Кошечка (гет)

В кухне поместья Фэнтомхайв ещё стояло облако мучной пыли и пахло горелым, но это не имело теперь никакого значения.

Тела погибших циркачей лежали кое-как, скрючившись, холодные, бездушные.

Пройдя по разбитой плитке, Гробовщик склонился над телом Амелии. Нескромный костюм дрессировщицы, состоявший из чёрного корсета, юбочки и пары чулок, не вызвал в нём возбуждения. Его интересовала её душа. Всего лишь ещё одна очередная душа. Но что-то заставило его задержаться дольше, чем требуется. Эдриан встал на одно колено и, припав к её груди, прислушался.

Нет, он не ошибся. В её теле, действительно, было две души. Одна сейчас выползала изо рта в виде тонкой киноплёнки и наматывалась на палец Гробовщика. Вторая же скрывалась где-то ниже, под солнечным сплетением. Словно погибшая улитка, которая, обмякнув, легко отделяется от раковины, так и эта детская душа спокойно вышла вслед за душой Амелии.

Нет, что-то здесь явно не так. Так не должно быть. И так не будет.

Нет, он пока что не станет забирать душу этой женщины, а ребёнка — тем более.

Обе души тонкими киноплёнками выходили из её приоткрытого рта, и Гробовщик поспешил осторожно пальцами направить их обратно.

Гробовщик закутал в саван тело несчастной (уже начавшей кашлять от мучной пыли), подхватил на руки и спокойно вышел за порог. Скоро они окажутся в жилище Гробовщика. Никто и не подумает их там искать.

С шеи женщины упал ярко-красный вязаный шарф и остался лежать на пыльном полу.

Прошло уже полчаса (или немного больше), с тех пор, как акушерка унесла ребёнка за ширму.

Собственно, очнувшись, Амелия только и могла, что переводить взгляд с белого потолка на точно такую же белую ширму. Обложенная пакетами со льдом, она начинала приходить в себя и осознавать, что происходит. Сейчас женщина не слышала, о чём говорит Эдриан (а он явно находился за ширмой, судя по ногам в обуви с ремешками, которые нетерпеливо постукивали каблуками о деревянный пол).

Зато голос акушерки она смогла разобрать. Точнее, несколько фраз со словами: «нечисть», «надо покрестить» и «птичья». Что могло быть птичье? Или ей послышалось?

Гробовщик вернулся в палату и положил ребёнка на пеленальный столик, после чего помог Амелии встать. Амелия, поблагодарив Эдриана, привстала и сделала несколько шагов. На пол упали чётки. Как они к ней попали? Она что, всё это время молилась? Или это был чей-то подарок? От вопросов начинала кружиться голова.

Путаясь в длинной рубашке, роженица подошла к столику и увидела, что пелёнки, в которые был завёрнут младенец, сброшены, а сам ребёнок с интересом разглядывает свою левую ногу.

Это, действительно, было любопытное зрелище: начиная с колена, покрытого нежным пушком, по всей ноге росли чёрные перья, а три тонких птичьих пальца заканчивались острыми коготками.

* * *

Гробовщик рассматривал киноплёнку души священника. В этом городе все знали, что святой отец вёл ничем не примечательную жизнь...

Неожиданно Гробовщик увидел сцену, от которой дрогнула его рука.

В большом, ярко освещённом зале он увидел женщину с тёмными кудрявыми волосами, выбивавшимися из-под платка на голове, в которой узнал Амелию. Она держала на руках завёрнутого в кусок ткани ребенка. Было очевидно, что она вняла совету акушерки и захотела покрестить своего сына.

Ребёнок дёрнулся и оцарапал священника когтем, когда тот попытался погрузить его в святую воду. Вода коснулась когтистой ноги младенца и тот заплакал. Амелия подумала, что это просто реакция на холодную воду.

Вдруг святой отец отдал ребёнка матери, неестественными шагами (как будто его кто-то толкал) подошёл к купели, наклонился и...его голова резко скрылась в воде. По церкви прошёл ропот недоумения. Возможно, все подумали, что священник хочет освежить лицо после ночных посиделок в баре (многие прихожане знали о таком грехе святого отца, но никто не осуждал).

Вдруг святой отец начал махать руками, словно сопротивляться кому-то невидимому. Изо рта вместо крика булькая, шли пузыри, вода из купели расплескалась по полу церкви.

Женщина вдруг крикнула, казалось, в пустоту:

— Перестань, ты же убьёшь его!

Но голова священника продолжала находиться в воде, пока его тело не ослабло.

