Голодные игры: Экскоммуникадо (джен)

Джунгли жили своей жизнью — шумной, хаотичной, и полной звуков, которые заставляли неподготовленного человека вздрагивать каждые несколько секунд. Птицы кричали в кронах деревьев, и Пит отметил, что некоторые крики были слишком механическими, слишком ритмичными — записи, воспроизводимые гейм-мейкерами для создания атмосферы. Насекомые жужжали и ползали, некоторые были размером с кулак, и их хитиновые панцири поблёскивали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь завесу густой листвы. Далеко, в глубине джунглей, что-то рычало — низко, утробно, обещая неприятности тому, кто окажется слишком близко.

Генномодифицированные мутанты. Козыри в рукаве гейм-мейкеров, которые они достанут, когда решат, что зрителям не хватает острых ощущений.

Но Пит не фокусировался на этих звуках. Он прислушивался в поисках совершенно другой вещи — ритма арены. Системы, на которой она основана.

Первый час после начала Игр прошёл относительно спокойно. Большинство разбежалось, карьеры укрепились на Роге, альянс Финника ушёл в свою часть джунглей. Обычная расстановка сил, предсказуемая как восход солнца на востоке. Но ровно через час после звука гонга Пит услышал нечто новое.

Молния. Но не та молния, что падает с неба во время грозы, — нет, это было что-то иное. Серия ударов, которые осветили один сектор джунглей где-то в направлении, которое Пит мысленно определил как «два часа» на воображаемом циферблате. Двенадцать ударов подряд, бьющие каждые пять минут, ритмичных, точных, каждый сопровождаемый громом, от которого дрожала земля под ногами. Любой трибут в том секторе сейчас либо бежал, спасая жизнь, либо уже не нуждался в спасении.

Пит ждал, считая время про себя. Ровно через час — на отметке второго часа с начала Игр — что-то произошло в другом секторе. «Три часа» на воображаемом циферблате. На этот раз не молния. Туман. Густой, зеленоватый туман начал просачиваться из-под земли, расползаясь между деревьями как живое существо. Издалека Пит не мог видеть деталей, но он слышал крики. Короткие, захлёбывающиеся, отчаянные. Потом — тишина. Что бы ни содержал этот туман, оно работало быстро.

Понемногу начала проявляться логика, по которой все здесь было устроено.

Третий час принёс огонь в сектор «четыре часа». Не обычный лесной пожар, нет — огненную стену, которая вспыхнула по всему периметру сектора и начала медленно двигаться внутрь, как смыкающиеся челюсти гигантского зверя. Бежать к центру арены или сгореть — единственный выбор для любого трибута, имевшего несчастье там оказаться.

Пит откинулся на корни дерева, и его губы тронула тень улыбки — холодной, лишённой веселья, но полной удовлетворения человека, который только что решил сложную головоломку.

Арена была своеобразными часами. Двенадцать секторов смертельного циферблата. Каждый час — новая опасность в следующем секторе по часовой стрелке. Гейм-мейкеры создали не хаотичную ловушку, а точный механизм, швейцарские часы смерти, где каждая шестерёнка была смазана кровью.

Четвёртый час подтвердил теорию. Сектор «пять часов» наполнился звуками, от которых даже у Пита зашевелились волосы на затылке. Крики, но не человеческие — обезьяны, или что-то, что когда-то было обезьянами, пока генетики Капитолия не превратили их в орудия убийства. Мутанты, выпущенные на охоту — их дикие крики отличались по звуку от криков тех, с кем ему уже довелось столкнуться на прошлых Играх.

Пит наблюдал, слушал, систематизировал. Каждый час, новый сектор, новая угроза. Предсказуемая машина смерти — и в этой предсказуемости крылось преимущество для того, кто сумел её разгадать. Теперь он знал, где будет безопасно в любой момент времени — как минимум, пока распорядитель не приказал сделать иначе. Знал, как использовать ловушки против тех, кто не знал. Но одного знания ему уже было мало — теперь ему нужны были еще и припасы.

