древние барельефы — эльфийские лица, вытянутые, с потухшими глазами, глядящими прямо в душу. Один из них был разбит, как будто кто-то ударил по нему с яростью. В ряд стояли деревянные скамьи: сгнившие, полуразрушенные. В углу — следы. Кантарелла склонилась, проводя пальцами по полу. Следы были свежими. Пыль разошлась в стороны, как от шага человека... нет. Не одного. Трое. И один из них волок что-то. Или кого-то.

— Были здесь недавно. — Она подняла глаза, в голосе — тревога. — Поспешим. Я не хочу, чтобы нас застали в этих стенах с кинжалами наперевес.

Они направились к узкому проходу, ведущему к лаборатории. Воздух становился тяжелее, гуще, будто наполненный испарениями ядов, разлитых в забытые века. Свет в бутылках тускнел, как будто даже магия не хотела идти дальше. И в какой-то момент — ещё один звук. Совсем рядом. Сдавленный, как вздох, вырванный умирающим. Кантарелла и Луканис одновременно пригнулись. Из-за поворота показалась тень — быстро мелькнула и исчезла. Они затаились, не дыша. Но никто не вышел, не бросился на них. Тишина снова повисла, тревожная, как ожидание боли.

— Что бы там ни было… оно знает, что мы здесь, — прошептала она.

— И ждёт. — Луканис сжал меч сильнее.

По залу прокатилось низкое, утробное рычание, словно сама земля под их ногами затаила дыхание. В следующую секунду с потолка сорвалась глыба камня и с глухим грохотом врезалась в проход, единственный ведущий к лаборатории. Удар отозвался в стенах гулким эхом, заставив своды вздрогнуть. Камень разлетелся на осколки, как расколовшийся череп, и тучи серо-чёрной пыли мгновенно заполнили пространство. Воздух стал тяжёлым, словно напитанным сажей. Глаза слезились, горло сжимало.

Луканис среагировал первым — его инстинкты сработали быстрее, чем разум. Сильная рука схватила Кантареллу за плечо, рванула назад — они оба рухнули на холодный, влажный камень, укрываясь от летящего щебня. Обломки ударялись вокруг, свистели, царапали пол и стены, как когти невидимого зверя. Пыль поднималась клубами, медленно заволакивая всё вокруг, делая туннель похожим на глотку чудовища. В этом безмолвном, глухом мареве Кантарелла закашлялась — хрипло, болезненно. Яд всё ещё жил в её венах, как холодный змей, свернувшийся в сердце. Даже несмотря на противоядие, её конечности были словно налиты свинцом. Сквозь мутный полумрак рядом возник силуэт — Луканис. Его глаза сверкнули в пыли, как отражённый клинок. Он подхватил её, грубо, но крепко, ставя на ноги.

— Не время отдыхать, — прохрипел он. Голос звучал глухо, как из-под маски.

Кантарелла глубоко вдохнула, преодолевая тошноту и туман в голове. Она выхватила второй кинжал. Лезвие отразило слабый свет зачарованного флакона, дрожащего у неё на поясе. Слабое пламя — единственное напоминание, что они ещё живы.

Луканис уже стоял в боевой стойке. Его меч, тяжёлый и строгий, был обнажён, а второй кинжал крепко зажат в перчатке. Он не говорил больше ни слова, не отвёл взгляда от впереди сгущающейся тьмы. Когда пыль начала оседать, открылась истина — та, что не сулила ничего хорошего.

Из темноты, как из зияющей дыры, медленно вышло существо. Оно двигалось на четырёх лапах: задние были как у гигантской крысы — длинные, жилистые, покрытые клочками свалявшейся шерсти. Передние же напоминали лапы крупной птицы: изогнутые когти с хищной хваткой. Тело — горбатое, искривлённое, с лоснящейся, пятнистой кожей, в которую будто были вживлены пластины — как у броненосца. На его спине пульсировала опухоль, переливающаяся мутным светом, как будто там кипела кровь. Голова... Голова была самая страшная. Её будто собрали из разных частей: вытянутая морда шакала с клыкастой пастью, но вместо глаз — глубокие, сияющие кровью ямы, в которых крутилась магия. Один рог, изогнутый назад, другой — обломан и кровоточит. Из глотки вырывался мерзкий рёв, в котором звучало страдание, ярость и... команда. Появилось ещё две. Одна — с туловищем пантеры, но головой волка. Кожа частично отслаивалась, как будто существо не выдерживало само себя. Из груди росли дополнительные лапы — когтистые, но изогнутые неестественно, как у насекомого. Вторая же — тонкая, почти змеиная, но с крыльями, изрезанными, как после пытки. Она ползла по потолку, оставляя за собой след слизи.

— Милостивая Митал… — прошептала Кантарелла, впервые за долгое время не сдерживая дрожь.

— Химеры, — процедил Луканис. — Магия крови. Это… извращение жизни.

— Я не знала. Клянусь. Я не знала, что они здесь. Кто-то… кто-то подложил нам ловушку.

Кантарелла стояла, тяжело дыша. Её пальцы дрожали на рукоятях отравленных кинжалов, кожа под перчатками вспотела. Она сражалась с убийцами, охотилась на людей, сталкивалась с голодными зверями, — но никогда с чудовищами. Эти твари не подчинялись логике, у них не было ни разума, ни страха. Только инстинкт — убивать. Часть её хотела бросить оружие и бежать. Но ноги не слушались. Рядом стоял Луканис, безмолвный и собранный, как статуя, впитавшая в себя весь мрак этих катакомб. Его спокойствие злило и одновременно придавало сил.

Первой сорвалась с места химера без глаз — безумная плоть, сшитая из кошмара. Её тело вздрогнуло, затем хищно рванулось вперёд, тяжело и неуклюже. Каменный пол задрожал от её веса. Она ревела — низким, утробным голосом, что отзывался в черепе болью. В последний миг Луканис рванул Кантареллу за плечо — оба упали, и в тот же миг глыба плоти врезалась в стену. Камни посыпались сверху. Пыль застилала воздух, и на мгновение всё потонуло в ней. Следующей в бой пошла другая. С головой волка и телом кошки она метнулась к Кантарелле. Щёлкнула пасть — острые, желтоватые клыки сомкнулись рядом с её ногой. Эльфийка отпрянула и нанесла удар — быстрый, выверенный. Клинок раскроил шкуру, оставив рваную рану. Волчья химера взвыла, но не отступила. Из её пасти текла слюна, глаза горели. Она двигалась с неестественной пластичностью, как кукла, управляемая чужой волей. Кантарелла отступала, парируя, скользя между тенями. Её дыхание сбивалось. Таких тварей она предпочла бы убивать из лука, которого с собой не было. Но сегодня всё решалось в ближнем бою, где слишком много крови и страха.

