Между масок (гет)

Первый поцелуй случился под дождём.

Леди Баг помнила это до мельчайших деталей: как капли стучали по маске, как пальцы Супер-Кота дрожали на её талии, как мир сузился до одного единственного ощущения — его губ на её губах. Это было неправильно. Это было опасно. Но в тот момент — после битвы, после того, как она чуть не потеряла его навсегда, — это казалось единственно возможным ответом на вопрос, который она боялась себе задавать.

«Я люблю его?»

Она не знала. Знала только, что не хочет, чтобы он уходил. Знала, что, когда он рядом, земля перестаёт уходить из-под ног.

— Никаких лиц, — сказал он тогда, отстраняясь. Глаза горели зелёным огнём. — Никаких имён. Только мы. Только здесь и сейчас.

— Только здесь и сейчас, — эхом отозвалась она.

И они поверили, что это возможно. Двое подростков, которые каждый день спасали Париж, решили, что могут спасти ещё и любовь, спрятав её в масках.

Как же они ошибались.

* * *

Первые недели были похожи на лихорадочный сон.

Они встречались на крышах после заката — всегда в разных местах, никогда не повторяясь. Супер-Кот приносил цветы, которые срывал из чужих садов, и совал их ей с виноватой улыбкой: «Я украл, прости. Но ты стоишь того, чтобы за тебя арестовали».

Леди Баг смеялась. Смеялась по-настоящему — тем смехом, который забыла, потому что слишком давно не было поводов.

Они болтали о глупостях: о том, что Плагг обожает камамбер, а Тикки — печенье, о том, что парижские голуби слишком наглые, о том, как тяжело просыпаться по утрам после ночных дежурств.

— Я ненавижу понедельники, — сказал он однажды, лёжа на крыше и глядя на звёзды. — Не потому, что школа. А потому, что после воскресенья слишком резко приходится возвращаться в... ну, ты понимаешь.

— В обычную жизнь? — тихо спросила она.

— В маску. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Ты знаешь, каково это. Притворяться кем-то другим, когда вокруг люди.

— Знаю.

Она действительно знала. Каждое утро она надевала улыбку вместе с формой, каждую перемену делала вид, что всё в порядке, каждый вечер падала на кровать без сил, потому что держать лицо оказалось тяжелее, чем сражаться с аквизитами.

— Знаешь, — сказал он тогда, и в голосе впервые не было привычного флирта, только усталость, — я иногда забываю, кто я на самом деле.

— Как это?

— Я — тот, кто в маске. Который шутит, флиртует, лезет под пули. А тот, другой... — он помолчал. — Иногда мне кажется, что его не существует. Что это просто роль.

Леди Баг не ответила. Потому что знала: если начнёт говорить об этом, то не сможет остановиться. А говорить было нельзя. Правила запрещали.

Она просто взяла его за руку. Он сжал её пальцы.

Этого было достаточно.

* * *

Поцелуи стали ритуалом.

Они целовались перед расставанием — как обещание, что завтра будет снова. Целовались после битв — как напоминание, что они живы. Целовались просто так — потому что не могли не целоваться, потому что тела запомнили друг друга лучше, чем разум.

Леди Баг ловила себя на том, что ищет его взгляд во время сражений. Что реагирует на его голос быстрее, чем на крики о помощи. Что её сердце бьётся быстрее не от опасности, а от того, что он рядом.

— Ты становишься моей зависимостью, — сказал он однажды, когда они сидели на шпиле собора, глядя на огни города. — Как камамбер для Плагга.

— Романтично, — усмехнулась она.

— Я стараюсь.

Но даже тогда, в самые светлые моменты, между ними стояла стена. Невидимая, но осязаемая. Стена из имён, которые они не называли. Из лиц, которые не показывали. Из жизней, в которые не пускали.

Она хотела спросить: «Кто ты без маски?». Он хотел спросить: «Почему ты не веришь мне достаточно, чтобы рассказать?».

Никто не спрашивал.

Правила есть правила.

* * *

Первый раз всё пошло не так через месяц.

Она опоздала на свидание на два часа. Не потому, что забыла, — потому что Маринетт Дюпен-Чен застряла на семейном ужине, а Леди Баг не могла сбежать, не вызвав подозрений.