* * *

Сумерки в этих джунглях падали как гильотина во время французской революции — резко, без прелюдии, будто кто-то просто выключил свет. В один момент солнечные лучи ещё пробивались сквозь листву, а в следующий — резко наступала темнота, нарушаемая только голубоватым свечением биолюминесцентных растений и редкими пятнами лунного света.

Пит любил темноту. Темнота была союзником для тех, кто умел ею пользоваться, и врагом для тех, кто привык полагаться на силу и численное превосходство. Карьеры относились ко второй категории. Они были обучены для дневного боя, для прямых столкновений, для того чтобы давить противника массой и мастерством. Стелс в ночных джунглях требовал иных качеств — терпения, дисциплины, умения стать частью темноты. Качеств, которых у карьеров обычно не хватало.

Он двинулся к берегу, и каждый его шаг был рассчитан, каждое движение — максимально целесообразным. Меч он привязал к спине так, чтобы металл не звенел о камни или ветки. Руки оставались свободными — на случай, если придётся убивать тихо.

Береговая линия открылась, когда он прошел через деревья: полоса песка, за ним темная вода озера, далее — остров с Рогом Изобилия, который всё ещё блестел в лунном свете как насмешка над теми, кто не успел добраться до его сокровищ.

Карьеры установили дозор по периметру Рога. Пит насчитал четыре костра, разбросанных по острову, у каждого — силуэт дежурного. Разумно. На этой стороне он видел Энобарию и ещё одного — того, со шрамом на щеке. Они сидели у огня, их фигуры танцевали в свете пламени, и Пит покачал головой.

Глупость. Огонь нарушал привыкание глаз к темноте, делал их слепыми ко всему, что происходило за пределами освещённого круга. Возможно, это была намеренная тактика — приманка для голодных и отчаянных, которые решат, что расслабленные карьеры — лёгкая добыча. Пит не собирался становиться этой добычей. Он не собирался атаковать вообще. Сейчас у него была другая цель — тем более, если он расправится с ними слишком быстро, то подтолкнет организаторов к другим, сейчас не совсем ожидаемым шагам. В этот же раз он собирался пройти мимо карьеров как призрак, незамеченным. Аккуратно сходить в магазин посреди криминального района за едой и напитками.

Вода приняла его в пятидесяти метрах от ближайшего костра, там, где тени были самыми плотными. Тёплая, почти приятная, неожиданно спокойная в этот час. Он двигался медленно, не создавая ряби, без единого всплеска — только мягкие, почти незаметные движения, которые толкали его вперёд сквозь темноту.

Десять минут. Мучительно медленно, но необходимо. Когда его ноги коснулись песчаного дна у острова, он не встал. Вместо этого прополз последние метры, используя руки, чтобы вытащить себя на берег — почти плоский, сливающийся с ночью.

Остров был невелик, может быть сотня метров в диаметре. Рог Изобилия возвышался в центре, а вокруг него карьеры устроили настоящий лагерь: рюкзаки сложены у основания, оружие разложено на импровизированных стойках, припасы организованы для быстрого доступа. Порядок среди хаоса. Почти впечатляет.

Пит обошёл остров по периметру, держась на границе освещенных участков, со сверхъестественным чутьем предугадывая участки со слепыми зонами. Четыре костра, четыре группы дежурных. Между двумя дальними кострами была самая большая слепая зона — участок, где тени были достаточно глубокими.

Он нашёл свою точку входа. Проскользнуть к груде припасов оказалось почти оскорбительно легко. Его руки быстро перебирали рюкзаки, оценивая вес и содержимое на ощупь. Средний размер, не слишком тяжёлый, но достаточно вместительный. Быстрая проверка внутри: фляга с водой, пакеты с сухой едой, моток верёвки, маленький нож, кремень для огня, пластиковый тент.

Идеально.

Голоса карьеров доносились через остров — Бруто и Кашмир, судя по тембру. Обрывки разговора.

— ...завтра охотимся на одиночек... лёгкие цели...

— ...пекарь... где он... чип показывает...

— ...не важно... он один... найдём его...