Луканис, в это время, удерживал внимание третьей твари — чудовищной змеи, чья пасть шипела, источая капли яда. Змея ползла, извиваясь, как будто плывя по воздуху. Мужчина метнул ножи, каждый смазанный чёрным ядом из его колб. Но для чудовища это были укусы комаров. Она скользнула к нему, затем резко рванулась вперёд, обвивая хвостом ногу. В следующее мгновение Луканиса унесло — он взмыл в воздух, тело ударилось о стену, а затем змея приклеилась к потолку, прижав его к камню. Он висел вверх ногами, удерживая меч. Пасть твари раскрылась, и жёлтые капли яда падали рядом с его лицом. Он не дрогнул. Вонзил клинок ей в рот, проткнув язык. Раздался сдавленный визг. Яд разъедал его перчатки, но он лишь сильнее сжал рукоять, продолжая наносить удары. Кровь, чёрная и тягучая, залила лицо змее, она задёргалась, а потом с силой рванулась вниз, утаскивая Луканиса с собой. Он успел подломить её тело, направив падение, и приземлился на тушу. Тварь не двигалась. Он встал, тяжело дыша, испачканный в крови и змеиной слизи. Его взгляд метнулся к Кантарелле.

— Mierda, — глухо выругался Луканис, сжимая меч и готовясь вступить в бой вновь.

Но теперь в его движениях не было отчуждения. Он видел, как Кантарелла держится. Они не просто выживали рядом — они сражались плечом к плечу.

Волчья химера вновь зарычала, злобно, низко, и бросилась на Кантареллу, острые клыки щёлкнули в пустоту. Эльфийка увернулась, едва не потеряв равновесие, и, скользнув вдоль тела твари, рассекла кожу на лапе. Из раны брызнула тёмная, густая кровь, а вслед за ней раздался душераздирающий вой. Существо взбесилось. Глаза — тусклые, звериные, полные безумия — налились ненавистью. Оно бросилось в атаку, лапы с глухим топотом били по каменному полу, от ударов по святилищу сыпалась вековая пыль.

Кантарелла не успела уйти — зверь сбил её с ног, и она полетела в сторону, ударившись спиной о стену. Её тело врезалось в одну из уцелевших фресок, изображающих древних эльфийских богов. Мозаика осыпалась на неё дождём из осколков. От удара перехватило дыхание, она соскользнула вниз, зашипев от боли. Рана на животе, почти зажившая, вновь вспыхнула огнём под кожей. Она с трудом поднялась на колено, сжимая кинжал, и увидела, как химера готовится нанести финальный удар — морда метнулась вперёд, будто хотела раздавить её. Кантарелла перекатилась в сторону, спасаясь в последний миг. Морда твари врезалась в стену, фреска окончательно рухнула, оставив лишь каменную пыль и груду обломков. В этот миг Кантарелла заметила брешь — широкую жилу на бедре чудовища. Не медля, она всадила оба кинжала в плоть, разрезая до самой лапы. Жуткий визг прокатился по залу. Тварь забилась, рванулась и пнула эльфийку, швырнув её в сторону. Один из кинжалов так и остался, глубоко вонзившись в рану.

Времени на боль не было. В стороне Луканиса уже обвила змея, тянула к потолку, и Кантарелла не могла помочь. Сзади снова появился кошмар — химера с изуродованной сшитой головой, и вновь пошла в атаку, тяжело ступая. Кантарелла едва увернулась, перекатившись в сторону. Волчья тварь, хромая и завывая, тоже не собиралась сдаваться. Двое окружили её, сжимая в кольцо. У неё остался только один кинжал. Кантарелла металась между ними, избегая челюстей, когтей, ударов. Сердце колотилось в груди, как загнанная птица. Она сунула руку в поясную сумку и нащупала круглую бутылочку. Единственную. Антиванский огонь. Без раздумий она метнула её в полуволка. Стекло разбилось, высвобождая жидкий кошмар — пламя, что цеплялось к плоти, словно живая тварь. Оно вспыхнуло, разгораясь всё сильнее, охватывая шерсть и кожу. Химера закричала — вопль боли, нечеловеческий, отчаянный, пронзил стены зала. Существо металось, катилось по полу, но огонь не утихал. Даже вода вряд ли могла бы спасти его.

Вторая химера зарычала и бросилась в атаку, не дожидаясь конца своей сестры. Кантарелла подняла кинжал, но знала — ей не выстоять в одиночку. И тут, будто сама судьба вступилась за неё, в голову чудовища с жуткой мордой вонзились несколько метательных ножей. Тварь взвизгнула, остановилась, тряся сшитой пастью. Луканис. Израненный, измазанный чёрной кровью, он тяжело дышал, но был жив. И с мечом в руке. Они были окружены мраком, дымом и пеплом. Но уже не в одиночестве.

Луканис шагнул вперёд, в последний момент резко сместился в сторону. Мгновение — и когти чудовища пронеслись в нескольких сантиметрах от его шеи, с визгом рассекая воздух. Он почувствовал, как по коже пробежал холодок — не от страха, а от ясного осознания близкой смерти. Сразу за ним, беззвучной тенью, двинулась Кантарелла. Её шаг был легок, точен, будто сама ночь направляла её. С уверенным размахом она ударила клинком в заднюю лапу твари, метя в сустав, — но лезвие лишь скользнуло по коже, будто по коре древнего дерева, оставив поверхностную, рваную рану. Химера взревела. Из пасти вырвался не один, а сразу три звука: шакалье рычание, крысиный визг и хриплый крик, словно умирающая птица. Голова её дёрнулась, как будто внутри неё боролись за контроль разные сущности. Пасть раскрылась, и капли вязкой слюны с шипением упали на камень, оставляя дымящиеся пятна.

— Нужно повалить его! — крикнула Кантарелла, голос сорвался, стал хриплым, как будто её горло тоже было сшито чужими нитями.