Амелия закутала ребёнка и выбежала из церкви. Сердце колотилось, но она была уверена: Себастиан не сделает этого. Он не такой. Он ведь спас их семью, он смог дать жизнь, он был хорошим. По крайней мере, Амелии хотелось в это верить. И хотелось забыть это хищное ликование в глазах Себастиана в тот момент.

А в это время на глазах у поражённых прихожан творилось немыслимое: голову священника как будто кто-то вынул из осквернённой купели, и несколько мгновений тело висело в воздухе. Затем, уже бездыханное, оно обмякло и упало на мокрый пол с тяжёлым звуком.

Кажется, что Амелии понравились жареные на сливочном масле картофель и рыба, потому что она съела две порции. Покормив младенца за ширмой, она, в сопровождении хозяина похоронного бюро, отправилась спать в одну из комнат на втором этаже.

— Спокойной ночи, достопочтенная госпожа Кельвин.

— Спокойной ночи, господин Кривен.

Гробовщик, удостоверившись, что Амелия и её сын заснули, прикрыл дверь и прошёл в свою комнату. Там он достал киноплёнку души и начал задумчиво вертеть в руках. Это была киноплёнка души графа Сиэля Фэнтомхайва.

Эдриану до сих пор было странно осознавать, что Себастиан так легко передал душу графа ему, синигами, как будто отдал ненужную вещь на благотворительность. Как будто демон нашёл для себя более лакомый кусочек...

Эдриан, как всегда, начал прокручивать киноплёнку, рассматривая кадры чужой судьбы. Но эту киноплёнку души он рассматривал немного внимательнее, нежели остальные.

Гробовщик не увидел начальных кадров, поэтому присмотрелся к последним кадрам жизни графа Фэнтомхайва. Юноша поужинал клубникой, оставленной после Дня рождения Лиззи, и теперь лежал в постели, пытаясь заснуть. Но что-то не давало ему покоя. Сиэль почёсывал красную щёку, тяжело дыша. Сиэль покосился на стену соседней спальни...Сиэль резко вздрогнул и отпрянул, услышав, как замолкают в поцелуе мурлыкающий, бархатный голос Себастиана и живой, заинтересованный голосок Элизабет.

Сначала юный граф шокировано смотрел в стену. Вдруг, упав лицом в подушку, граф сжал кулаки и отчаянно зарыдал. Рыдания были настолько искренними, что затронули сердце Гробовщика.

Но вот Сиэль перестал рыдать, и сел на постели, дыша с трудом. Он потянулся за стаканом воды, не удержал его, и разбитое стекло разлетелось по паркету. Сиэль Фэнтомхайв упал на постель. Последними его словами были:

— Предатель...

Киноплёнка души закончилась, и свернулась, как улитка, на ладони Гробовщика. Совсем короткая даже для того, кто окончил свой жизненный путь в шестнадцать лет...

Гробовщик задумчиво погладил край пленки. Что теперь делать с этим знанием? Рассказать кому-нибудь? Но кто поверит ему, странному Гробовщику, который утверждает, что видел последние мгновения жизни графа на волшебной пленке? Конечно, эта история останется с ним, как и многие другие, погребенная в тишине его мастерской. Он был хранителем тайн, и эта тайна была слишком горькой, чтобы делиться ею. Но и молчать он не имел права.

И тут Гробовщик понял, отчего киноплёнка души показалась ему короткой. Это была лишь часть души графа, а другую (очевидно, более ценную) Себастиан уже успел поглотить.

Себастиан вошёл в похоронное бюро.

Гробовщик, очевидно, ждал его, потому что сразу поздоровался.

Дворецкий прошёл дальше, в комнату для гостей, и вдруг увидел сидящую за столом женщину. Точнее, женщину и маленького мальчика. Бросалось в глаза то, что её лица почти не было видно — на голову был накинут капюшон монашеского одеяния. Было скрыто не только её лицо, но и прошлое. Когда Себастиан появился в комнате, глаза женщины едва заметно блеснули. Мальчик, всё ещё продолжая сидеть на пустом гробу, наклонил голову набок, словно птица.

Себастиан поздоровался и поклонился женщине. Она ответила лёгким кивком головы. Эдриан и представил ему женщину и ребёнка:

— Это мои помощники — Амелия и Криспин. Поймите, они мне как дети... Да, кстати, Амелия ищет работу и будет рада, если её и Криспина примут в доме графа Фэнтомхайва.

Обсудив надгробие для могилы графа, все трое вышли из лавки Гробовщика. Себастиан поравнялся с Амелией и спросил:

— Вас, получается, зовут Амелия Кривен? Хорошее имя…

И, когда все уже почти сели в экипаж, он облизнул губы и вдруг, притянув к себе, зашептал, обдавая её ухо горячим дыханием:

— Что, кошечка, трудно, значит? С бедненькими ножками? А с птичьей лапкой? Хочешь забыть?

