Однажды свет станет тенью (гет)

Гэндальф говорил спокойно, почти буднично, но в его словах звучала тяжесть веков и знание, от которого сердце сжималось.

— Гоблины устроили там ворота давным‑давно, — произнёс он, и голос его, словно древний свиток, разворачивал перед нами картину минувших времён. — Отчасти как лазейку, если понадобится бежать, отчасти как средство попасть на ту сторону гор. По ночам они делают туда вылазки и набеги и всячески разбойничают. Они строго охраняют эту дверь, и до сих пор никому не удавалось в неё проскочить. Теперь они будут стеречь её ещё строже.

Он засмеялся — лёгкий, чуть ироничный смех, в котором слышалась усталость, но и неугасимая искра надежды. Остальные подхватили, улыбки мелькнули на измученных лицах. Я же осталась неподвижна. Не помню уже, когда последний раз улыбалась или выражала эмоции… Наверное, до смерти Элроса.

Мысль о нём пронзила меня, как ледяной клинок. Как же я скучаю по нему… Да только он умер, когда я была ещё юной — мне было тогда меньше пятисот лет. Элронд всегда был другим, более популярным, возможно. Но Элрос… Он был моим солнцем, моим ветром, моей песней. Теперь же от него остались лишь тени в памяти и шёпот ветра в кронах деревьев.

Гэндальф, словно почувствовав мою боль, на мгновение задержал на мне взгляд. В его глазах читалось понимание — древнее, как сами горы. Но он не сказал ни слова. И я была благодарна за это молчание.

— Что говорить, убытки их были велики, — продолжил волшебник, возвращаясь к реальности. — Но зато они прикончили Верховного Гоблина и множество простых гоблинов в придачу и сами спаслись. Так что пока, можно считать, находились в выгодном положении.

Но его следующий тон мгновенно стёр любые иллюзии.

— Однако, — голос Гэндальфа стал твёрдым, как сталь, — мы уже отдохнули. Пора двигаться дальше.

Он обвёл нас взглядом — измученных, потрёпанных, едва держащихся на ногах.

— Ночью сотни гоблинов пустятся за нами в погоню, а смотрите — тени уже удлинились. До сумерек нам надо уйти на несколько миль вперёд. Если хорошая погода сохранится, то взойдёт луна, и это нам на руку. Гоблины, правда, не очень‑то боятся луны, но мы, по крайней мере, увидим, куда идти.

Его слова, словно холодный ветер, прогнали остатки сонливости. Я сжала кулаки, чувствуя, как боль в рёбрах вспыхивает с новой силой. Но нельзя показывать слабость. Нельзя.

— Да, да! — ответил он на новые расспросы хоббита. — Ты потерял счёт времени, пока блуждал в туннелях. Сегодня четверг. Гоблины поймали нас в понедельник ночью, вернее, во вторник утром. Мы проделали много миль, прошли через самое сердце гор и теперь очутились на другой стороне — словом, порядочно спрямили. Но вышли не туда, куда привела бы нас первоначальная тропа. Мы взяли слишком к северу. Впереди нам предстоит малоприятная местность. И пока мы чересчур высоко. Итак, в путь!

Бильбо простонал — звук, полный отчаяния и голода.

— Я страшно хочу есть… — его голос дрогнул. — Только сейчас осознал, что ничего в рот не брал с позапозапрошлого вечера.

Каково это для хоббита, только представьте! Теперь, когда возбуждение прошло, он ощутил, что пустой животик обвис, а ноги дрожат, словно листья на ветру.

— Ничем не могу помочь, — ответил Гэндальф без тени сочувствия, но и без злобы. — Разве что ты вернёшься и вежливо попросишь гоблинов отдать тебе твоего пони и поклажу.

— Нет уж, благодарю покорно! — воскликнул Бильбо, и в его голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая делала его таким… настоящим. — В таком случае затянем потуже кушаки и зашагаем дальше. Лучше остаться без ужина, чем самим превратиться в ужин.

По дороге Бильбо посматривал по сторонам, чем бы закусить. Чёрная смородина только цвела, орехи ещё не созрели, ягоды боярышника не поспели. Он пожевал щавеля, зачерпнул воды из горного ручейка, пересекавшего тропинку, и даже проглотил три ягодки земляники. Но голода не утолил.