Пит позволил себе улыбку. Тонкую, холодную. Они как будто бы всё ещё думали о нём как о проблеме, которую решат, когда захотят. Как о лёгкой цели. Пусть думают — или, что вероятнее, напрасно храбрятся. Это делало его работу значительно проще. Он закинул рюкзак на плечо, повернулся к воде — и услышал звук позади. Шаги. На песке. Совсем близко. Пит замер, медленно повернув голову. Глосс стоял в пяти метрах, его глаза были прищурены, пытаясь разглядеть смутную тень у припасов, рука тянулась к мечу на поясе.

— Кто... — начал он, набрав в грудь воздуха для крика, который поднял бы на ноги весь лагерь.

Пит сблизился прежде, чем слово прозвучало полностью. Два быстрых шага — и его ладонь накрыла рот Глосса, заглушая звук. Другая рука нашла точку на шее, пальцы сжались, перекрывая кровоток к мозгу. Глосс пытался сопротивляться — толкал, царапал, бился, — но Пит держал его железной хваткой. Десять секунд. Глаза Глосса закатились. Тело обмякло.

Пит опустил его на песок — аккуратно, бесшумно, как укладывают спать ребёнка. Проверил пульс: слабый, но стабильный. Без сознания, не мёртв. Убийство здесь и сейчас создало бы слишком много шума, слишком много внимания. Глосс очнётся через несколько минут с головной болью и уязвлённым самолюбием. К тому времени Пит будет далеко.

Он снова вошёл в воду, держа рюкзак над головой, чтобы содержимое оставалось сухим. Плыл обратно к берегу джунглей, держась в тени дорожки, и когда достиг деревьев, обернулся назад чтобы проверить, очнулся ли Глосс. Костры карьеров всё ещё горели, силуэты всё ещё двигались, никто не знал, что кто-то только что прошёл через их охрану, забрал припасы и исчез. Пит улыбнулся и растворился в джунглях.

* * *

Утро застало его на возвышенности, откуда открывался вид на большую часть арены. Джунгли простирались во все стороны — зелёный океан, разбитый на двенадцать невидимых секторов. В центре, как драгоценный камень в оправе из изумрудов, блестел остров с Рогом Изобилия.

Пит провёл несколько часов, исследуя периметр арены. Край оказался не стеной и не забором — силовое поле, почти невидимое, лишь лёгкое мерцание в воздухе выдавало его присутствие. Брошенный камень отскочил от невидимого барьера с треском электричества, и запах озона подтвердил догадку: прикосновение означало мгновенную смерть, или, как минимум, тяжелые травмы.

Так гейм-мейкеры удерживали трибутов внутри. Не грубой силой в виде крепких стен, а технологией, создающей иллюзию открытого пространства. Элегантно, если задуматься. Смертельно элегантно.

Он устроился на скале, достал флягу, сделал глоток. Потом энергетический батончик из нового рюкзака. Жевал медленно, думая.

Арена была часами. Это знание давало преимущество перед другими трибутами, но этого было недостаточно для его целей. Ему нужно было что-то еще. Ему нужно было найти способ сломать не только арену, но и систему, которая её создала.

Пушки прогремели дважды, пока он исследовал край арены. Ещё два трибута мёртвы — осталось еще шестнадцать. Пит поднялся, закинул рюкзак на спину и начал спуск обратно в джунгли — настоящая игра только началась.

* * *

Студия Цезаря Фликермана сияла, как всегда, тем особенным светом, который бывает только в Капитолии — ослепительным, искусственным, слегка болезненным для глаз. Софиты заливали сцену потоками белого и золотого, аудитория жужжала от нетерпения, камеры парили над головами как голодные стервятники, готовые ловить каждую эмоцию, каждое слово, каждую капельку драмы.

Цезарь был в своей стихии. Его костюм — на этот раз ярко-фиолетовый с золотыми вставками — отражал свет так, что казалось, будто ведущий сам излучает сияние. Волосы, окрашенные в тон костюму, были уложены в причёску, которая бросала вызов законам физики и хорошего вкуса одновременно. Улыбка, отработанная за двадцать лет в эфире, была безупречной.

Рядом с ним за длинным столом расположилась панель экспертов: бывшие гейм-мейкеры, аналитики, пара победителей прошлых лет. Все они были здесь, чтобы в деталях просмотреть и обсудить первый день Семьдесят пятых Голодных игр для миллионов зрителей, которые жаждали крови, драмы и объяснений.