И тут впервые подал голос Криспин:

— С ножками не трудно. Трудно без ножек.

Себастиан открыл рот от удивления, смешанного с возмущением. Впервые в жизни он не нашёл, что ответить. И как этот юнец смог услышать среди уличного шума едва различимый шёпот?

Прежде, чем женщина успела что-либо понять, Себастиан затолкал её вглубь экипажа и захлопнул дверцу.

Элизабет услышала шум внизу и спустилась. Около входной двери стоял Себастиан, а рядом, кутаясь в тряпьё, похожее на монашескую рясу или саван, стояла молодая женщина. Из-под капюшона выбивались несколько тёмных кудрявых прядей.

— Элизабет, познакомься: это Амелия Кривен, новая горничная.

Элизабет поздоровалась и уже хотела было сказать горничной приступать к работе, как заметила, что вместо ноги у женщины протез. Во взгляде хозяйки мелькнула смесь жалости и странного любопытства. Но, поймав спокойный, странно отрешённый взгляд Амелии, Элизабет спохватилась и сказала:

— Вы можете отдохнуть после дороги в Вашей комнате — на первом этаже под лестницей.

Наверху, в детской, заплакала годовалая Бланш — дочь Элизабет. Амелия, словно дикая зверушка, блеснула черными глазами в сторону плача. Впрочем, это длилось всего несколько секунд. Из-за спины Амелии выглянул маленький, возможно, четырёх-, или пятилетний, мальчик. Амелия погладила сына по густым черным волосам, поклонилась и спокойно произнесла вслед уходящей Элизабет:

— Спасибо, госпожа Михаэлис.

— Мама, я хочу съесть лакричный леденец!

— Бланш, милая, сейчас мы придём домой, распакуем покупки, ты поужинаешь. И, если ты съешь весь суп, то, может быть, получишь леденец.

Элизабет вместе с дочерью шли из магазина с покупками и неожиданно встретили Эдриана Кривена, выходящего из кондитерской с коробкой поминального печенья. Они поздоровались и уже хотели разойтись каждый по своим делам, как Гробовщик вдруг наклонился к Бланш. Задумчиво улыбнувшись, он сказал:

— Значит, так и получается: равноценный обмен. Одна душа вместо другой...

Элизабет непонимающе захлопала ресницами:

— Что Вы имеете в виду? Чья душа вместо чьей? Господин Кривен, лучше скажите: Сиэль уже выздоровел?

Гробовщик выпрямился и сказал уже без улыбки:

— Госпожа Михаэлис, мёртвые не могут выздороветь. Их светлость почили четвёртого мая ровно четыре года назад в своём поместье.

Четыре года назад? Но ведь тогда был день её День рождения, и к тому же день свадьбы с Себастианом, и он сказал, что граф Сиэль неожиданно тяжело заболел...

Гробовщик спросил, выведя её из раздумий:

— Вы не читали об этом? Некролог опубликовали во всех газетах.

Элизабет вспомнила, что в тот день (и целый месяц после) к ним не приходили газеты. Тогда это показалось Элизабет странным, но Себастиан ответил, что, возможно, новый почтальон не знает их адреса. То, что муж мог их намеренно прятать, даже не пришло ей в голову.

Распрощавшись с Гробовщиком, Элизабет поспешила домой.

* * *

Прерывистый звук дыхания Амелии перешёл в стоны и слился с финальным рычанием Себастиана, словно ветер, несущий слова древнего обряда.

Себастиан сполз с кухонного стола на стул. Белая рубашка прилипла к спине. Амелия всё ещё лежала животом вниз на деревянном столе, восстанавливая дыхание. Наконец, она грациозно, как кошка, перекатилась на спину и взмахом головы откинула кудри, упавшие на лицо. Наблюдая, как Себастиан застёгивает манжеты, она произнесла:

— Господин Кривен рекомендовал мне искать работу в этом поместье, потому что хотел...чтобы Криспин видел отца. Для меня этого достаточно.

— Понятно.

Себастиан помог Амелии одеться и зашнуровать корсет. Он осторожно обул её ногу в слишком изящные для горничной туфли: лаковые, на высоком каблуке.

Наверху, на первом этаже, хлопнула дверь. Послышались стук каблуков Элизабет и детский лепет Бланш. Себастиан ласково пощекотал Амелию пальцем под подбородком:

— Извини, кошечка, в следующий раз у нас будет больше времени.

Себастиан прощально коснулся её губ своими, как будто бабочка, собравшая нектар, улетала от цветка. Он сказал через плечо, уже уходя:

— Бланш тоже хочет видеть отца.