Когда она прилетела на крышу, он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в ночное небо.

— Прости, — выдохнула она. — Я не могла раньше.

— Всё в порядке, — ответил он слишком ровно.

— Нет, не в порядке. Ты злишься.

— Я не злюсь. — Он встал, стряхнул пыль с комбинезона. — Я просто... думал.

— О чём?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В зелёных глазах горело что-то, чего она раньше не видела. Боль? Сомнение?

— О том, сколько ещё это будет продолжаться, — сказал он тихо. — Эти встречи. Эти поцелуи. Тайны. Ты когда-нибудь задумывалась, что будет дальше? Или мы так и будем встречаться на крышах до конца жизни, не зная даже имён друг друга?

Леди Баг замерла.

— Мы договаривались...

— Я помню, о чём мы договаривались. — Он шагнул к ней. — Но тогда мне казалось, что это легко. Что я смогу. А теперь... — он провёл рукой по лицу, снимая маску усталости. — Теперь я не знаю. Я хочу знать, кто ты. Не Леди Баг, а та, что скрывается под маской. Как тебя зовут? Чем ты занимаешься днём? Что ты ешь на завтрак? Есть ли у тебя... есть ли кто-то ещё?

— Нет, — выдохнула она. — Нет никого. Только ты.

— Тогда почему ты не можешь мне сказать?

— Потому что это опасно! — Её голос сорвался. — Если Бражник узнает, кто мы... если он сможет до нас добраться через наших близких...

— Я знаю. — Он отвернулся. — Я всё это знаю. Но, боже, Леди Баг... как долго мы сможем так жить? Целовать маски, а не лица? Любить образы, а не людей?

Она не ответила.

Потому что у неё не было ответа.

* * *

После того разговора что-то сломалось.

Они по-прежнему встречались. По-прежнему целовались. По-прежнему сражались плечом к плечу. Но появилась трещина — тонкая, почти незаметная, но она росла с каждым днём.

Леди Баг стала замечать, что он чаще молчит. Что его шутки звучат натянуто, а улыбка не доходит до глаз. Что он смотрит на неё так, будто пытается разглядеть что-то за маской — и не может.

Она тоже изменилась. Стала резче, требовательнее. Каждое его опоздание воспринимала как личное оскорбление. Каждый пропущенный звонок — как доказательство, что он не воспринимает их отношения всерьёз.

— Ты вчера не пришёл, — сказала она однажды, когда он появился на их месте встречи с опозданием на час.

— У меня были дела. — Он выглядел измотанным, под глазами залегли тени.

— Какие дела? Ты не можешь сказать?

— Ты же знаешь, что не могу.

— А если я требую?

— Ты не можешь требовать, — его голос стал твёрдым. — Мы оба подчиняемся одним правилам. Я не спрашиваю тебя, где ты была, когда пропадаешь на два часа. И ты не спрашиваешь меня.

— Но я же волнуюсь!

— Я тоже волнуюсь. — Он подошёл ближе, взял её за руки. — Каждый раз, когда ты не отвечаешь на вызов. Каждый раз, когда аквизит слишком силён. Каждый раз, когда ты летишь в атаку, а я не могу прикрыть. Но я не задаю вопросов, потому что доверяю тебе.

— А я доверяю тебе, — тихо сказала она.

— Тогда веди себя соответственно.

Он поцеловал её — жёстко, почти грубо, и в этом поцелуе было больше отчаяния, чем нежности. Она ответила — потому что не могла иначе, потому что тело требовало его тепла, даже если разум кричал, что всё идёт не так.

Когда они отстранились, он прошептал:

— Прости. Я не должен был...

— Не извиняйся.

— Но я сделал тебе больно.

— Ты никогда не делаешь мне больно, — солгала она.

Потому что боль была. Не физическая — другая. Боль от невозможности быть честной. Боль от того, что самый близкий человек остаётся незнакомцем. Боль от любви, которую приходится прятать даже от того, кому она предназначена.

* * *

Конфликт назревал месяцами.

Они стали реже встречаться. Сначала раз в два дня, потом раз в три, потом раз в неделю. Свидания превратились в ритуал, который они выполняли по инерции, — потому что было страшно признать, что всё идёт не так.