— Леди и джентльмены! — голос Цезаря разнёсся по студии, и аудитория затихла, как по команде. — Какой день! Какое начало! Семьдесят пятые Голодные игры стартовали с взрывом действия и драмы, которые оставили нас всех — да-да, даже меня! — в полном изумлении!

Он повернулся к своим гостям, и его глаза блеснули тем особенным блеском, который появлялся, когда речь заходила о чём-то по-настоящему интересном.

— Брутус, давай начнём с тебя. Ты стоял на той самой платформе, когда сам был трибутом, ты знаешь, каково это — ждать гонга. Что ты думаешь о первых минутах? О резне у Рога?

Брутус — массивный мужчина, чьё лицо было картой из шрамов и морщин — кивнул с той медлительностью, которая выдавала человека, привыкшего, что его слова имеют вес.

— Классическая резня, Цезарь. Карьеры доминировали, как и ожидалось. — Он сделал паузу, и его глаза сузились. — Но были моменты, которые напомнили нам всем, почему никогда — никогда — нельзя недооценивать победителей из других дистриктов.

— О? — Цезарь подался вперёд, всем своим видом изображая жадный интерес. — Я жажду подробностей!

— Пит Мелларк, — произнёс Брутус, и имя повисло в воздухе, как приговор. — Пекарь из Двенадцатого. Он убил двоих наших — из Второго дистрикта — в первые же минуты. И сделал это так... — он поискал слово, — ...эффективно. Точно так же, как на своих первых Играх.

Зал зашумел. Зрители перешёптывались, камеры крутились, ловя реакции. Цезарь поднял руку, призывая к тишине.

— Да! Пит Мелларк! Давайте освежим память для тех, кто забыл — а я уверен, таких немного! — что происходило на предыдущих, Семьдесят четвёртых Играх!

Экран за его спиной ожил, разделившись пополам. Слева — кадры с прошлых Игр, которые смонтировали в полнометражный сериал для тех, кто любил пересматривать это жестокое шоу: Пит у Рога Изобилия, его движения текучие и смертоносные, Кэто и Марвел падают один за другим. Справа — свежие записи: та же грация, та же эффективность, те же результаты.

Когда видео закончилось, в студии воцарилась тишина — та особенная тишина, которая бывает, когда люди видят что-то, что заставляет их заново пересмотреть свои предположения.

Цезарь нарушил молчание первым:

— Кларисса, — он повернулся к женщине с перламутровой кожей и волосами, которые медленно меняли цвет от синего к зелёному, — ты работала гейм-мейкером двенадцать лет. Многих из нас удивила его оценка — всего семь баллов. Что произошло?

Кларисса наклонилась к микрофону, и её голос был задумчивым:

— Я думаю, Цезарь, мы стали жертвами собственной забывчивости. На тренировках Мелларк демонстрировал... посредственность. Камуфляж. Узлы. Базовые навыки выживания. Мы смотрели на это и думали: «Ну, может быть, его успех на прошлых Играх был удачей. Адреналином. Стечением обстоятельств». В то время как победителей прошлых лет превозносили на каждом углу.

Она покачала головой, и в этом жесте было что-то похожее на самоиронию.

— Мы забыли главное правило: профессионалы умеют скрывать свои истинные способности до того момента, когда это начинает иметь значение.

Марк, молодой аналитик с татуировками, которые светились в темноте, энергично закивал:

— Абсолютно! Посмотрите на логику его размышлений. На Семьдесят четвёртых Играх он показал себя слишком ярко с самого начала. Стал первоочередной целью. Каждый карьер знал, что его нужно устранить первым. В этот раз он сыграл иначе — понизил свой профиль, заставил всех думать, что он уже не та угроза. А потом, на арене... — он щёлкнул пальцами, — бум. Напоминание.

— Такой себе жестокий урок, — Цезарь подытожил с улыбкой, — никогда не недооценивайте победителя!

Аудитория одобрительно загудела.

— Но давайте поговорим об альянсах! — Цезарь переключился на другую тему с лёгкостью фокусника, который достаёт из шляпы нового кролика. — У нас сформировались две основные силы. Карьеры — Энобария, Бруто, Кашмир, Глосс и ещё один боец из Второго — контролируют Рог Изобилия. Классическая стратегия, правильно, Брутус?