— Себастиан, ты не видел вещи Сиэля? Я...хотела...отдать его зелёный камзол в химчистку, чтобы, когда Сиэль вернётся из больницы, то вещи были бы, как новенькие!

Элизабет ждала, что Себастиан чем-то себя выдаст, но супруг продолжал монотонно чистить серебро. Он лишь спокойным, мягким голосом ответил:

— Лиззи, я ведь уже говорил тебе, что нигде не найду ключ от спальни Их светлости. Возможно, что я его где-то потерял.

— Но для чего закрывать спальню Сиэля?

Себастиан на секунду замер в замешательстве, и этой секунды Элизабет хватило, чтобы понять: слова Гробовщика были правдой. Впрочем, Себастиан ответил и на этот вопрос:

— Потому что, Лиззи, я не хочу чтобы из спальни графа пропало что-то ценное. Мы ведь оба с тобой этого не хотим.

Лиззи заметила: со дня их с Себастианом свадьбы он ни разу не назвал Сиэля «мой господин». Элизабет поняла только сейчас: Сиэль перестал быть для Себастиана господином, потому что Сиэля попросту не стало.

Лиззи набрала в лёгкие воздуха и сказала на выдохе одним предложением:

— Вчера около лавки со сладостями господин Кривен сказал, что Сиэль почил четыре года назад.

Элизабет стояла и выжидательно смотрела на Себастиана, который невозмутимо полоскал серебряные ложки под струёй воды. Вот только кран он закрывал как-то странно, слишком туго завинчивая. Вряд ли это было для того, чтобы ей, Лиззи, не мешал звук капающей воды. Вытерев ложки и убрав их в ящик, Себастиан посмотрел на Элизабет со своей вечной лёгкой улыбкой:

— Перестань, Лиззи. Гробовщик всегда говорит какую-то ерунду, он местный сумасшедший, и все в городе это знают. Тебе лучше сейчас идти в спальню, там я приготовил тебе подарок...

Лиззи зашла в спальню и неожиданно увидела два роскошных платья — для неё цвета увядшей розы, и белое для дочери. На время она забыла о Гробовщике и о Сиэле. Конечно, Себастиан прав: Гробовщик, действительно, был местным сумасшедшим, к тому же он не мог доказать ей то, что Сиэль действительно, почил в этот день. Возможно, что болезнь Сиэля просто обострилась, и ей, Лиззи, пока что нельзя его посещать. А Гробовщик...просто сгущает краски. Это очень в его стиле. Она позвала Бланш и они примерили платья. Они сидели на них идеально.

Тринадцатое февраля, как всегда, выдалось солнечным, как и все предыдущие Дни рождения Бланш. Сегодня дочери исполнялось пять лет, и Элизабет решила отпраздновать её первый юбилей в гостях у родителей Элизабет. Бланш давно не была в гостях у бабушки с дедушкой.

По дороге к супругам Мидфорд Бланш с любопытством смотрела на почти бесснежные обочины дороги, покрытые цветущими нарциссами.

Когда автомобиль, наконец, припарковался на площадке перед поместьем Мидфорд, то Бланш радостно выскочила и побежала к лестнице, где её дожидались Фрэнсис и Леон Мидфорды. Они проводили Себастиана и Элизабет с дочерью в гостиную, где уже был подан чай. Элизабет всё здесь было так знакомо: вытканные гобеленовые розы на обивке дивана, кружево на скатерти, даже её любимая игрушка — кролик — была на том же самом месте, где и всегда.

Выпив чаю, поздравив Бланш и поинтересовавшись здоровьем друг друга, взрослые перешли на темы, неинтересные ребёнку.

Бланш вышла из-за стола и отправилась гулять по поместью. Через несколько минут раздался её звенящий, словно хрустальный колокольчик, голос:

— Мама, смотри — фарфоровые слонята!

Элизабет извинилась, вышла из-за стола и громко сказала вглубь поместья:

— Бланш, не трогай там ничего!

— Мама, а можно мне их погладить? Пожалуйста!

Голос дочери мелодично звенел из спальни супругов Мидфорд. Элизабет поспешила туда. И она не слышала, как позади, за дверью гостиной, словно раскаты грома, раздался крик матери:

— Я тебе сейчас все волосы выдеру, ты меня понял?! Тебе было ясно сказано: в первую брачную ночь занять место жениха и зачать нормального, здорового ребёнка. А не травить Сиэля этой проклятой клубникой! Мне достаточно, что нашу семью допрашивали два раза...

Алексис попытался её успокоить:

— Фрэнсис, дорогая, пожалуйста, отпусти Себастиана, он нам ещё нужен, потому что мы хотим внука...