Луканис молчал, но его движение стало ответом. Он метнулся вперёд, словно хищник, избегая ударов лап, и вонзил ядовитый кинжал в шею твари. Металл вошёл в плоть с влажным звуком, химеру это только разъярило. Она завыла, запрокинув голову, и бросилась на него, когтистые лапы рвали воздух. Уворачиваясь, Луканис схватил её за один из рогов — чёрный, искривлённый, покрытый трещинами — и рванул на себя. Второй рукой он вонзил кинжал прямо в морду, ниже глазницы. Лезвие вошло до рукояти. Существо захрипело и обрушилось на пол, но не сдалось.

Кантарелла, воспользовавшись моментом, взобралась по скользкой шкуре на горбистую спину твари. Под её ногами пульсировала артерия, едва прикрытая тонкой плёнкой кожи. Она вонзила кинжал, и плоть раскрылась, как перезрелый плод. Кровь вырвалась наружу, горячая, густая, заливая её одежду, капая на пол. Существо завыло и дёрнулось, сбросив Луканиса, который отлетел в сторону, врезавшись в стену. Удар был сильным, он застонал, но, пошатываясь, поднялся. Кантарелла осталась на спине твари, продолжая бить в то же место. Отравленный клинок медленно ослаблял чудовище, но оно, в предсмертной ярости, изогнулось и скинуло её. Эльфийка упала тяжело, с глухим звуком ударившись о камень. Изо рта вырвался хрип — воздух вылетел из лёгких. Боль пронзила грудь, рёбра ныли, тело не подчинялось. Она попыталась подняться, но руки дрожали, и пальцы почти не чувствовали рукояти оружия. Сквозь пелену боли она увидела, как чудовище, захлёбываясь в собственной ярости, бросилось к ней. Пасть распахнута, жёлтые клыки блестели в полумраке, глаза горели безумием. Но между ней и чудовищем встал Луканис.

Он молча поднял меч, отбив очередной выпад. И когда тварь сделала шаг вперёд, он, развернувшись всем телом, нанёс сокрушительный удар — клинок вошёл в основание рога, и с глухим треском тот отлетел, разбившись о стену. Брызнула кровь, густая, будто чернила, запачкав лицо и перчатки убийцы. Химера пошатнулась, из пасти вырвался дымящийся сгусток — кровь, пар и хрип, в котором не осталось ни шакала, ни крысы, ни птицы. Только звериная, бессмысленная боль и ярость.

Кантарелла с трудом поднялась с каменного пола. Её пальцы дрожали, не слушались, в ушах звенело, как после удара по голове. Всё вокруг плыло, линии расплывались, как тушь под дождём. Боль в боку пульсировала, становясь с каждой секундой всё ярче. Под туникой, свежей, только недавно сменённой, медленно расползалось алое пятно. Старая рана открылась вновь, живая, злая, будто мстила за забытое. И всё же она встала. Гордая. Упрямая. Проклятие это или сила?

— Эй, тварь! — прохрипела Кантарелла, голос срывался, но в нём была сталь.

Чудовище замерло. Его морда, обезображенная шрамами и сшитыми кусками чужих лиц, резко повернулась к звуку. И как по команде рванулось вперёд. Лапы ударяли по полу, поднимая пыль и крошки старой мозаики. Химера неслась на эльфийку из последних сил, не замечая больше никого. Луканис сжал зубы, рука прижимала раненое плечо. Он видел, как она стоит. Как не падает. И всё внутри него сжалось — от ярости, от страха, от того, как отчаянно она борется. Но он не кричал. Не останавливал. Он пошёл следом, молча, с мечом в руке и тенью в глазах.

Химера обрушилась на Кантареллу. Её тяжёлые лапы сомкнулись с двух сторон, загнав девушку в ловушку. Но эльфийка только усмехнулась. Кровь стекала по её лицу, слепила глаза, в улыбке была обречённая решимость. Она подняла кинжал и вонзила его под глотку твари — резко, точно, почти ритуально. Лезвие вошло, как в масло, и Кантарелла провела им вверх, вспарывая горло, разрывая плоть до самого основания черепа. Из раны фонтаном вырвалась кровь — горячая, вязкая, она залила ей лицо, грудь, стекала по подбородку и впитывалась в ткань. Тварь взвыла. В это же мгновение на неё сверху рухнул Луканис.

Он обрушился на химеру, как карающая рука. Клинок сверкнул в тусклом свете, нанося удар за ударом по шее, по наросту, что пульсировал и продолжал сочиться чернотой. Мясо летело в стороны, рвалось, дрожало. Химера издавала утробный стон, с каждым мгновением всё слабее, глуше — пока наконец не рухнула, сбитая собственной смертью. Голова упала рядом с Кантареллой, почти касаясь её щеки. Из пасти вырвался последний хрип, и наступила тишина. Глухая. Мёртвая. Почти священная.

Они стояли среди трупов. Кровь капала с их рук, текла по полу в чёрных лужах, в которых отражался свет висевших на поясах бутылей. В углу всё ещё тлела туша полуволка-полупантеры, треща и шипя, как забытый костёр. В центре зала распростёрлась змея, чья изуродованная голова покоилась в луже собственной слизи. Кантарелла, тяжело дыша, выскользнула из-под мертвой туши. Она еле держалась на ногах, они подкашивались, но она стояла. Испачканная кровью и грязью, но живая. Молча, с трудом, выдернула кинжал из горла мертвеца и медленно вложила его в ножны. Она посмотрела на Луканиса. Тот выпрямился, всё ещё сжимая меч, с дыханием, что рвалось из груди хрипами.

Святилище погрузилось в вязкую, тревожную тишину. Воздух, наполненный гарью, кровью и тлением, казался почти живым — он дышал рядом, тяжелел, нависал. Каменные стены, древние, покрытые трещинами и потемневшими от времени фресками, теперь были забрызганы алой плотью. Из углов всё ещё тянуло сыростью, гнилью и чем-то иным, из-под земли — как будто само это место было живым, и теперь, насытившись смертью, затаилось. Кантарелла, прихрамывая, подошла к телу поверженной химеры. Её кинжал всё ещё торчал из толстой, рваной ноги чудовища. Девушка протянула руку, но тут же отдёрнула — рукоять была горячей, будто остывающий уголь. Она выругалась сквозь зубы, снова сжала лезвие через ткань перчатки и резко дёрнула. Из тела вырвался звук, будто кто-то вытащил сапог из трясины. Кинжал вышел, блеснув темной кровью, словно только что пролежал в пекле.