— Правильно, — подтвердил тот. — Захватить центр, контролировать припасы. Они сильны, хорошо вооружены. Но они потеряли двоих в первый час — и обоих от руки одного человека. Это должно было ударить по боевому духу. Карьеры не привыкли проигрывать так рано.

— А теперь другой альянс! — экран за спиной Цезаря сменил картинку, показывая группу Финника. — Финник Одэйр, Китнисс Эвердин, Джоанна Мейсон, Битти, Уайресс и Мэгс. Шесть человек, весьма разношёрстная компания, надо сказать. Кларисса, почему они объединились?

Кларисса задумчиво постучала пальцем по столу:

— Любопытная деталь — они все носят один и тот же знак. Сойку-пересмешницу. Это заставляет задуматься: может, альянс был спланирован заранее? Может, между ними существовала договорённость ещё до начала Игр?

Цезарь приподнял бровь — жест, который он отточил до совершенства:

— Заранее спланированный альянс! Интригующе! Но разве это не нарушает правила?

— Технически, — вмешался Марк, — нет правила, которое запрещало бы трибутам договариваться до Игр. Но это... необычно. Особенно для Квартальной бойни.

— Итак, — Цезарь развёл руками, обращаясь к камере, — у нас есть две силы! Карьеры — традиционные, сильные, они держат под контролем центром арены. И альянс Сойки — разнообразный, загадочный, явно имеющий собственную повестку дня. Битва между ними обещает быть эпической!

Он выдержал драматическую паузу.

— Но не забудем об одиночках! Семеро трибутов действуют сами по себе. И среди них — наш непредсказуемый Пит Мелларк!

Экран показал серию коротких клипов: трибуты-одиночки, прячущиеся в джунглях, испуганные, голодные, отчаянные. А потом — пустое место, где должен был быть Пит.

Ничего. Темнота. Листва.

— Вот что интересно, — голос Цезаря стал задумчивым, почти интимным, будто он делился секретом с каждым зрителем лично. — После своего... напоминания... Пит Мелларк исчез. Буквально. Ушёл в джунгли и... ничего. Никаких кадров. Никаких столкновений. Где он? Что делает?

Брутус наклонился вперёд:

— Если он умён — а он умён, — он разведывает. Изучает арену. Ищет слабости. Планирует. Человек с его навыками не сидит и не ждёт.

— Или, — добавила Кларисса, — он охотится. На первых Играх он не только защищался. Он активно устранял угрозы. Возможно, делает то же самое сейчас.

Цезарь медленно кивнул, и в его глазах загорелся тот огонёк, который появлялся, когда история становилась по-настоящему захватывающей:

— Охотится... На кого? На карьеров? На других одиночек? Это вопрос, который мы все задаём! Но одно мы знаем точно — когда Пит Мелларк решит показаться снова, это будет незабываемо!

Зал взорвался аплодисментами. Музыка заиграла, и Цезарь повернулся к камере с той ослепительной улыбкой, которая была его личной торговой маркой:

— Не переключайтесь! После перерыва — эксклюзивные интервью с семьями трибутов и живые кадры с арены! Семьдесят пятые Голодные игры только начались!

* * *

В Центре управления Игр не было ни софитов, ни аплодисментов, ни ослепительных улыбок. Здесь царила другая атмосфера — стерильная, функциональная, пропитанная тихим гудением сотен машин и приглушённым шёпотом людей, которые управляли самым масштабным смертельным шоу в новейшей истории человечества.

Огромная комната была заполнена рядами консолей, каждая управлялась техником в белой форме. Их лица были освещены голубоватым светом мониторов, глаза неотрывно следили за сотнями камер, разбросанных по арене. Гигантский главный экран занял целую стену, и был разделен на двенадцать секций — по одной на каждый сектор арены-часов.

Сенека Крейн стоял в центре этого технологического улья, руки скрещены за спиной, лицо — маска сосредоточенности. Рядом с ним Плутарх Хэвенсби изучал данные на планшете с выражением человека, который видит гораздо больше, чем показывает.