Голос Себастиана едва заметно дрогнул:

— Миссис Мидфорд, граф Сиэль, вероятно, съел клубнику по неосторожности. Насколько я помню, клубника была приготовлена для мисс Элизабет...

Фрэнсис, кажется, снова разозлилась, но на этот раз её голос звучал тише, язвительнее:

— Вот и покормил бы Лиззи в спальне, как и положено после свадьбы!

Супруг снова успокаивающе произнёс:

— Пойми, дорогая, Себастиан не травил Сиэля клубникой. Это просто несчастный случай...Давай сегодня просто порадуемся тому, что Себастиан подарил нам такую замечательную внучку, давай скажем ему «спасибо»...

Тёща посмотрела на Себастиана и сухо, без эмоций произнесла:

— Спасибо.

Элизабет увидела на краю обеденного стола дневник и машинально взяла его в руки, чтобы положить на место.

Сначала Элизабет подумала, что это Бланш оставила свой дневник, куда она записывала свои детские стихи и песенки. Но потом вспомнила, что у дневника Бланш бледно-голубая обложка (она ведь выбирала его в подарок дочери сама). А обложка этого дневника была из бордово-коричневой кожи, и сам дневник был толще и немного тяжелее.

Не удержавшись, Элизабет раскрыла его и прочитала:

«Мы с братиком были внебрачными детьми. Нашей матерью была горничная (как я узнала из рассказов отца), но, к сожалению, её не стало, когда мы были совсем детьми. Но всё же мы жили тогда в одном доме с отцом, и это давало нам опору. Отец всегда говорил, что надо несмотря ни на что гордиться тем, что ты из рода Кельвин. И я гордилась.»

Читать чужой дневник было некрасиво, но Элизабет почувствовала, что не может совладать с собой. Глаза уже сами бегали по строчкам:

«Я однажды спросила братишку: «Почему ты хочешь, чтобы тебя называли Джокером и дома? Это ведь имя для сцены, псевдоним.» И он ответил, что у него нет имени и нет дома и нет ничего. Я ответила, что у него есть семья — отец и я. Он сказал, что это — другое. В его голосе прозвучала странная тоска, которую я тогда не смогла понять».

«На восемнадцатый день рождения мне купили тигрёнка! Настоящего, живого тигрёнка! Джокер спросил у отца, почему ему никогда не дарили ничего, и отец сказал, что когда ему исполнится восемнадцать, то ему что-нибудь подарят. Братик спросил, а почему ему ничего не дарили на той неделе, когда ему было шестнадцать, отец сказал ему: «Помолчи, пожалуйста». Джокер ушёл в наш цирковой корпус, где ночевали его ровесники — Даггер, Снейк и Долл. Канатоходка подарила ему кисточку для грима. Папа о подарке так и не узнал. Это был наш маленький секрет».

«Четыре года так быстро пролетели. Бетти выросла, но по-прежнему любит спать на моей кровати, как будто она всё ещё тигрёнок. Джокер уже в который раз уходит ночевать в цирковой корпус. Папа говорит, что это правильно. И я не спорю.»

«После пожара теперь мы все ночуем в цирковом корпусе вместе с другими артистами и детьми. Но у нас, конечно, сравнительно лучше условия. У братика и у меня — отдельные комнаты, Бетти теперь не спит на моей кровати, у неё хорошая клетка. Отец сказал, что мы не должны обращать никакого внимания на этих детей, что они нам не ровня. Вчера Джокер не выдержал и накричал на отца. Как так получилось? Я в смятении, но должна быть спокойна. Джокер спросил, что я думаю о тех бедных детях, которых нам приводят как работников. Он рассказал, что и сам вместе с Долли и Снейком приводил уличных попрошаек и сирот в цирк, чтобы дать им хоть какую-то работу. Он рассказывал, что они одевались в тряпьё и питались на помойках. Я ответила, что меня это прямо не касается. Брат сказал, что я неисправимо черства и я вся в отца. С тех пор мы не разговаривали».

Дальше Элизабет читала медленнее, как будто опасалась, что, если поспешит, то не успеет понять:

«Отец сказал, что я достойная дочь и истинная баронесса Амелия Кельвин. Когда он привёл нас в церковь, я вела себя спокойно. Потому что я была готова к этому. Но мысли путаются, когда я вспоминаю, что видела, как братика колотила дрожь. Отец буквально тащил его в церковь...В который раз он сказал папе, что он неправ, и этот брак неправильный, и всё равно, отца было не переубедить. Милый братик, он не понимал, что всё это для того, чтобы мы наследовали после друг друга, если отец не успеет написать завещание. Бедный, бедный братик. Его было искренне жаль, но помочь ему не могли ни я, ни остальные.»