— Может, нам стоит сделать перерыв? — спросил он однажды.

Они сидели на крыше Оперы, и дождь, как в день их первого поцелуя, барабанил по металлу.

— Ты серьёзно? — Она повернулась к нему. В глазах — шок и боль. — Ты хочешь всё прекратить?

— Я хочу перестать делать нам обоим больно, — ответил он устало. — Леди Баг, посмотри на нас. Мы уже не те, кем были в начале. Я не помню, когда мы в последний раз разговаривали, не ссорясь. Не помню, когда ты в последний раз смотрела на меня без этого... этого осуждения в глазах.

— Я не осуждаю тебя!

— Осуждаешь. — Он покачал головой. — Каждый раз, когда я не могу прийти, когда опаздываю, когда не отвечаю на звонки, — ты смотришь на меня так, будто я предаю тебя. Но у меня есть жизнь вне маски, Леди Баг. Жизнь, о которой я не могу тебе рассказать. И каждый раз, когда ты злишься на меня за то, что я не идеален, я чувствую себя виноватым. Хотя не должен.

Она замолчала. Потому что он был прав.

— Я не хочу причинять тебе боль, — продолжил он мягче. — Но, кажется, только это у нас и получается в последнее время.

— А как же любовь? — Её голос дрогнул. — Ты говорил, что любишь меня.

— Люблю. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Этого не изменишь. Но любви недостаточно, если мы не можем быть честными друг с другом.

— Тогда давай нарушим правила, — выпалила она. — Давай узнаем, кто мы. Я... я готова рискнуть. Ради нас.

Он замер.

На секунду в его глазах вспыхнула надежда — такая яркая, что у неё перехватило дыхание. А потом надежда погасла.

— Нет, — сказал он тихо. — Не сейчас. Не так.

— Почему?!

— Потому что если мы узнаем... — Он провёл рукой по лицу. — Если я узнаю, кто ты, а потом потеряю тебя... я не переживу этого. Ты слишком важна. Для Парижа. Для меня. Я не могу рисковать.

— Ты боишься, — поняла она. — Ты боишься, что если узнаешь меня, то поймёшь, что я не та, кого ты ждал.

— Я боюсь, что потеряю тебя, — поправил он. — В любом случае. Либо сейчас, когда мы расстанемся, потому что не можем быть вместе. Либо потом, когда Бражник узнает и убьёт тебя из-за меня. Я не хочу твоей смерти на своей совести.

— Драматично, — усмехнулась она сквозь слёзы.

— Это правда.

Они сидели в тишине под дождём, и каждый думал о своём. Она — о том, что, возможно, он прав. Он — о том, что, возможно, уже слишком поздно что-то менять.

— Я не хочу расставаться, — сказала она наконец.

— Я тоже.

— Тогда что нам делать?

Он долго молчал. А потом ответил так, что у неё заныло сердце:

— Продолжать. Пока не станет слишком больно. А потом... потом посмотрим.

Это был не ответ. Это было отсроченное поражение.

Но они оба сделали вид, что так и надо.

* * *

Всё закончилось не громко, а тихо.

Они встретились в обычном месте, в обычное время. Никто не опоздал. Никто не злился. Они просто стояли друг напротив друга и молчали, потому что всё уже было сказано.

— Я не могу больше, — сказал он первым.

— Я знаю.

— Это не твоя вина.

— И не твоя.

— Просто... — он запнулся. — Просто мы пытались. Правда пытались. Но...

— Но этого недостаточно, — закончила она.

Он кивнул.

Она смотрела на него — на Супер-Кота, который когда-то был для неё всем. На того, кто научил её, что любовь бывает разной. На того, кто стал её второй половинкой в бою и чужим человеком в жизни.

— Я не жалею, — сказала она. — Ни об одном дне.

— Я тоже.

— Ты останешься моим напарником?

— Всегда. — Он шагнул к ней, взял за руку. — Это не изменится. Что бы ни случилось, Леди Баг... мы команда. Навсегда.

— Навсегда, — повторила она.

Он поцеловал её в лоб — по-дружески, по-братски, с той нежностью, которая остаётся, когда уходит страсть.

— Береги себя, — сказал он.

— Ты тоже.

Он прыгнул в ночь, и через секунду его силуэт растаял в темноте.

Леди Баг осталась одна на крыше. Смотрела на звёзды и чувствовала, как по щекам текут слёзы — тихие, беззвучные, не для кого-то, а для себя.

«Я люблю тебя», — хотела она сказать ему в спину.

Но не сказала.

Потому что любовь, которую нельзя разделить, превращается в пытку. А они оба заслуживали большего, чем пытка.

* * *

Настоящее время. Пекарня Дюпен-Чен. Вечер.

Маринетт сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За стеклом медленно зажигались огни Парижа — такие же, как два года назад, когда она стояла на крыше и плакала в маску.

Многое изменилось. И ничего не изменилось.

Адриан был здесь. В соседней комнате. Спал на её диване, потому что у него не было другого дома. Он пришёл к ней — не к Леди Баг, а к Маринетт, простой девочке из пекарни, — и попросил приюта. И она открыла дверь, потому что не могла иначе.

Он не знал. Не знал, что та, кто его впустила, той же ночью надевает маску и спасает Париж. Не знал, что именно она целовала его на крышах два года назад. Не знал, что она — та самая Леди Баг, от которой он ушёл с разбитым сердцем.

Теперь она сидела в своей комнате, сжимая кружку с остывшим чаем, и переваривала случившееся.

В дверь постучали.

— Маринетт? — Голос Адриана был сонным, мягким. — Ты не спишь?

— Заходи.

Он открыл дверь, замер на пороге. В домашних штанах, в старой футболке, которую она дала ему на ночь, с взлохмаченными волосами. Таким она видела его только здесь, в своей комнате, — уязвимым, настоящим, без брони.

— Не спится? — спросил он, присаживаясь на край кровати. Кружка с мятным чаем (она заварила ему перед сном) осталась в коридоре, но он пришёл с пустыми руками — только с вопросом в глазах.

— Думаю много, — ответила Маринетт. — А ты почему не спишь? Диван неудобный? Я могу постелить на полу...

— Диван замечательный. — Он слабо улыбнулся. — Просто... я привык, что дома всегда тихо. А тут — слышно, как печь гудит внизу, как ты ходишь. Это... приятно. Но непривычно.

— Привыкнешь, — сказала она и тут же прикусила язык. Слишком уверенно. Слишком «навсегда».

Он не заметил или сделал вид.

— Можно спросить? — Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — не благодарность, не вежливость, а настоящее любопытство. — Ты... почему ты впустила меня? Не просто сегодня. А вообще. Я ворвался к тебе ночью с рюкзаком, без объяснений. А ты даже не спросила, что случилось.

— Ты бы рассказал, если бы захотел, — пожала плечами Маринетт. — А заставлять не имеет смысла.

— Но большинство людей спросили бы. «Что случилось?», «Почему ты ушёл?», «Как ты мог так с отцом?». А ты — нет.

— Потому что я знаю, каково это. — Она отвела взгляд. — Когда внутри всё кипит, а сказать не можешь. Или можешь, но не хочешь, потому что слова всё равно не объяснят. Иногда лучше просто быть рядом.

Адриан молчал несколько секунд. Потом его пальцы накрыли её ладонь, лежащую на одеяле.

— Маринетт, — тихо сказал он. — Я... я хочу, чтобы ты знала. Ты — единственный человек, который видит меня без масок. И я даже не про то, что я модельер или сын Агреста. Я про... — он запнулся. — У меня есть другая жизнь. Точнее, была. Там, где я мог быть собой. Но даже там я носил маску. Потому что боялся, что если сниму, то меня не примут.

У Маринетт перехватило дыхание. Она знала, о чём он. О крышах. О поцелуях под дождём. О Супер-Коте, который так хотел узнать её имя.

— А сейчас? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А сейчас, — он сжал её пальцы, — я здесь. С тобой. Без костюма, без камер, без отца. И ты... ты даже не представляешь, как это странно. Ты смотришь на меня и не ждёшь, что я буду улыбаться по заказу. Ты не просишь автограф. Ты просто... ты просто есть.