Плутарх был загадкой. Официально — идеальный слуга Капитолия, архитектор арены-часов, человек, чьё инженерное мастерство вызвало одобрительный кивок самого президента Сноу. Но под этой маской совершенного бюрократа скрывалось нечто иное. Что именно — не знал даже Сенека, который стоял в метре от него.

— Отчёт о статусе арены, — сказал Сенека. Его голос был ровным, контролируемым, но с едва уловимым оттенком нетерпения.

Плутарх ответил, не поднимая глаз от планшета:

— Все системы функционируют штатно. Часовой механизм работает... — он позволил себе тень улыбки, — как часы. Молния в секторе два. Ядовитый туман в секторе три. Огненная стена в секторе четыре. Мутанты в секторе пять. Мы уже во втором цикле.

Паттерн слишком стабилен, подумал он про себя. Слишком предсказуем. Любой трибут с достаточным интеллектом может его вычислить.

Он знал, что по крайней мере двое из них — Битти и Мелларк — были достаточно умны для этого. Собственно, на это он и рассчитывал.

— Столкновения? — спросил Сенека.

— Минимальные после первого часа. — Плутарх вызвал статистику на экран. — Шесть смертей в начале: два от Мелларка, по одному от Эвердин, Одэйра и Мейсон, плюс один от карьеров. Ещё две смерти позже — обе от арены. Трибут из Девятого попал под молнию, трибут из Пятого задохнулся в тумане.

Он увеличил изображение, показывая группу Финника:

— Альянс Сойки держится вместе. Избегают опасных секторов. Похоже, они поняли паттерн часов.

Внутри Плутарх почувствовал удовлетворение. План работал. Финник, Битти, остальные — все они были частью чего-то большего, сети, которую он терпеливо плёл в тенях. Их выживание было критически важным.

Сенека повернулся к нему:

— Они знают о часовом механизме? Это проблема?

— Не обязательно. — Плутарх пожал плечами с профессиональным безразличием. — Битти и Уайресс — технари. Пара часов наблюдения, и они могли бы вычислить систему. Но предсказуемая опасность всё ещё остается для них непреодолимой. И это делает их движения предсказуемыми уже для нас.

— А карьеры?

— Держат Рог. Потеряли двоих в первый час — неприятное напоминание, что эти Игры отличаются от обычных. Но адаптировались. Установили периметр, организовали дежурства. Ждут, когда голод приведёт трибутов к ним.

— Рейтинги?

Этот вопрос всегда имел значение. Игры были шоу, а шоу нуждалось в аудитории.

— Взлетели, — Плутарх позволил себе улыбку. — Открытие с Мелларком напомнило всем, почему он победитель. Капитолий не может перестать о нём говорить. Дистрикты смотрят в рекордных числах. Особенно Двенадцатый, естественно.

— Кстати о Мелларке, — Сенека остановился, повернулся к Плутарху. — Где он сейчас?

Плутарх посмотрел на планшет, и его пальцы заскользили по экрану:

— Его последняя известная позиция была...

Он не закончил.

Дверь в Центр управления распахнулась, и в комнату ворвался младший техник. Его лицо было бледным, дыхание — прерывистым.

— Господин Крейн! Господин Хэвенсби! — он остановился, пытаясь отдышаться. — У нас проблема с отслеживанием трибута!

Сенека повернулся так резко, что полы его плаща взметнулись:

— Какого рода проблема?

— Трекер трибута Мелларка. Он... он офлайн. Сигнал пропал примерно семь часов назад.

Тишина, которая последовала, была тяжёлой, почти осязаемой. Сенека смотрел на техника, и его лицо медленно краснело:

— Офлайн? Что значит офлайн?! Как он может быть офлайн?!

Плутарх почувствовал укол... чего? Восхищения? Озабоченности? А может, и того и другого одновременно. Мелларк вырезал трекер. Это было смело. И опасно. Это показывало, что не хочет быть видимым ни для кого. Но это также означало, что Плутарх потерял способность отслеживать его, защищать от «случайных» опасностей.

Техник попятился:

— Я... мы не знаем, сэр. Может, техническая неисправность, может, повреждение от воды...

— Или он его вырезал, — сказал Плутарх спокойно.