«Джокер прибежал ко мне рано утром в слезах и сбивчиво начал говорить. Я этой ночью не сомкнула глаз, в голове был туман. Может быть, поэтому я не сразу поняла, что он хочет сказать. Я даже сначала подумала, что случилось несчастье с кем-то из цирковых. Оказалось, что когда он, как обычно, пришёл в комнату папы утром, то наш папа был мёртв. Братик всё так подробно расписал — про выстрел в груди, про кровь и про застывшие выпученные глаза...Я вошла в кабинет, но не успела толком ничего рассмотреть, потому что он сказал ничего не трогать и мы побежали на пустую арену, где собрались все. Оказалось, что выстрел слышали все, кроме меня. Снейк спросил, не разбудил ли меня выстрел. Я ответила, что нет. Он спросил, неужели я так крепко спала, и я ответила что в эту ночь я не спала...Они все странно покосились на меня, как на чумную, и начали обсуждать план. Долл, растерянно оборачиваясь на остальных, подошла, чтобы меня утешить. Но я и сама была растеряна. Как будто я внезапно стала...какой-то не такой. Долл спросила, где я потеряла цветочки в моей причёске, и я ответила, что не потеряла, а подарила их. Кажется, она спросила: «Кому?» но я не расслышала её.»

Элизабет продолжала читать дневник баронессы Амелии Кельвин, и с каждой записью ей становилось всё очевиднее то, о чём она лишь догадывалась, когда впервые увидела её в своём доме.

«Сегодня утром все торопились, но я понимала: это не спешка перед представлением. Потому что представлений больше не будет. Джокер на минуту отвлёкся от этой непонятной и враждебной мне суеты и внимательно посмотрел на меня. «Мэлли, ты понимаешь, что вела себя шумно? Вчера вы оба с ним шумели наедине. Тигры не выспались...» Брат пытался пристыдить или осудить меня — я уже не помню. Я помню лишь того нового участника нашей труппы, который пришёл с юношей. Те глаза цвета чайной заварки. Тот бархатный, сладкий шёпот. Те настойчивые ласки, от которых до сих пор горит огнём моя утроба...»

На этой строчке Элизабет резко захлопнула дневник и отбросила от себя.

* * *

Элизабет вошла в гостиную, где Себастиан менял кружевные подголовники на креслах. Она набралась смелости и первой начала разговор, но мысли быстро запутались и она запнулась в самом начале:

— Я...я случайно прочитала дневник Амелии.

Себастиан перестал стряхивать пыль с кресел и надевать подголовники, а выпрямился и посмотрел на неё, наклонив голову набок:

— И что, ты нашла там что-то интересное?

Элизабет снова запнулась под его выжидающим взглядом:

— Я не знала, через что прошла Амелия, и понимаю...что не имею права осуждать, но...там написано, что ты пришёл к ней ночью...то есть, вы с ней тогда...

Элизабет осеклась. Повисла пауза, в тишине которой совершенно спокойно, даже лениво-устало прозвучал голос Себастиана:

— Лиззи, тебе и вправду так интересно моё прошлое?

Он уже закончил работу и теперь разговаривал с ней, прислонившись к стене и сложив руки за спиной. Элизабет шагнула ближе:

— Да, мне интересно знать, с кем я живу.

Себастиан молчал, глядя на неё. Только в глазах цвета остывшего чая заплясали огоньки. Наконец, он, не меняя позы, произнёс:

— Скажем так: я помог роду Кельвин.

Лиззи стала смелее:

— Что, это тоже был равноценный обмен? Кажется, это так у вас называется? Душу барона обменяли на душу Криспина? Ты понимаешь, что это ненормально — так поступать...

Впервые в жизни он позволил себе повысить голос. Всего на полтона, ни громче, ни тише:

— Это как раз нормально, Элизабет! Ненормально — женить родственников! А ещё ненормально это обсуждать уже в который раз! Ты же не хочешь, чтобы о тебе сказали: «ревнивая идиотка»?

Огоньки в глазах мужа на секунду стали багровыми, но Лиззи этого не видела. Смотря в пол, она покорно молчала. Взмах ресниц — и Себастиан снова умиротворённо смотрит на неё. Голос снова звучал, как обычно — красиво, мягко, с мяукающей интонацией:

— Иди спать, Лиззи. Уже поздно. Я приду немного позже...поправить тебе одеяльце.

Лиззи молча вышла из гостиной.

Себастиан ещё раз прокрутил в мыслях фразу жены: «Мне интересно знать, с кем я живу». Невольно его губы исказила лёгкая усмешка, а в голове, словно птица, вспорхнула мысль: «Да ты и малейшего представления не имеешь, с кем живёшь».

Четвёртого мая Элизабет, помня о болезни Сиэля, с утра переоделась в скромное платье. Сама. И кое-как затянула корсет. Себастиан заметил это и расшнуровал корсет и, несмотря на её протесты, всё же помог зашнуровать, как следует.

День прошёл, как обычно, разве что за ужином Элизабет показалось, что супруг слишком долго рассматривает её шею и ямку между ключиц. Надо признать: Элизабет всё ещё была красива и привлекала его. Да, господин Мидфорд прав: он, Себастиан, им нужен. Они хотят получить внука. И они получат внука.

Элизабет доела суп (она заметила, что сегодня на ужин был её любимый суп — куриный с сухариками) и, пожелав всем спокойной ночи, отправилась в ванную. Пока она мылась, у неё из головы не выходил этот взгляд Себастиана — задумчиво-оценивающий. Соблазняющий. Заманивающий. Если бы он горел огнём, то всё было бы понятно — это бы объяснялось простым желанием обладания. Но здесь было что-то другое. Что — она не могла объяснить. Но это что-то обвивало её сердце и удушало совсем ненужной заботой.

Она решила закрыться на ночь. Но, помывшись и войдя в спальню...она её не узнала.

На столе около канделябра стояла ваза с букетом нежно-розовых роз, рядом в вазочке лежали конфетки...да-да, те самые конфетки, одну из которых Себастиан предложил ей тогда, после их первой брачной ночи. Элизабет оглядела комнату. Везде царили порядок, чистота и...странная пустота. Никаких игрушек-кроликов, открыток с поздравлениями юного графа, ни даже намёка, что они с графом вообще были знакомы, не говоря уже о родстве. Подушки были взбиты, а кровать была аккуратно застелена одеялом с приглашающе отвёрнутым уголком...Это был их с Себастианом знак ещё с медового месяца. Она и подумать не могла, что он всё ещё помнит их прежние безмолвные разговоры.

Стоп!

К чему всё это? Сегодня она не будет праздновать. Никаких роз, конфеток и приглашений в постель не должно быть. Просто не должно быть, и всё!

Она не слышала, как в спальню вошёл Себастиан. Только услышав, как он закрывает дверь на ключ, он вздрогнула и обернулась. Элизабет попыталась выхватить ключ, но муж, словно играя, поднял ключ выше, не давал ей этого сделать.

— Перестань, пожалуйста. Дай мне ключ.

Себастиан перестал играть и лениво протянул ключ:

— Лиззи, я просто хотел тебя поздравить и...украсить твою спальню. Для того, чтобы всё выглядело празднично!

Во взгляде Элизабет проскользнуло недоумение:

— Празднично? Когда Сиэль болеет и мы не можем его навещать?

Лиззи покосилась на него с недоверием. Ей было не до праздника. Она взяла ключ и, вставив в замочную скважину, повернула...

— Себастиан! Ключ не подходит.

— Значит, я перепутал...

Она знала, что ничего он не перепутал. Лиззи обернулась, и в этот момент Себастиан накрыл её рот поцелуем. Она попыталась оттолкнуть его. Лицо начал заливать стыд. Но он уже мягко повалил её, залезая руками под тонкий батист ночной рубашки. Голос изменился. Он то ли мурлыкал, то ли рычал:

— Р-р-р...как же вкусно ты сегодня пахнешь...по-особенному...

Элизабет выронила ключ, но не заметила этого, потому что звук потонул в мягкости персидского ковра.

Лиззи перестала вырываться из объятий супруга. Её светлые локоны разметались по подушке. Она раскрылась ему навстречу. Пусть он сделает с ней всё, что захочет. Только скорее.

Себастиан тихо рассмеялся:

— Скорее не получится, Лиззи, у меня получится только долго и медленно, ты же знаешь...

Ох, она и забыла, что он умеет читать мысли! Прижавшись к ней всем телом, Себастиан зашептал прямо в её ушко:

— Что, Лиззи, трудно тебе, значит? С этим горем? Хочешь забыть?

Лиззи начало тошнить ровно через четыре недели после празднования Дня рождения. Восьмого июня. Она хорошо запомнила этот день, когда её вытошнило первый раз — в саду после завтрака. Она помнила, как шокированно смотрел тогда на неё садовник Финниан. А потом пришёл Себастиан, дал ей выпить воды и уложил обратно в постель. Ко второму завтраку она тогда не вышла.

Сегодня наступил июль и погода была замечательная — с раннего утра поместье, как и всегда, проснулось от смеха Бланш, опередившего щебет утренних птиц. Сквозь шторы пробилось яркое солнце и осветило каждый уголок.

Лиззи стошнило в раковину пять минут назад, но во рту ещё оставался вкус желчи. Она вытерла рот платочком, и вдруг услышала...чьи-то шаги и стук трости!