— Это не подвиг, — пробормотала она. — Это элементарное человеческое отношение.

— Для меня это подвиг. — Он горько усмехнулся. — Ты не поверишь, как мало людей смотрели на меня как на человека, а не как на вещь.

Она хотела сказать: «Я знаю. Я была той, кто целовал тебя на крыше, но ты этого не помнишь». Не сказала. Не могла.

— Адриан, — она осторожно высвободила руку, чтобы не выдать дрожь, — ты говоришь о той... о той девушке? Ну, из твоей другой жизни?

Он напрягся. На секунду в глазах мелькнула паника — он не ожидал, что она спросит напрямую.

— Я... — он сглотнул. — Да. Была одна. Мы... это сложно.

— Вы расстались?

— Можно и так сказать. — Он откинулся на спинку кровати, уставился в потолок. — Мы не могли быть вместе по-настоящему. Слишком много тайн. Слишком много правил. И я... я устал. Она тоже. Мы оба знали, что это ни к чему не приведёт, но продолжали, потому что боялись остаться одни.

— А теперь?

— А теперь я здесь. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — И я не хочу больше масок, Маринетт. Никаких. Я хочу... я хочу попробовать жить по-настоящему. Без секретов. Без ролей.

Она поняла. Он не знает, что она — та самая. Он говорит ей, Маринетт Дюпен-Чен, что хочет начать новую жизнь. С ней. Потому что она — не Леди Баг. Потому что она — «простая», «настоящая», «без масок».

Горькая ирония обожгла горло.

— Ты предлагаешь встречаться? — спросила она прямо. Потому что ходить вокруг да около не было сил.

— Я предлагаю попробовать, — ответил он так же прямо. — Не как... не как нечто официальное. Просто — быть рядом. Гулять. Разговаривать. Смотреть, получится ли у нас что-то без всего этого... без лжи.

«Без лжи», — повторила она про себя. — «Но я уже лгу тебе. Каждую секунду. Ты не знаешь, что я — Леди Баг. Что я та, от кого ты ушёл. Что я целовала тебя, а теперь делаю вид, что мы впервые смотрим друг на друга».

— Маринетт? — Он заметил, что она замолчала. — Я тебя напугал? Я могу подождать, если ты не готова. Я не хочу...

— Нет, — перебила она. — Не напугал. Просто... Адриан, я должна кое-что сказать. Я не идеальная. У меня тоже есть секреты. Есть вещи, которые я не могу тебе рассказать. Не потому, что не хочу, а потому что... потому что не имею права.

Он нахмурился.

— Опасные секреты?

— Опасные, — кивнула она. — Не для тебя. Для других. Я не могу их раскрыть. Никому. Даже тебе. Даже если мы... если у нас что-то получится.

Он долго молчал. В комнате было слышно только дыхание да гул печи внизу.

— Знаешь, — сказал он наконец, — это честно. Ты сразу говоришь, что есть границы. Это... это больше, чем было у меня в прошлый раз. Там мы делали вид, что границ нет, а они были. И мы оба делали больно.

— Ты не боишься? — спросила она. — Что мои секреты когда-нибудь встанут между нами?

— Боюсь. — Он улыбнулся — печально, но искренне. — Но я устал бояться, Маринетт. Я хочу попробовать. С тобой. Если ты, конечно, хочешь того же.

Она смотрела на него — на Адриана, который был Супер-Котом, который был её напарником, который любил её в маске и не знал, что она сидит перед ним. На парня, который пришёл к ней, потому что доверял ей больше, чем кому-либо.

«Если я откажу сейчас, — подумала она, — он решит, что я не хочу. Он уйдёт. Найдёт кого-то другого. А я... я буду смотреть, как он счастлив с другой, и знать, что могла бы быть на её месте».

Но был и другой голос — голос Леди Баг.

«Ты не имеешь права. Он не знает, кто ты. Если вы начнёте встречаться, а потом он узнает... он возненавидит тебя за ложь. Или, хуже того, простит, но доверие будет разрушено навсегда».

Она закрыла глаза. В голове шумело.

— Маринетт, — позвал он тихо. — Ты плачешь?

Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Слёзы отчаяния, страха, надежды.

— Я не знаю, правильно ли это, — прошептала она. — Не знаю, смогу ли я быть с тобой честной, когда половина моей жизни — тайна. Но я знаю, что если я сейчас скажу «нет», то пожалею об этом. Всегда.

— Тогда скажи «да», — он взял её за руку. — А остальное решим по пути.

— Ты слишком в этом уверен, — усмехнулась она сквозь слёзы.

— Не уверен. — Он покачал головой. — Просто... я потерял столько всего. Маму, отца (хоть он и жив, но его нет), ту девушку в маске. Я не хочу терять ещё и тебя. Ты — лучшее, что случилось со мной за последние годы. И я не хочу это портить из-за страха.

Она сжала его пальцы в ответ.

— Хорошо, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Давай попробуем. Но без спешки. Без давления. Просто — будем рядом.

— Договорились.

Он поднёс её руку к губам, поцеловал — осторожно, почтительно. Не как Супер-Кот, который флиртовал без остановки. А как Адриан, который боялся спугнуть.

— Спокойной ночи, Маринетт.

— Спокойной ночи, Адриан.

Он встал, направился к двери. На пороге обернулся:

— Спасибо, что открыла дверь.

— Я всегда открою.

Он вышел. Маринетт осталась одна.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на закрытую дверь. В груди клокотала буря.

«Ты идиотка, — сказала она себе. — Ты только что согласилась встречаться с парнем, который не знает, что ты — его бывшая. И который думает, что ты — другая. Он полюбил тебя как Маринетт. Не как Леди Баг. А ты... ты любишь его как обоих. Как Адриана и как Супер-Кота. И он никогда не узнает правду. Потому что если узнает — всё рухнет».

Она взяла с тумбочки Тикки, которая тихо сидела в шкатулке.

— Ты уверена? — спросила Тикки, высовывая голову.

— Нет, — честно ответила Маринетт. — Но другого шанса у меня не будет. С Супер-Котом мы расстались. Как Леди Баг, я должна сделать вид, что рада за него. Что у него теперь есть кто-то в обычной жизни. И я сделаю. Потому что это правильно. Потому что он заслуживает счастья.

— А ты?

— А я... — она посмотрела в окно на огни Парижа. — Я, может быть, тоже заслуживаю. Не как Леди Баг. Как Маринетт. Просто — Маринетт, которая любит парня из своей школы.

Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Перед внутренним взором встали две картины: Супер-Кот на крыше, который говорит: «Я люблю тебя, Леди Баг», и Адриан в её комнате, который целует её руку и говорит: «Ты — лучшее, что случилось со мной».

«Я люблю тебя в обеих жизнях, — подумала она. — Но ты никогда не узнаешь об этом. И, может быть, так будет лучше».

С этой мыслью она провалилась в сон. Тяжёлый, полный снов о крышах, поцелуях под дождём и о том, как она дважды в день надевает маску — красную перед Парижем и улыбку перед Адрианом.

* * *

Утро следующего дня

Она проснулась от запаха свежих круассанов и голосов внизу. Мама уже возилась в пекарне, папа включал кофемашину. А ещё — она услышала смех Адриана.

Она натянула халат, спустилась по лестнице. Адриан сидел за столиком в форме — видимо, сходил домой за вещами, пока она спала, — и что-то рассказывал её отцу. Тот смеялся, хлопая его по плечу.

— А, Маринетт! — папа обернулся. — Твой друг принёс макаруны от Агреста. Говорит, они остались с какого-то мероприятия. Не хочешь попробовать?

Она подошла, села рядом с Адрианом. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — нежность и лёгкое смущение. Будто они оба помнили вчерашний разговор, но не знали, как вести себя теперь, при родителях.

— Доброе утро, — сказал он тихо, только для неё.

— Доброе, — ответила она.

Под столом он нашёл её руку и сжал. Она сжала в ответ.

«Это начало, — подумала она. — Начало чего-то нового. И я сделаю всё, чтобы не испортить. Как Маринетт — буду честной, насколько это возможно. Как Леди Баг — отпущу Супер-Кота, чтобы он мог быть счастлив с другой».

Она не знала, что этой «другой» окажется она сама.

Но судьба любит иронизировать.