Я смотрела на него — маленького, измученного, но не сдающегося — и что‑то внутри меня дрогнуло. В сумке, бережно завёрнутый в листья, лежал лембас — эльфийский хлеб, дар далёких земель. Я достала его и протянула Бильбо.

— Возьми, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Это поможет.

Он колебался, глядя на меня с недоверием и благодарностью одновременно.

— Это… безопасно? — спросил он наконец.

— Абсолютно, — я улыбнулась — впервые за долгое время. — Лембас не подведёт.

Он принял хлеб, и в его глазах мелькнуло облегчение. Я же отвернулась, пряча слёзы. Элрос любил лембас…

Мы шли и шли. Неровная каменистая тропка пропала, словно её и не было. Исчезли кусты, высокая трава между валунами, участки дёрна, обглоданного кроликами. Исчезли чебрец и шалфей, мята и жёлтые горные розочки — всё, что хоть как‑то напоминало о жизни.

Путники очутились на широком крутом склоне, усеянном камнями — остатками оползня. Земля здесь была мертва, словно сама природа отвернулась от этого места.

Когда мы начали спускаться, камни и щебень посыпались у нас из‑под ног, словно шепчущие предостережения. Потом заскакали обломки камней покрупнее, приведя в движение осыпь. Потом стали срываться большие глыбы. Вскоре весь склон выше и ниже нас тронулся с места, и вся наша компания поехала вниз, среди пыли, треска и грохота скачущих камней.

Это было как конец мира — земля уходила из‑под ног, а вокруг царил хаос. Я пыталась удержаться, но боль в рёбрах и слабость от голода делали каждое движение мучительным.

Спасли нас деревья. Путники докатились до границы сосновой рощи, переходившей внизу, в долине, в густой тёмный лес. Одни задержались, уцепившись за нижние ветви, другие (в том числе маленький хоббит) спрятались за стволы, чтобы укрыться от грозного наступления валунов.

Я же кое‑как сумела ухватиться за ствол. Руки ослабли — я не ела с выхода из Ривендела, а времени прошло немало. Пальцы скользили по коре, словно пытаясь найти опору в самой памяти.

Вскоре опасность миновала. Осыпь остановилась, лишь далеко внизу, среди папоротника и корней деревьев, ещё слышался отдалённый грохот сорвавшихся камней — как эхо ушедшей бури.

— Так! Это нас сильно продвинуло вперёд, — заметил Гэндальф, и в его голосе звучала странная гордость, будто он предвидел всё с самого начала. — Если гоблины сюда сунутся, обойтись без шума им будет нелегко.

— Неужели? — иронически пробормотал Бомбур. — Зато легко будет сбрасывать нам камни на голову.

Гномы и Бильбо чувствовали себя неважно. Они морщась, потирали изодранные и ушибленные места. Но Гэндальф не дал им времени на передышку.

— Пустяки! Сейчас мы свернём и окажемся в стороне от осыпи. Надо торопиться! Оглянитесь вокруг!

Солнце давно село за горы. Сумерки сгущались, как тёмная вода, заполняющая чашу. Путники быстро ковыляли по дорожке, которая полого спускалась прямо на юг. Лесной мрак становился всё гуще и беззвучнее, словно сама ночь накрывала нас своим плащом.

Ветер совсем стих, и даже шёпота ветвей не было слышно в лесу. Тишина давила, как тяжёлый камень на грудь.

— Неужели мы пойдём дальше? — спросил Бильбо, когда стемнело настолько, что он смутно видел лишь колыхание бороды Торина рядом с собой. — Стало так тихо, что дыхание гномов казалось громким шумом. Пальцы на ногах у меня разбиты, ноги ноют, живот болтается, как пустой мешок.

— Ещё немного, — сказал Гэндальф, и его голос прозвучал как далёкий звон колокола.

Прошла, как им показалось, целая вечность, и вдруг они вышли на поляну, ярко освещённую луной. Свет был холодным, почти призрачным, и от него тени казались живыми — извивались, шептали, тянулись к нам своими когтистыми пальцами.

Чем‑то место это им всем не понравилось, хотя ничего определённо плохого они сказать не могли. Оно было… неправильным. Как будто сама земля здесь затаила дыхание.

Внезапно у подножия горы послышался вой — жуткий, заунывный. Он раздавался справа и слева, всё ближе и ближе. То были волки, воющие на луну, волки, собирающиеся в стаю