Кошечка (гет)

Элизабет увидела на краю обеденного стола дневник и машинально взяла его в руки, чтобы положить на место.

Сначала Элизабет подумала, что это Бланш оставила свой дневник, куда она записывала свои детские стихи и песенки. Но потом вспомнила, что у дневника Бланш бледно-голубая обложка (она ведь выбирала его в подарок дочери сама). А обложка этого дневника была из бордово-коричневой кожи, и сам дневник был толще и немного тяжелее.

Не удержавшись, Элизабет раскрыла его и прочитала:

«Мы с братиком были внебрачными детьми. Нашей матерью была горничная (как я узнала из рассказов отца), но, к сожалению, её не стало, когда мы были совсем детьми. Но всё же мы жили тогда в одном доме с отцом, и это давало нам опору. Отец всегда говорил, что надо несмотря ни на что гордиться тем, что ты из рода Кельвин. И я гордилась.»

Читать чужой дневник было некрасиво, но Элизабет почувствовала, что не может совладать с собой. Глаза уже сами бегали по строчкам:

«Я однажды спросила братишку: «Почему ты хочешь, чтобы тебя называли Джокером и дома? Это ведь имя для сцены, псевдоним.» И он ответил, что у него нет имени и нет дома и нет ничего. Я ответила, что у него есть семья — отец и я. Он сказал, что это — другое. В его голосе прозвучала странная тоска, которую я тогда не смогла понять».

«На восемнадцатый день рождения мне купили тигрёнка! Настоящего, живого тигрёнка! Джокер спросил у отца, почему ему никогда не дарили ничего, и отец сказал, что когда ему исполнится восемнадцать, то ему что-нибудь подарят. Братик спросил, а почему ему ничего не дарили на той неделе, когда ему было шестнадцать, отец сказал ему: «Помолчи, пожалуйста». Джокер ушёл в наш цирковой корпус, где ночевали его ровесники — Даггер, Снейк и Долл. Канатоходка подарила ему кисточку для грима. Папа о подарке так и не узнал. Это был наш маленький секрет».

«Четыре года так быстро пролетели. Бетти выросла, но по-прежнему любит спать на моей кровати, как будто она всё ещё тигрёнок. Джокер уже в который раз уходит ночевать в цирковой корпус. Папа говорит, что это правильно. И я не спорю.»

«После пожара теперь мы все ночуем в цирковом корпусе вместе с другими артистами и детьми. Но у нас, конечно, сравнительно лучше условия. У братика и у меня — отдельные комнаты, Бетти теперь не спит на моей кровати, у неё хорошая клетка. Отец сказал, что мы не должны обращать никакого внимания на этих детей, что они нам не ровня. Вчера Джокер не выдержал и накричал на отца. Как так получилось? Я в смятении, но должна быть спокойна. Джокер спросил, что я думаю о тех бедных детях, которых нам приводят как работников. Он рассказал, что и сам вместе с Долли и Снейком приводил уличных попрошаек и сирот в цирк, чтобы дать им хоть какую-то работу. Он рассказывал, что они одевались в тряпьё и питались на помойках. Я ответила, что меня это прямо не касается. Брат сказал, что я неисправимо черства и я вся в отца. С тех пор мы не разговаривали».

Дальше Элизабет читала медленнее, как будто опасалась, что, если поспешит, то не успеет понять:

«Отец сказал, что я достойная дочь и истинная баронесса Амелия Кельвин. Когда он привёл нас в церковь, я вела себя спокойно. Потому что я была готова к этому. Но мысли путаются, когда я вспоминаю, что видела, как братика колотила дрожь. Отец буквально тащил его в церковь...В который раз он сказал папе, что он неправ, и этот брак неправильный, и всё равно, отца было не переубедить. Милый братик, он не понимал, что всё это для того, чтобы мы наследовали после друг друга, если отец не успеет написать завещание. Бедный, бедный братик. Его было искренне жаль, но помочь ему не могли ни я, ни остальные.»

«Джокер прибежал ко мне рано утром в слезах и сбивчиво начал говорить. Я этой ночью не сомкнула глаз, в голове был туман. Может быть, поэтому я не сразу поняла, что он хочет сказать. Я даже сначала подумала, что случилось несчастье с кем-то из цирковых. Оказалось, что когда он, как обычно, пришёл в комнату папы утром, то наш папа был мёртв. Братик всё так подробно расписал — про выстрел в груди, про кровь и про застывшие выпученные глаза...Я вошла в кабинет, но не успела толком ничего рассмотреть, потому что он сказал ничего не трогать и мы побежали на пустую арену, где собрались все. Оказалось, что выстрел слышали все, кроме меня. Снейк спросил, не разбудил ли меня выстрел. Я ответила, что нет. Он спросил, неужели я так крепко спала, и я ответила что в эту ночь я не спала...Они все странно покосились на меня, как на чумную, и начали обсуждать план. Долл, растерянно оборачиваясь на остальных, подошла, чтобы меня утешить. Но я и сама была растеряна. Как будто я внезапно стала...какой-то не такой. Долл спросила, где я потеряла цветочки в моей причёске, и я ответила, что не потеряла, а подарила их. Кажется, она спросила: «Кому?» но я не расслышала её.»

Элизабет продолжала читать дневник баронессы Амелии Кельвин, и с каждой записью ей становилось всё очевиднее то, о чём она лишь догадывалась, когда впервые увидела её в своём доме.

«Сегодня утром все торопились, но я понимала: это не спешка перед представлением. Потому что представлений больше не будет. Джокер на минуту отвлёкся от этой непонятной и враждебной мне суеты и внимательно посмотрел на меня. «Мэлли, ты понимаешь, что вела себя шумно? Вчера вы оба с ним шумели наедине. Тигры не выспались...» Брат пытался пристыдить или осудить меня — я уже не помню. Я помню лишь того нового участника нашей труппы, который пришёл с юношей. Те глаза цвета чайной заварки. Тот бархатный, сладкий шёпот. Те настойчивые ласки, от которых до сих пор горит огнём моя утроба...»

На этой строчке Элизабет резко захлопнула дневник и отбросила от себя.

* * *

Элизабет вошла в гостиную, где Себастиан менял кружевные подголовники на креслах. Она набралась смелости и первой начала разговор, но мысли быстро запутались и она запнулась в самом начале:

— Я...я случайно прочитала дневник Амелии.

Себастиан перестал стряхивать пыль с кресел и надевать подголовники, а выпрямился и посмотрел на неё, наклонив голову набок:

— И что, ты нашла там что-то интересное?

Элизабет снова запнулась под его выжидающим взглядом:

— Я не знала, через что прошла Амелия, и понимаю...что не имею права осуждать, но...там написано, что ты пришёл к ней ночью...то есть, вы с ней тогда...

Элизабет осеклась. Повисла пауза, в тишине которой совершенно спокойно, даже лениво-устало прозвучал голос Себастиана:

— Лиззи, тебе и вправду так интересно моё прошлое?

Он уже закончил работу и теперь разговаривал с ней, прислонившись к стене и сложив руки за спиной. Элизабет шагнула ближе:

— Да, мне интересно знать, с кем я живу.

Себастиан молчал, глядя на неё. Только в глазах цвета остывшего чая заплясали огоньки. Наконец, он, не меняя позы, произнёс:

— Скажем так: я помог роду Кельвин.

Лиззи стала смелее:

— Что, это тоже был равноценный обмен? Кажется, это так у вас называется? Душу барона обменяли на душу Криспина? Ты понимаешь, что это ненормально — так поступать...

Впервые в жизни он позволил себе повысить голос. Всего на полтона, ни громче, ни тише:

— Это как раз нормально, Элизабет! Ненормально — женить родственников! А ещё ненормально это обсуждать уже в который раз! Ты же не хочешь, чтобы о тебе сказали: «ревнивая идиотка»?

Огоньки в глазах мужа на секунду стали багровыми, но Лиззи этого не видела. Смотря в пол, она покорно молчала. Взмах ресниц — и Себастиан снова умиротворённо смотрит на неё. Голос снова звучал, как обычно — красиво, мягко, с мяукающей интонацией:

— Иди спать, Лиззи. Уже поздно. Я приду немного позже...поправить тебе одеяльце.

Лиззи молча вышла из гостиной.

Себастиан ещё раз прокрутил в мыслях фразу жены: «Мне интересно знать, с кем я живу». Невольно его губы исказила лёгкая усмешка, а в голове, словно птица, вспорхнула мысль: «Да ты и малейшего представления не имеешь, с кем живёшь».