Элизабет побежала в гостиную, где на стуле сидела Бланш, а Себастиан сервировал стол к обеду. Вбежав, она резко остановилась и воскликнула:

— Себастиан! Я слышала! Клянусь, сейчас я слышала в коридоре шаги и стук тросточки Сиэля! Сиэль...он выздоровел и вернулся!

Элизабет раскрасневшись от бега, сейчас стояла в платье, которое прилипло к её груди и задыхалась от смеси шока и восторга. Её надо было успокоить. Себастиан обнял Элизабет и сказал, как всегда, мягко и успокаивающе:

— Пожалуйста, успокойся. Тебе сейчас нельзя нервничать, ты ведь помнишь. Граф Сиэль не мог вернуться. Это невозможно, Лиззи! Их светлость отпели ещё пять лет назад.

Лиззи резко отстранила супруга от себя, захлопала ресницами и отступила на шаг. Она пыталась выглядеть спокойной, но руки странно похолодели, а голос дрогнул:

— Себастиан....а...а откуда ты знаешь, что Их светлость отпели? Ты же говорил, что Сиэль заболел...

В глазах Себастиана промелькнуло что-то неопределённое.

Бланш отозвалась своим звеняще-жалостливым голоском:

— Мама, пожалуйста, больше не ругайся с папой. Бабушка Фрэнсис тогда обещала ему все волосы выдрать за то, что он по ошибке покормил клубникой не тебя, а какого-то Сиэля. Сиэля нельзя было кормить клубникой, да?

Элизабет несколько секунд ошарашенно молчала, а затем открыла было рот, чтобы сказать...

В этот момент в гостиную вошли Гробовщик и Сиэль Фэнтомхайв. Юный граф с удивлением глянул сначала на Бланш, затем на Элизабет, и только в последнюю очередь — на дворецкого:

— Себастиан, ради всего святого, что ты творишь?!

Возглас разнёсся по гостиной. Бланш спряталась за мать. Себастиан и бровью не повёл. Элизабет начала бить дрожь. Но супруг, не отрываясь, смотрел на Их светлость, как будто видел то, что не мог видеть никто.

— Ваше возвращение весьма...своевременно, господин.

Вдруг Эдриан щёлкнул пальцами и юноша застыл на месте, буквально в нескольких сантиметрах от стола.

— О, так не хочется разрушать эти твои сладкие чары, правда, Себастиан? Маленькая птичка Лиззи так весело пела в позолоченной клетке... Теперь, госпожа Элизабет, Вы хотя бы на несколько минут поняли, что эквивалентного обмена не будет. Душа графа намного ценнее души...полукровки! Поэтому придётся взять и остальных...

С этими словами Гробовщик кивнул в сторону Бланш и захихикал.

— Госпожа Элизабет, если меня не подводит память, Вы справлялись о здоровье юного графа? Как видите, граф Сиэль, о котором Вы так быстро забыли, полностью выздоровел! А что касается Вас, Себастиан...Очевидно, что плоды взращенные Вами вместе с госпожой Элизабет, Вам кажутся слаще, чем душа юного графа.

В этот момент на пол что-то упало. Оказалось, что Бланш задела коробку с сухими бобами сои. Элизабет сказала:

— Сиэль, помоги мне собрать...

Но Сиэль, словно не слышал её. Он отступил на шаг, к порогу, и замер около Гробовщика. Тот ободряюще положил руку на плечо Их светлости. Когти собственнически впились в камзол.

Себастиан стоял, потупив взор, словно ученик, не выучивший урок.

— Да, господин Кривен. Свои клыки ближе, чем дальние родственники. Не так ли звучит поговорка?

С этими словами Себастиан исподлобья, словно недоверчивый зверь, выпущенный из клетки, посмотрел на Гробовщика. В его глазах мерцало странное, хищное веселье. Рубиновый свет всё ярче пробивался сквозь ресницы, а рука осторожно, по чуть-чуть, начала рассыпать бобы сои.

Бам.

Бам.

Бам.

Круглые, словно бусины, бобы неожиданно звонко отскакивали от полированного паркета, словно холодный град, начавшийся в пустыне.

И призраки прошлого: Гробовщик, Сиэль, Амелия, Криспин, постепенно, вереницей начали уходить из комнаты.

Утром следующего дня Элизабет пошла проведать Амелию и Криспина. Но комната под лестницей оказалась пуста, словно в ней никто никогда не жил.

А где-то на другом конце города, в похоронном бюро Гробовщика клиенты слышали скрежет птичьих коготков по дощатому полу, заглушаемый звуком каблуков. И тогда Гробовщик объяснял посетителям: «Это — мои помощники...»