— У тебя кровь, — сказал Луканис, приблизившись. Его голос был хриплым, но в нём звучало... беспокойство.

Кантарелла даже не повернулась сразу. Только бросила через плечо:

— Это не моя. — И добавила, не скрывая сарказма. — Ты сам выглядишь, как будто тебя пережевали.

Он ничего не ответил. Но в его взгляде мелькнула сдержанная насмешка, перемешанная с болью. На плече — разодранная ткань, под ней — порванная броня и уже подсыхающая кровь. Штаны на бедре были разорваны, и из раны тонкой струйкой всё ещё сочилась кровь. Однако держался он уверенно. В отличие от Кантареллы, у которой ноги подкашивались. Её доспехи остались целы, но каждый шов, каждая пластина была залита кровью. Светлые волосы потемнели, липли к лицу, спутанные и влажные, словно впитали всё, что происходило в этой бойне. Она не обращала на это внимания. Ни на кровь, ни на усталость.

— Нам нужна передышка, — тихо, но твёрдо сказал Луканис.

Кантарелла медленно повернулась. Она смотрела на него с недоумением, будто не узнавала. Человек, который с первой встречи смотрел на неё с подозрением, который хотел закончить это задание как можно быстрее теперь говорил о передышке?

— У нас нет времени, — сказала она, почти с отчаянием в голосе.

Она шагнула к заваленному проходу — путь, ведущий к лаборатории, теперь был наглухо засыпан обломками. Её плечо коснулось холодного камня, а взгляд метался по груде, ища хотя бы просвет. Ничего. Всё перекрыто.

— Есть другой путь, — пробормотала она. — Но... он длиннее. Несколько часов. Узкие ходы, кое-где пролезет только один человек. Но там не будет таких тварей.

— Тебя шатает, Кантарелла, — резко сказал Луканис. — Ты уверена, что не упадёшь где-нибудь на полпути? Прямо в этих проходах?

Она стиснула зубы. Сердце стучало слишком громко, каждый вдох отдавался в ребрах болью. В груди тяжело, холодно, будто под кожей разливался лёд.

— Со мной всё в порядке, — бросила она отрывисто. Голос резал, как осколок.

Ложь. И она знала это. Он тоже знал. Но спорить было бессмысленно. Её взгляд был как у загнанного зверя, которому отказано в отдыхе. Там, в этой боли, в крови, в леденящем беспокойстве, бился только один зов — найти Виаго, найти ответы, понять, что происходит. А ещё — не подвести. Даже если идти придётся ползком.

— Идём, — приказала она, тон её не терпел возражений.

И шагнула в сторону оставшегося прохода, не оборачиваясь. Луканис задержался на миг. Взглянув на пятна крови, на дрожащие пальцы эльфийки, на то, как она держится, будто на грани. Но всё же пошёл за ней.

Они шли вглубь, туда, где воздух был другим — более густым, вязким, как будто пропитанным вековой пылью и чем-то незримым, чьё дыхание касалось кожи. Кантарелла вела Луканиса по давно забытым проходам, которые всё больше напоминали не рукотворные тоннели, а глотки древних зверей, что дожидались часа, чтобы сомкнуться. Путь под каналами закончился быстро, они свернули в один из туннелей, и за их спинами будто захлопнулась дверь в прежний мир. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была живой. Пульсирующей. Она тянулась к ним, щупальцами стелилась по камню, стараясь проглотить всё, кроме тусклого магического света, что исходил из флаконов на их поясах. Эти бутылки мерцали жёлтым, отбрасывая искажённые блики на мокрые стены. С их помощью они различали очертания прохода, мерзкие разводы плесени, струйки воды, тянущиеся по трещинам.

Луканис двигался осторожно. Молчал, но не мог избавиться от ощущения, что кто-то или что-то наблюдает. Он то и дело бросал взгляд за спину, ожидая увидеть в темноте новый кошмар, ползущий вслед. Его шаги стали тише, рука инстинктивно скользила ближе к оружию. Он не сразу заметил, что их путь опустился ниже и уже давно они миновали даже катакомбы. Теперь это было что-то иное.

Подземный зал, куда они вошли, разверзся перед ними, словно гигантская пасть древнего чудовища. Потолок висел низко, давящий, как тяжёлый камень на грудь. Он напоминал гребень застывшей волны — и действительно, здесь всё казалось замёрзшим в яростной судороге природы: водосточные трещины, застывшие капли, покорёженный камень, как будто его скручивало в агонии. Тишина была абсолютной — настолько, что каждый их шаг, каждый вдох звучал, как удар колокола. Лишь редкие капли, падающие с потолка в чёрную воду, напоминали о движении. Вода — она лежала у ног, гладкая, как полированное стекло, отражающая слабый свет с искажением, словно мир в ней был не тот. Она не колыхалась — только изредка из глубин доносился глухой всплеск, как будто что-то пробуждалось. Луканис наконец нарушил тишину.

— Ты уверена, что мы идём верно?

Он звучал неуверенно, чужеродно — как будто не хотел слышать свой собственный голос в этом месте. Кантарелла остановилась на миг, не поворачиваясь. В её походке сквозило напряжение. Она медленно кивнула.

— Это место мне хорошо знакомо. Виаго не раз заставлял меня спускаться под каналы. Но раньше чудовищ тут не было, — она снова двинулась вперёд. — Осталось всего пару коридоров катакомб. Через несколько часов будем на месте.

— Несколько часов? — повторил он, нахмурившись.

Он посмотрел на её спину. На то, как она идёт — медленно, почти волоча ногу. Кантареллу бросало в дрожь, она держалась за живот, и каждый шаг давался ей с усилием. И всё же она продолжала двигаться, как будто что-то гнало её вперёд, выжигая изнутри болью, которую она игнорировала. И лишь когда она внезапно опустилась на одно колено, остановившись, как обломанная кукла, Луканис сделал шаг ближе. Он не помог сразу. Он всё ещё ждал — чего-то, может быть, предательства. Может, слабости. А может... объяснения.

— Тебе точно не нужен привал? — спросил он, не меняя интонации.

Кантарелла не подняла головы. Она медленно выдохнула, и только тогда Луканис заметил, как её плечи вздрагивают — не от страха, не от боли. От усталости, вымораживающей изнутри.

— Всё... в порядке, — прохрипела она сквозь стиснутые зубы. Её голос был не голосом, а сухим треском. — Мне нужно... пару минут. Только пару...

Она облокотилась на стену, ощущая под пальцами холодный, шершавый камень. Глаза застилал туман, а в голове пульсировал гул, словно подземный мир начал говорить на языке боли. Рядом стоял Луканис. И в этой паузе, в этом крохотном миге тишины, было понятно одно: назад уже не было пути.

Кантарелла опустилась на колени, как будто подломленная марионетка, внезапно утратившая нити. Каждый вдох давался с хрипом, и в груди всё стягивало ледяным кольцом. Яд, принявший форму замедленного проклятия, продолжал струиться по венам, затаившийся, словно голодный змей. Противоядие только ослабило его хватку, но не изгнало. Оно лишь отсрочило неминуемое. Мышцы ныли, кости отзывались глухими волнами боли после схватки с чудовищами. Мир перед глазами плыл в красноватой дымке — не от света, а от крови, и чужой, и своей. Её тело требовало остановки. Но она стискивала зубы, не позволяя себе упасть окончательно. И тут, из темноты, раздался голос. Он был слишком близко.

— Считаешь, что мёртвой найдёшь Виаго?

Луканис. Его голос звучал иначе — без привычной колкости, но с той же суровой прямотой. Он присел рядом, тяжело опираясь на согнутое колено. От его взгляда невозможно было укрыться — цепкий, внимательный, он не просто смотрел, он видел. Кантарелла повернула к нему голову, губы скривились в хищной полуулыбке, но даже сарказм вышел уставшим, выдохшимся.

— Конечно. Мёртвые прекрасно ориентируются в подземельях, — прошипела она.

Но её голос был пустой. Ирония не задела Луканиса. Он молча взял её за руку, осторожно, почти бережно, и закинул себе на плечо.

— Что ты делаешь? — возмутилась она, но тон её был ближе к просьбе, чем к угрозе.

— А ты как думаешь? — бросил он, даже не взглянув. — Тащить тебя — это не подвиг. Это необходимость. Пока ты не отдохнёшь, мы никуда не идём.

— Я же сказала… — она закашлялась, — …что всё в порядке.

— Ты отравлена. И только что танцевала с химерами. Давай без героизма, ладно?

Он вынес её к одному из дальних углов пещеры, туда, где под сводами не сочилась влага, где не было плесени и стоячей воды. Там царила пугающая тишина, но по-своему она казалась безопасной или хотя бы менее враждебной. Камень был сухим, воздух чуть теплее, будто здесь когда-то дышал кто-то живой. Луканис опустил её на землю, присев рядом. Его движения были уверенными, как у того, кто привык ухаживать за ранеными, даже если не признавался в этом. Он снял с её пояса флягу с тусклым светом, бутылёк звякнул о камень. Следом — кинжалы, кожаная сумка. Всё было аккуратно сложено рядом. Он потянулся к ремням, что пересекали её талию.

— Что ты делаешь? — голос Кантареллы был натянутым, словно струна перед разрывом.

— Ты вся в крови, — отозвался он ровно. — Если не хочешь, чтобы тебя учуяли все твари в округе — одежду надо привести в порядок.

— Убери руки, — пробормотала она. Хотела, чтобы это прозвучало жёстко, с угрозой. Но голос дрогнул. — Я сама справлюсь.

Луканис ничего не сказал. Только коротко кивнул — и отвернулся, начиная снимать с себя окровавленную броню и оружие. Металл с глухим звуком упал рядом. Он остался в простой тёмной рубахе и шёлковых подштанниках, и даже сейчас в нём чувствовалась собранность — не привычка к расслабленности, а стойкость.

Кантарелла попыталась расстегнуть ремни. Пальцы дрожали, цеплялись за пряжки, но те не поддавались. Словно смеялись. Она злилась. На себя. На Луканиса. На этот проклятый подземный мир. Снова попытка — снова тщетно. Вырвалась глухая ругань, и руки бессильно упали на колени. Она увидела, как Луканис справился со своей одеждой почти мгновенно, точно и методично. И в этом была её боль — не от ран, не от яда. А от того, что сейчас она слабее. А он — нет. Он стоял на ногах, а она не могла даже пошевелиться. Сломанная, едва дышащая. И за это она ненавидела его. И за это она ненавидела себя.

— Помочь?

Её взгляд, полный страха и боли, немедленно ответил «да», но, несмотря на это, она болезненно отвернула лицо, как будто пряча свою уязвимость от его глаз. В глубине души она не хотела, чтобы этот человек видел её слабость, не хотела просить о помощи. Он мог бы отвернуться, исчезнуть в темной, глухой пещере, оставить её в одиночестве, но он не сделал этого. Он просто опустился рядом, и, не сказав ни слова, продолжил осторожно снимать с неё броню.

Скоро Кантарелла оказалась в белой льняной рубахе, на которой, как зловещая метка, ярко-красным пятном проступила кровь, окрасившая ткань вокруг раны. Штаны, простые и черные, едва скрывали следы крови на её теле. Мужчина заметил это, его взгляд упал на её живот, где недавний шрам вновь раскрылся. Он без лишних слов поднял её рубаху, внимательно осмотрев повреждение. Пальцы едва касались её тела, но сам воздух вокруг них был наполнен тяжестью. Кантарелла стиснула зубы, когда холодный взгляд Луканиса скользнул по её коже. Каждый её вздох был тяжёлым, как если бы она пыталась сбросить с себя бремя, которое не могла отложить. Стыд, раздражение, злоба, разочарование — всё это переплелось в её душе. Почему он помогает ей? Неужели он не видит, как она ненавидит себя за слабость, за то, что попала в этот капкан? Почему он продолжает оставаться рядом, когда она бы предпочла, чтобы он оставил её в покое?

— Твоя рана открылась. Её нужно промыть. Можно? — его голос был спокойным, даже чуть холодным, как если бы он обращался к бездушному объекту, а не к человеку.

— Да, — едва слышно ответила она, и голос, казалось, утонул в тишине пещеры.

Луканис, как опытный лекарь, аккуратно взялся за работу. Он промывал рану, удаляя из неё грязь и кровь, каждый его жест был точен, как у мастера. Но прикосновения холодной мокрой ткани вызывали у неё каждый раз болезненные судороги. В животе, как в бездне, каждые его касания отзывались эхом боли. Кантарелла сжала зубы, чтобы не выдать своей слабости, Луканис был беспристрастен, делая всё, что было необходимо.

— Сейчас я смажу твою рану мазью. Ты использовала припарки, когда вернулась из поместья Араннай? — его вопрос был таким же хладнокровным, как и действия.

— Нет, — её ответ был коротким, словно удар молнии. — Я думала, что ванна Кантори заживляет.

— Какая глупость, — усмехнулся он, но в голосе не было насмешки, только отголоски разочарования. — Масла и травы не затянут твою рану так, как припарки.

Кантарелла лишь сжалась от этих слов. Он был прав, и она это знала. Мудрые слова, но так они резали, будто каждое его слово было ножом, вонзающимся в её гордость. Он наклонился, его пальцы, нагретые от мази, прикоснулись к её ране, нанося вязкую субстанцию. Каждый его жест был точен, но в нём ощущалась какая-то непостижимая тщательность. Кантарелла ощутила, как его пальцы скользят по её коже, и в этот момент ей показалось, что они оставляют на её теле не просто мазь, но и какой-то след, который она не могла стереть. Её мысли на мгновение сбились с пути, как если бы кто-то ненароком столкнул её в тёмную пропасть воспоминаний. Его прикосновения были не похожи на те, что она чувствовала от Илларио. Тот всегда был нежным, словно она была хрупким стеклом, требующим бережного обращения. Но Луканис… Его прикосновения были уверенными, будто он привык касаться всего, что видел, не опасаясь боли и страха. Его руки не были мягкими, как у кузена, но такими же уверенными, как и взгляд. Она зажмурила глаза, прогоняя бессмысленные мысли, и тяжело вздохнула. Когда она их открыла, его пальцы больше не касались её тела.

— Тебе больно? — голос был мягким, и в нём, может быть, даже слышалась забота. Или это просто показалось?

— Нет, — тихим, почти нечётким голосом произнесла она.

Луканис аккуратно перевязал её талию, пальцы ненавязчиво скользнули по коже, и в этот момент Кантарелла почувствовала, как сердце на мгновение замерло. Он ощущал её дыхание, словно чувствовал её каждую эмоцию. На секунду, в этом зловещем, мрачном свете пещеры, она позволила себе слабость — посмотреть на него. И в этом взгляде была пустота, такая глубокая, как сама пещера. Он не смотрел в её глаза, он сосредоточился на перевязке, но Кантарелла заметила его взгляд. За той холодностью и сосредоточенностью скрывалось другое чувство. Чувство, которое ни она, ни он не могли понять. Сейчас перед ней был не убийца. Не наёмник. Просто человек. Уставший, мрачный, пахнущий кровью, пряностями и крепким кофе. Его плечи были напряжены, как струна. Он старался держать дистанцию — ту, что уже давным-давно был вынужден переступить.

— Теперь отдыхай. Я буду рядом. Если что-то случится — зови, — его слова были простыми, но они эхом отозвались в её сердце.

Он ушёл от неё, но не далеко. Тень его присутствия оставалась в воздухе, как шлейф от костра, давно потухшего, но всё ещё хранящего тепло. Кантарелла ощущала его рядом, даже не поворачивая головы.

В мрачной тишине пещеры, холодной, как сама смерть, только редкие звуки нарушали гнетущую атмосферу — хлюпание воды и скрежет ткани о металл и кожу. Луканис, неумолимый в своей заботе, склонился над краем ледяного озера, где чистил их окровавленную броню. Он выглядел нелепо — угрожающе, но в этом жесте было что-то почти домашнее, почти человеческое. Его движения были размеренными, как будто он стремился стереть с кожи не только кровь, но и всё, что случилось. Тёмная вода принимала кровь, разводя её по поверхности тонкими алыми нитями, словно озеро плакало за тех, кто уже не поднимется. Кантарелла сидела, укутавшись в собственные мысли и ледяной воздух, наблюдая за ним, как за неизвестным зверем: с опаской, но и с тенью любопытства. Этот Луканис был иным. Ни тени недоверия в его движениях, ни той жестокой холодности, что обычно светилась в его взгляде. Он молчал, и это молчание было громче любого крика.

— Почему ты делаешь это? Почему помогаешь мне? — её голос прозвучал неожиданно, как треск ветки в ночном лесу.

Он не сразу ответил, будто переваривал её слова, продолжая втирать воду в кусок брони, оставляя на нём багровые разводы.

— Потому что ты знаешь путь в лабораторию, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Мы здесь не по своей воле. Это задание. Ты — моя напарница. Хотим мы этого или нет. Мы должны прикрывать друг друга. Если ты умрёшь... мне легче не станет.

Слова были сказаны ровно, почти безразлично, но в них было больше правды, чем в любом клятвенном обещании. Он не смотрел на неё — будто это было бы слишком. Кантарелла обхватила себя за плечи, ощущая, как холод постепенно вползает под кожу. В этой сырой пещере, где камни пахли плесенью и смертью, не было ни одной ветки, ни щепки, чтобы развести огонь. Всё вокруг дышало тьмой и промозглой безнадёжностью.

— Я думала, ты не доверяешь мне, — сказала она, чуть дрожа.

— Так и есть, — коротко бросил он. — Вдруг ты ведёшь меня в ловушку?

— Думаешь, я знала о химерах? — в её голосе появилась сталь. — Тогда почему это я сейчас сижу здесь, раненая и на грани истощения, а не ты?

Он бросил на неё быстрый взгляд через плечо, глаза блеснули в полумраке.

— Может, ты просто ошиблась. Или… — он сделал паузу, — Ваши твари напали на тебя, как на любого другого. Кто знает, что у вас там творится.

— Этих монстров я видела впервые. Как и ты, — она с трудом сдерживала раздражение, голос дрожал, но уже не от холода. — Если бы я хотела тебя убить… сделала бы это раньше. Без лишнего шума.

Он резко повернулся, и Кантарелла встретилась взглядом с его усмешкой. Её сердце на мгновение остановилось: в этой тени ухмылки было что-то пугающе знакомое. Илларио. Так же он смотрел, когда пытался унять её вспышки гнева. Слишком похожий взгляд. Слишком родной. Если бы это был Илларио — она, возможно, улыбнулась бы в ответ. Но это был Луканис. И потому её брови только плотнее сдвинулись, выдавая внутренний шторм. Она не дала ему ни слова, ни эмоции. Он хмыкнул, как будто это молчание его не задело, и вернулся к своему занятию. Тряпка вновь ушла под воду, а тёмная гладь озера жадно приняла очередную порцию крови.

В пещере стало темнее. Воздух сгустился, будто ночь спустилась прямо под землю. И всё, что оставалось между ними — холод, недоверие и тихое, тяжёлое дыхание, сливающееся с плеском воды. Пещера была тёмной и глухой, словно чёрствое сердце, забывшее, как пульсирует жизнь. Замкнутые своды давили на плечи, редкий звук капель отдавался в черепе, как отголоски чужих шагов. Воздух был густым и влажным, пахло камнем, кровью и железом. Кантарелла сидела, прислонившись к стене. Кровь остановилась, но рана под бинтом горела, как пульсирующий костёр. Луканис молча выжимал из её дублета грязную воду в озеро. В воде отражалось искажённое их фигурами небо пещеры — чёрное, глухое, беспросветное. Он вернулся и молча сел напротив, положив чистую ткань рядом. Ни один из них не говорил. Только трещина в стене, сквозь которую просачивался едва уловимый ветер, напоминала — время идёт.

— Ты не похож на человека, который помогает просто так, — произнесла она, не открывая глаз.

— Ты не похожа на того, кто благодарит, — ответил он спокойно.

Кантарелла усмехнулась, больше себе.

— Может, мы оба не те, кем кажемся?

Пауза. Луканис что-то обдумывал, потом заговорил тише, почти вполголоса.

— Когда-то я считал, что все вороны — бездушные инструменты. Что чувства — роскошь, недоступная нам. А потом... увидел, как один из моих братьев умер с именем на губах. Он верил, что его кто-то ждёт.

— Его кто-то ждал? — тихо спросила она.

— Не знаю. Я так и не успел спросить.

Кантарелла посмотрела на него пристально, с холодным, сосредоточенным вниманием, будто пыталась сквозь тень и тьму разглядеть подлинное лицо, скрытое за маской — не физической, а той, что вросла в плоть, стала частью каждого, кто однажды ступил на путь убийцы. Настоящая маска не нуждалась в завязках — она врастала в душу. Он сидел рядом, почти не двигаясь, и в его молчаливом облике было что-то тревожное — как у зверя, пережидающего бурю. Вода отражала его силуэт, искажая черты, словно даже природа не хотела показывать, кто он есть на самом деле. Кантарелла отвела взгляд. Внутри неё всё было спутано — злость, усталость, неуверенность, но сквозь это пробивался странный импульс... жалости? Или сочувствия? Нет. Просто голод. Холод и боль притупляли эмоции.

Она потянулась к поясной сумке — пальцы замёрзли, и застёжка поддалась не сразу. Достала хлеб. Он стал твёрдым, как высушенный камень, но пах ещё приятно: душистый, с нотами лаванды и соли. Она прихватила его скорее по привычке, чем из расчёта. Еда — как надежда: держишь при себе, даже если не веришь, что она пригодится. Разломала хлеб пополам. Хруст был неожиданно громким в тишине пещеры, будто кто-то сломал кость.

— На, — тихо произнесла она и протянула одну часть Луканису.

Её рука дрожала, но она не отводила взгляда. Ожидала чего угодно: отказа, презрения, колкой шутки или холодного "думаешь, я настолько глуп?". Или — обвинения. В конце концов, он мог подумать, что хлеб отравлен. Но Луканис ничего не сказал. Он повернул голову, посмотрел на неё без выражения — взгляд острый, как лезвие. Затем, не проронив ни слова, взял хлеб из её руки. Просто — как будто этот жест был не моментом доверия, а частью чего-то обыденного. Как будто он делал это не впервые. И всё же — она почувствовала лёгкое, едва ощутимое движение в его лице. Может, бровь дёрнулась. Может, уголок губ чуть приподнялся. Или ей показалось. В этом свете всё казалось. Кантарелла отломила кусочек от своей половины и медленно поднесла ко рту. Он был жёстким, но вкус — настоящим. Еда не казалась спасением, но она хотя бы напоминала о том, что они ещё живы. Ещё люди. Не только бойцы, не только тени в чьих-то приказах.

— Мы всегда одни, — сказала она. — Даже в гнезде. Даже среди тех, кто клянётся быть рядом. Но ты... ты дёрнул меня, когда летела та глыба.

— Не хотелось вытаскивать тебя потом из-под завала, — ответил он с усмешкой, но взгляд у него был мягче.

Молчание вновь вернулось. Но теперь оно не было тяжёлым. Скорее... осторожным. Тонким мостиком через пропасть недоверия. Она наклонилась, прикасаясь к его запястью — легко, мимолётно. Его пальцы чуть дрогнули, но он не отдёрнулся.

— Спасибо, Луканис.

Он посмотрел на неё. И впервые за всё время не как на соратника, а как на равную. На живую. На уязвимую.

— Не думай, что я тебя спасаю. Просто... не хочу тащить твой труп через катакомбы.

Она знала: за словами Луканиса скрывается больше, чем он готов признать. Его хладнокровие, язвительные шутки и колючие взгляды — всего лишь броня, не хуже той, что лежала теперь рядом, мокрая от озёрной воды. Но Кантарелла не собиралась раскапывать глубже. Сейчас не время. Не место.

Хлеб хрустел в её зубах, как старые кости под сапогами. Он был жёстким, но в нём ещё теплилось нечто напоминающее о жизни, которой когда-то жила. О простых вещах — тёплой трапезе в доме с окнами, а не в пещере, где стены дышат плесенью, а тьма сжимается вокруг, как петля. Каждый глоток, каждый укус отзывался в теле тупой болью. Сила уходила, и она чувствовала это, будто истекает чем-то невидимым, чем-то внутренним. Луканис, не говоря ни слова, протянул ей флягу. Его пальцы коснулись её чуть дольше, чем следовало бы.

— Отравлена? — Кантарелла приподняла бровь, и на губах появилась кривая улыбка. Она была не радостной — скорее, уставшей.

— Конечно, — сухо отозвался он. — Тебе яд аспида или, может, предпочитаешь бесшумную смерть?

В его голосе скользнула насмешка, но без прежнего яда. Она рассмеялась — коротко, глухо, словно кашлянула. Смех не согрел, но хотя бы разогнал тишину, которая сгущалась между ними, как дым. Она открутила крышку и сделала глоток. Вода обожгла горло неожиданной прохладой, и жажда оказалась сильнее, чем она предполагала. Фляга стремительно опустела наполовину.

За пределами круга их тусклого света — лишь камень, влага и безмолвие. Озеро, чья вода казалась живой, тревожно плескалось где-то в темноте, будто в нём ворочалось нечто иное, древнее. Но эта вода не могла утолить жажду — она была мёртвой, как и всё здесь. Кантарелла даже не пыталась приблизиться к ней: она чувствовала — пить это всё равно, что вдыхать порчу.

— В следующий раз приноси с собой вино, — пробормотала она, возвращая флягу.

— Если выберемся отсюда — я устрою пир, — сказал он без улыбки. — Со всем, что полагается. Даже с вином. Лучшим в Тревизо.

Она кивнула, будто приняла сделку, и отвернулась, прислоняясь спиной к холодной каменной стене. Глаза её закрылись, и в темноте под веками вспыхнули лица — Илларио, Виаго, Тейи, их улыбки, их страхи. Они ждали её. Они верили, что она найдёт противоядие. Верили, что она вернётся. Кантарелла глубоко вдохнула — воздух здесь был густым, затхлым, как внутри гробницы. Но в этой могиле она ещё дышала. А значит — ещё жива. Скоро, сказала она себе. Скоро они выберутся. Уйдут отсюда. Вернутся в Антиву. И она спасёт тех, кто ещё остался. Или умрёт, пытаясь.

* * *

Между ними повисла тишина — вязкая, глухая, как смола. В ней мерцал отголосок недосказанных слов, тревожных мыслей и усталости, которую уже невозможно было скрывать. Луканис сидел, откинувшись спиной на шершавую, промозглую стену пещеры. Камень холодил спину, но он почти не чувствовал этого — тело уже давно переключилось в режим выживания. Он пристально всматривался в тьму, как будто мог вычитать в ней ответы: кто виновен, кто предал, кто следующий. Но мрак лишь молчал, подмигивал отражениями влаги и таил в себе нечто безымянное, тягостное. Рядом, не издав ни звука, затихла Кантарелла. Её глаза были прикрыты, дыхание неровное — грудь под рубахой вздымалась часто, с лёгким посвистом. Она не спала глубоко, скорее проваливалась в беспокойное забытьё, где яд продолжал терзать её изнутри, а боль — снаружи.

Луканис взглянул на неё — впервые по-настоящему. Не как на воровку доверия, не как на чужака, не как на часть непонятной игры. Сейчас перед ним просто замёрзшая, обессиленная девушка, с закрытыми глазами и упрямо сведёнными бровями. Даже во сне она боролась. Он молча огляделся. Из не мокрых вещей остался лишь его плащ — влажный снаружи, но с сухой подкладкой внутри. Не раздумывая, он подался вперёд, укрыл её, стараясь не потревожить. Прикоснулся к ней и в этот момент голова мягко склонилась ему на плечо. Но Кантарелла не проснулась. Просто осталась так, как будто подсознательно искала тепла, хоть каплю. Он не торопился отодвинуться. Наоборот — позволил её голове опереться на своё плечо. Было в этом что-то... почти хрупкое. Почти забытое. Луканис осторожно убрал прядь волос с её щеки.

— Упрямая ты, — пробормотал он одними губами, не надеясь на ответ. — Не сдаёшься даже во сне.

Он не знал её. Не по-настоящему. Не знал, как она смеётся, какие у неё были мечты до того, как этот мир их растоптал. Знал лишь, что она — часть жизни Илларио. И если он любит её, то в ней точно есть что-то настоящее. И если она умрёт — то это тоже станет частью его вины.

Пальцы его, привыкшие держать клинки, на мгновение задержались на её руке — лёгкое, почти неощутимое прикосновение. Он чувствовал, как холод вползает в неё, как медленно, упрямо яд делает своё дело. Луканис по-прежнему не верил ей. Не мог. Потому что не знал. Илларио, его кузен, не раз рассказывал о ней, и всегда — с лёгкой тенью на лице. Луканис считал их историю очередным увлечением, пылким, но скоротечным. Только годы шли, а они всё встречались. Дом де Рива считался союзником, но сейчас, когда вороны рвут друг друга в клочья, союз — это лишь слово. После контракта, отданного Виаго, Луканис начал подозревать худшее. Возможно, это подстава. Возможно — провокация, попытка столкнуть лбами те дома, что ещё держались вместе. Но пока не докажешь, нельзя доверять. А особенно тем, кто умеет красиво молчать.

Время текло вязко. Он не спал, не позволил себе и секунды слабости. Сидел в молчании, выслушивая её дыхание — сначала прерывистое, затем всё ровнее и спокойнее. Яд отступал. Тело начинало бороться. Прошло несколько часов. Возможно, ночь. Возможно, больше. Здесь, в пещере, время не имело значения. Лишь кровь, холод и выживание. Он осторожно наклонился к ней, коснулся плеча.

— Пора, — тихо, почти шёпотом.

Кантарелла распахнула глаза — в них ещё плыло забытьё, мутное, как вода. Она резко выпрямилась, осознав, что до этого опиралась на его плечо. Лицо её чуть исказилось от неловкости, но она ничего не сказала. Луканис тоже не прокомментировал. Его взгляд был прежним — сдержанным, ровным, как и должно быть у того, кто привык жить среди лжи, предательства и стали.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил он.

Она кивнула, не произнеся ни слова. Он уже вновь был собой — собранным, отстранённым, хранящим осторожную дистанцию. Но в его движениях осталась мягкость.

— Долго я спала? — она зевнула, протёрла глаза.

— Нет. Но этого тебе хватило для восстановления сил. Пора двигаться дальше.

Он поднялся первым и протянул ей руку. Без лишних жестов, без снисхождения. Просто как напарник. Она приняла её.

Умылась ледяной водой из озера, а после оделась в очищенную броню. Прежде чем они двинулись дальше, она улыбнулась ему. И эта улыбка была искренней, настоящей, доброй. Не кривой усмешкой, не сарказмом. Впервые он увидел её с такой стороны. Кантарелла была не из тех, кто забывает добро. Кажется, между ними что-то зарождалось. Но ни он, ни она этого ещё не понимали.