Все головы повернулись к нему. Сенека смотрел с выражением шока и ужаса:

— Вырезал? Это невозможно! Боль была бы...

— Терпимой для человека с его опытом.

Плутарх подошёл к консоли, жестом попросив техника показать данные:

— Посмотрите на последнюю позицию. Он был неподвижен около тридцати минут после ухода в джунгли. Достаточно времени, чтобы найти укрытие, провести импровизированную операцию, обработать рану. Мелларк показал на прошлых Играх, что боль его не останавливает.

Сенека провёл рукой по лицу:

— Если он вырезал трекер, мы не можем его отслеживать! Камеры в джунглях не покрывают каждый метр! Он может быть где угодно! Он может быть мёртв, и мы не узнаем!

— Сенека. — Плутарх положил руку ему на плечо — жест одновременно успокаивающий и контролирующий. — Паника не решает проблем. Да, это неожиданно. Но это также делает Игры интереснее.

— Интереснее?! — голос Сенеки сорвался на визг. — Мы потеряли одного из главных трибутов! Президент Сноу будет...

— Президент Сноу поймёт, — перебил Плутарх, вкладывая в голос уверенность, которую Сенека отчаянно искал. — Потому что это создаёт нарратив. Подумай. Мелларк, который уже доказал свою опасность, теперь он невидим. Это делает его непредсказуемым, загадочным. Зрители будут прикованы к экранам, гадая, где он, что планирует, когда появится снова.

Он вызвал статистику рейтингов:

— Смотри. С момента, как Цезарь упомянул его исчезновение, рейтинги подскочили на двадцать процентов. Люди любят тайну.

Это была правда. Но внутренне Плутарх знал, что исчезновение Мелларка — проблема. Не для шоу — для плана. Если Мелларк действовал один, без координации с альянсом Сойки, он мог случайно разрушить всё, что они строили.

Но он не мог показать эту озабоченность Сенеке.

— Но если он мёртв, и мы не знаем... — Сенека всё ещё выглядел потерянным.

— Тогда мы найдём тело. Арена ограничена барьером. Если он мёртв — труп всплывет, появится. Если жив — тоже покажется, так или иначе. Люди не могут прятаться вечно.

Он повернулся к технику:

— Усильте камерное покрытие в джунглях. Используйте дронов для систематического сканирования. Но не делайте это слишком явно. Пусть выглядит как обычное наблюдение.

Техник кивнул и убежал выполнять приказ.

Плутарх знал, что приказ был бессмысленным. Если Мелларк достаточно умён, чтобы вырезать трекер, он достаточно умён, чтобы избегать камер. Но приказ успокоит Сенеку. И даст Мелларку время делать то, что он планирует. Что бы это ни было.

Плутарх вернулся к планшету, его лицо — маска спокойной компетентности. Мелларк был непредсказуемым фактором. Не был частью плана восстания, был не в курсе о сети сопротивления. Но и не был обычным трибутом. Под маской пекаря скрывался кто-то или что-то опасное, эффективное, способное на насилие почти профессионального уровня.

Плутарх решил наблюдать и ждать. Если Мелларк действовал против Капитолия, даже неосознанно, — Плутарх поддержит его из тени. Если Мелларк становился угрозой плану... ну, даже тогда существовали способы направить его в нужное русло.

Сенека вернулся к главному экрану, его глаза лихорадочно сканировали двенадцать секторов в поисках движения, присутствия, хоть чего-то. Но джунгли были густыми, а тени — глубокими.

Плутарх позволил себе тень улыбки, которую никто не заметил. Где-то там, в зелёном лабиринте, Пит Мелларк двигался, планировал, готовился. И Плутарх Хэвенсби, тайный оппозиционер в сердце машины Капитолия, с нетерпением ждал момента, когда пекарь покажет свою руку. Потому что в игре против президента Сноу каждый союзник имел значение — даже если этот союзник не знал, что он союзник.

Часы тикали — на арене и в Центре управления. Каждая секунда приближала момент, когда все скрытые планы, все тайные альянсы, все замаскированные намерения столкнутся. Вопрос был только один: будет ли Пит Мелларк катализатором этого взрыва? Или его жертвой?

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )