Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Доверие не ждёт доказательств, лишь внутреннего согласия — как прыжок во тьму с верой, что земля поймает»

Пробуждение в этот раз было и светлым, и горьким.

Светлым — потому что Миа проснулась не в сыром тоннеле среди ужасов, пыли и эха, а у тлеющего костра, где кто-то, а именно всё тот же Дедушка Карстиас, уже колдовал над завтраком, подпевая себе под нос древнюю, явно забывшую слова, мелодию.

А горьким — потому что сон, из которого она вынырнула, был волшебным. Настолько волшебным, что мир вокруг по сравнению с ним казался нарочно поблекшим, как старое письмо под дождём. Там, в том сне, страницы были звёздными, герои — живыми, а язык снов знал её по имени.

Она зевнула во весь рот, растёрла глаза кулаками, как будто могла стереть остатки реальности сна, и спрыгнула с повозки.

— С пробуждением, Миа, — произнёс Карстиас, даже не обернувшись. — Как тебе спалось, дитя?

— Прекрасно... Мне приснилось... — она запнулась, словно не хотела выдать слишком много. — Сон. Чудной. Словно сказка наизнанку.

— Ага. Бывают такие. Редко, но попадаются. Куда лучше тех, что ползают по лицам спящих в северных шахтах или в домах без окон. Садись ближе. Утро без горячего сладкого — вовсе не утро.

Миа опустилась рядом, и тут же заметила: в котелке что-то булькало и благоухало. Запах был... медовым. Но не совсем обычным. Более диким. Как будто мёд собрали с цветов, которые росли на луне.

Когда Карстиас снял крышку, стало понятно почему. Жидкость в котелке была цвета сапфира — густая, почти живая. Синий мёд. Настоящий.

Миа ахнула. Не потому, что никогда его не видела — просто, обычно он продавался за цену, на которую можно купить дорогое украшение, или добротный музыкальный инструмент.

— Откуда... у вас? — не удержалась она, и тут же, как только слова вылетели, смутилась. Вопрос прозвучал так, будто она его в чём-то подозревала.

Карстиас, к счастью, не обиделся. Он лишь наполнил две деревянные кружки синим мёдом, посыпал сверху пряностью, похожей на красную пыльцу, и подал одну ей.

— Странствую я много, — сказал он, будто рассказывая сказку себе. — Помогаю тем, кто нуждается. Иногда мне говорят «спасибо» — и этого, знаешь, более чем достаточно. Но бывают те, кто оставляет что-то взамен. Ложку. Маску. Или банку синего мёда, собранного с редких, в наше время, цветов лазурницы. Я всё принимаю, ничего не требую.

Он протянул ей мягкую булочку — та выглядела так, будто её испёк кто-то, кто в жизни знал только тёплые руки и добрые заклинания.

— Ем я мало, а нуждающихся много. Так что всё равно делюсь. Считай, ты — в числе счастливчиков.

Миа кивнула, и на глаза навернулись слёзы. Такие, которые стыдно показывать, особенно, когда в руках булочка с цветочным добром. Она выдавила:

— Спасибо...

Карстиас кивнул, будто это «спасибо» было заклинанием.

Потом уселся, скрестил ноги, разгладил бороду так, словно проверял, не заползли ли туда насекомые, и с аппетитом откусил булочку. Сладкий синий мёд стекал по его усам. Он выглядел так, будто на свете нет ни бед, ни кошмаров, ни бесконечных тоннелей.

Только костёр.

Только завтрак.

Только утро, которое они сладко встретили.

Позавтракав, Миа и Карстиас затушили костёр, и снова пустились в путь по бесконечному тоннелю.

Путь, вопреки всему, оказался не мрачным. Своды над головой пели каплями, стены шептались между собой, а шаги отдавались ровно настолько, чтобы не пугать. И, как это часто бывает в странствиях, начался разговор — сначала тихий, потом — захватывающий, как огонь, нашедший сухую щепку.

Миа рассказала, что с малых лет обожала древние мифы. Богов и героев. Проклятия, подвиги и превращения. Карстиас, у которого борода наверняка знала больше сказок, чем он сам, оживился. И тогда он поделился своими знаниями.

Мифы катились за мифами — с выражением, с паузами, с шорохами, будто они шли не по тоннелю, а по театральной сцене. Были среди них и чудеса, и ужасы. Миа услышала про Бумажное Дитя, сложенную из заклятых страниц. Про Деву-Туман, что в своей печали растворилась в объятиях предавшего её мужчины. Про Войну Колоссов, где каждый удар эхом шёл по всему миру.

Но больше всего ей запомнился рассказ о царе Этриопе.

— Это был правитель с сердцем из камня, — начал Карстиас, и голос его стал чуть ниже. — Он завоёвывал земли, города, царства, и не щадил ни врагов, ни тех, кто оказался между. Его знали как правителя без милости и сострадания.

С годами, Этриоп остыл. Отложил меч, отстроил дворцы, завёл сад с ночными цветами, и стал пить травяной чай под звёздами. И вот, когда он уже привык к тишине, пришла болезнь — такая, что не лечится даже заклятиями и целебными эликсирами.

И в одну ночь, когда огонь в камине погас сам по себе, а прислуга сделала вид, что не знают о болезни царя, в его покои явились тени. Лица — забытые. Голоса — знакомые. Это были мертвецы, павшие от его меча. Они спрашивали:

— Помнишь ли ты нас?

Они стояли вокруг его постели, как немое войско. А над ними — Морокс, богиня смерти, с венцом, снятым с его головы и возложенным на свою. Она не говорила ни слова. Она смотрела.

— Он умолял, — прошептал Карстиас. — Плакал. Кричал. Хотел всё вернуть. Но Морокс не торговалась. Она вознесла свой кристальный серп, и склонилась над Этриопом.

И тогда — в распахнутую дверь вошли его дочь... и маленький внук. Они не видели ни Морокс, ни теней. Только — старика, у которого болело сердце. И они не упрекали. Они просто взяли его за руки и остались с ним.

И тогда всё исчезло.

Морокс растаяла, как иней. Тени ушли в безмолвие. И царь Этриоп вздохнул — не как больной, а как прощённый.

— Он жил ещё десять лет, — закончил Карстиас. — Он не поднял больше меча. Он заключал союзы, учил внука, сажал деревья и восстанавливал разрушенные города. А когда пришёл его час, он вышел сам, навстречу Морокс. Они кивнули друг другу — как старые враги, ставшие друзьями. И шагнули вместе в Мирклуат — страну Последнего Света.

Миа долго молчала.

А потом сказала:

— Я бы хотела, чтобы больше историй так заканчивались.

— Все истории заканчиваются по-разному, — ответил Карстиас. — Но у каждой есть шанс. Пока есть те, кто верит в искупление.

— Дедушка Карстиас, — Миа сделала вид, будто ей просто любопытно, хотя сердце у неё колотилось, — вы упоминали Верховное Книгохранилище. А как далеко оно от Серых Шахт?

Карстиас приподнял бровь, будто вопрос прозвучал откуда-то из воздуха, и с тем же деловитым спокойствием, с каким профессор достаёт фолиант из полки, полез под свою вытертую, но величественную мантию.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, и достал свёрток, чёрный, как угольная ночь, перевязанный лентой цвета застывшей крови.

Лента развязалась с удивительным уважением к моменту, и свёрток мягко, почти торжественно, развернулся сам собой, превратившись в карту — карту настолько великую, что сама она будто знала больше, чем положено пергаменту. На ней тянулись и изгибались ходы и уровни Лабиринта: Западный, где сейчас шли они, Северный, где по слухам, была настоящая железная дорога, Восточный, самый дальний и таинственный, и Центральный — самый важный, и почти недостижимый. Всё это чертилось тончайшими линиями в красных чернилах, среди которых Миа различила странные значки, символы, даже миниатюрные аннотации, написанные будто другим временем.

Карстиас водил пальцем по карте, прищурившись. Миа ждала. Она чувствовала, что ответ будет важнее, чем просто «сколько шагов от точки А до Б».

— Если не отвлекаться и шагать уверенно, — сказал наконец он, — то можно добраться часа за три. Если очень поспешить — за полтора. Но придётся бежать, и долго.

— А вы не могли бы… — начала Миа, но голос подвёл её, запнулся и сорвался.

— Не мог бы что, Миа? — Карстиас взглянул на неё без укора, только с вежливым вниманием.

— Ну… сначала сопроводить меня в Книгохранилище… а уже потом домой?

И вот — то, чего она боялась. В глазах старика мелькнуло что-то тяжёлое, как запоздалый дождь. Может, грусть. Может, сожаление.

— Я держу путь немного дальше Кострища, дитя, — мягко, почти извиняющимся голосом сказал он. — И не просто иду. Мне нужно быть там вовремя. Я могу сопроводить тебя туда, или туда. Но не в оба места.

— Понимаю… Простите мою наглость, — пробормотала Миа, отводя взгляд и морщась от собственных слов.

— Наглость? — Карстиас усмехнулся, но без насмешки. — Миа, это не наглость. Это просьба сердца. А за такое не просят прощения.

Он снова взглянул на карту, как будто сверялся не с маршрутом, а с судьбой. Затем свернул её, лента вновь обвилась сама собой, и протянул свёрток девочке.

— Я не могу пойти с тобой. Но карта — может. Это Карта-Путеводитель. Она стара, капризна, и немного надменна. Но верна. Следуй её указаниям — и дойдёшь куда хочешь, без встречи с тем, чего боишься.

— С-со мной? Но... — Миа начала отступать, будто он пытался вручить ей корону. — А как же вы? — пробормотала она. — Без неё вы заблудитесь. Я не могу...

— Милое дитя, — прервал он её с нежной, усталой улыбкой. — Я её создатель. Я могу нарисовать такую карту с закрытыми глазами, если мне дать палец и немного грязи. Она больше тебе пригодится. А мне достаточно памяти и привычки.

Миа приняла свёрток, как принимают клятву. Осторожно. Почти со страхом. Почти с благодарностью.

— Спасибо... я не забуду.

— Надеюсь, забудешь, — улыбнулся он. — Значит, не придётся снова идти по тем же дорогам. — Я побуду с тобой, пока мы не достигнем Серых Шахт. А дальше наши пути разойдутся. Но кто знает… быть может, однажды, ты снова закинешь на плечо сумку и найдёшь меня где-нибудь у костра, с кружкой пряного мёда, бормочущим под нос древние мифы.

— Это было бы… прекрасно, — Миа выдавила улыбку, в которой было слишком много грусти для её лет.

— А вот и поворот, — внезапно заявил Карстиас, ткнув пальцем в заросший лозой проход сбоку. — Каждый раз забываю срезать эту штуку. Надо бы сейчас заняться этим…

Он просто отодвинул лозу, с усилием протянул повозку сквозь узкий проход, и.… оставил всё как есть.

Миа рассмеялась. Не громко — тихо, как смеются те, кто боится, что после смеха снова накатит тоска.

Но в этот момент — пока лоза раскачивалась за их спинами, а дорога вела дальше — ей стало чуть-чуть легче. Потому что доброе сердце Карстиаса светилось не слабее его старого фонаря.

Меж тем, стены начали меняться.

Сначала едва заметно — как если бы кто-то протёр камень чистой тряпкой. Затем явнее. Тёмная, с годами потрескавшаяся кладка Лабиринта уступила место новой — серой, почти мраморной, тщательно отшлифованной, хотя и криво. Как будто тот, кто её точил, имел в запасе много энтузиазма, но мало терпения и ровно одну рабочую руку.

Пол, стены, потолок — всё преобразилось, как по мановению чьей-то невидимой воли. И тут впереди мелькнул свет.

Миа остановилась резко, будто кто-то схватил её за плечо. Но Карстиас — нет. Он продолжал идти, не изменяя шага, словно свет был старым знакомым, к которому он давно собирался в гости.

Доверие — странная штука. Оно не нуждается в словах. Миа вдохнула и пошла следом.

Свет дрожал. Пульсировал. А затем, где-то из глубины тоннеля, донёсся глухой стук.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук... тук.

Он то приближался, то отступал, как дыхание спящего гиганта.

Когда они подошли ближе, выяснилось, что источником света был фонарь. Старый, качающийся на ржавой цепи, словно маятник, потерявший терпение. Под ним — на каменном блоке, — дремал энлин. Молодой, чумазый и решительно неопрятный, он был сложен как тот, кто вырос в узких шахтах и не знает, что такое скука.

Рядом с ним на клочке пергамента лежала неведомая закуска, на вид опасная, как и большинство блюд, которые делают в темноте из подножного корма. Это была либо корка хлеба с чем-то намазанным, либо что-то намазанное с хлебной коркой внутри.

Энлин, проснувшись с той скоростью, на которую способны только те, кто спит из чувства долга, а не усталости, потянулся, вскочил, и снял фонарь. Посмотрел на путников как на очередную головную боль и встал в позу.

— Куда путь держим? — спросил он, и голос его звучал так, будто он не выспался... с рождения.

— Мимоходом. — Карстиас улыбнулся, как улыбается тот, который знает, что спорить с привратником бесполезно, но может сделать это вежливо. — На пару часов заглянем в поселение. Не больше. Не меньше.

— Мимоходом они... Что везёте? — подозрение в голосе энлина можно было бы положить в мешок и унести с собой.

— Пергамент, еду, одежду. Всё обычное. Никаких сюрпризов, — Карстиас поднял бровь. — В этот раз.

Энлин, казалось, начал сверяться со списком подозрений в голове. Взгляд его скользнул к Мии, и в нём появилось нечто вроде вопроса. Или аллергии.

— Мы торопимся, господин, — Карстиас уже не улыбался. — Было бы благородно пропустить нас.

— Ну, ладно, ладно... — буркнул энлин и, видимо, решив, что зевать сейчас безопаснее, чем быть убитым за медлительность, начал отодвигать блок. — Только ведите себя прилично. У нас тут после прошлых гостей был такой бедлам, что до сих пор вычищаем углы. А меня — меня! — вытянули из уютной шахты и велели тут на сквозняке сидеть! «Они же гости, Адвир!», «Не забывай Закон Гостеприимства, Адвир!» … Закон... А кругом одно беззаконие. Плевать я хотел...

Он всё ещё бубнил, когда блок отъехал с глухим протестующим звуком. В проёме появилась тропа, и Карстиас с Мией шагнули вперёд.

— И держитесь подальше от копий! — выкрикнул им вслед Адвир. — И к краям не лезьте! Если упадёте, я вас поднимать не буду — у меня своих проблем полно!

С этими словами он снова закатил блок, повесил фонарь, уселся как был, скрестив руки, и, кажется, вернулся к дремоте, не потеряв ни капли раздражения.

Миа, всё ещё улыбаясь, шепнула:

— Он как азмогг, только вместо сокровищ у него — жалобы.

Карстиас кивнул, довольный её наблюдательностью.

— И азмогг заслуживает уважения. Даже если он дремлет под фонарём с подозрительной булкой у ног.

И они пошли дальше, туда, где стук становился уже не шорохом, а дыханием города.

С каждым поворотом Миа то замирала, то оживала. Она ждала, что вот сейчас — вот за этим изгибом — появится долгожданное поселение, вспыхнет светом, раскроется, как цветок в ночи. Но каждый раз её встречал лишь очередной тоннель — прямой, как мысль стража, или извилистый, как кошмар накануне важного события.

И всё же… наконец, тоннель прервался. Внезапно. Почти как вдох, который забыл выдохнуться.

Перед Мией распахнулась гигантская пещера. Серая, как старое серебро. Живая, как шепчущий камень. И большая часть её уходила вглубь — вниз, в бездну, откуда поднимались всё те же ритмичные удары.

Тук-тук.

Тук… тук-тук.

Тук.

А вдали, в двух сотнях шагов от места, где они стояли, раскинулось поселение. Не мрачное, не унылое, не зловещее — как могла бы ожидать Миа. Нет. Оно сияло. Словно кто-то рассыпал звёзды и сказал: «Живите здесь».

— Так вот вы какие… — выдохнула она, затаив дыхание. — Серые Шахты. Я и не думала, что всё это будет... вот так...

Она сделала шаг к краю, чтобы заглянуть вглубь. Любопытство — штука упрямая. Но Карстиас мягко, но решительно преградил ей путь рукой.

— Сначала — с безопасной стороны, хорошо? — сказал он с той самой улыбкой, что греет не хуже кружки горячего пряного чая.

— Верно, — Миа кивнула. — Я потерплю. Хотя здесь и так... всё чудо как есть.

Пещера сверкала сотнями фонарей — некоторые были подвешены, как светлячки, другие — вделаны прямо в стены. Каменные отверстия мерцали теплым светом, как будто сама пещера смотрела на них тысячами глаз.

Под ногами простирался странный ковёр из каменной кладки, то и дело пересечённый рельсами. По ним время от времени тарахтели вагонетки, наспех сколоченные и нагруженные до отказа серым камнем, углём и рудой, словно кто-то пытался перевезти целую гору за один раз.

Из глубин копий долетали голоса, смех, крики, отдалённый грохот. Это был ритм труда. Живой, упрямый, честный.

На встречу путникам вышли рабочие. Высокие, жилистые, с лицами, вылепленными из копоти и опыта. Они несли кирки так, будто те были частью их рук. Их разговор оборвался при виде Мии и Карстиаса — сначала в их взгляде мелькнуло подозрение. Но мигом оно растаяло, заменившись короткими, но добродушными кивками. Путники ответили им тем же, и шаги их снова разошлись в разные стороны.

И вот — вход.

Арка, будто выточенная самим временем. Камень, серый, как туман из тайных грёз. На нём — надпись: «Серые Шахты», выведенная резьбой, похожей на старинные письмена, что видят лишь те, кто знает, как смотреть.

По бокам арки — две фигуры: хитинец и энлин. Каменные, но не безжизненные. Их позы были полны достоинства, будто бы они не просто охраняли вход, а приветствовали каждого, кто переступает порог. Они стояли, опершись на кирки, лицом друг к другу, и каждая из них держала над головой руку. В каждой руке пылал фонарь.

— Как будто ночь и день встретились, — прошептала Миа.

Карстиас кивнул. Он это место знал. И всё же каждый раз смотрел на него, как будто впервые. Именно в этом, пожалуй, и заключалась настоящая любовь к прекрасному.

А за аркой открылась площадь — круглая, как монета, выброшенная судьбой. Со всех сторон её обступали дома, вырезанные будто бы не из камня, а из воспоминаний о чём-то тёплом и трудолюбивом. Их фасады были испещрены резьбой: тут — ветви, там — птицы, выше — звёзды, ниже — горы. Каждый узор — как молитва ремеслу.

Здесь же дымились кузни, изрыгали искры горны, вились звенящие мастерские камнетёсов, где резец пел по камню, как скрипка по стеклу. Из главного горна неторопливо струилась нить раскалённого металла, будто само сердце земли решило напомнить о себе.

Народ был тих, почти незаметен. Но каждый шаг, каждый вздох, каждый звук труда складывался в невидимую музыку, оживляя воздух, превращая камень в живое. Миа стояла, разинув рот, не зная, за что зацепиться взглядом. Всё здесь хотелось запомнить сразу, целиком.

— А вот теперь, Миа, — с мягкой торжественностью сказал Карстиас, — можешь взглянуть туда.

Он подвёл её к краю площадки, откуда вела вниз лестница — извилистая, будто сама пещера чертила её в полусне. Она спускалась вглубь шахт, и с этого места всё, что было ниже, открывалось, как на ладони.

Миа ахнула.

Перед ней раскинулась огромная чаша камня и света. Пространство, испещрённое рудниками, где копошилось множество фигур — маленьких и ловких, снующих, как муравьи, но вовсе не безликих. Каждый рудокоп — будто винтик в большом механизме, который не скрипел, а пел.

Отсюда, с высоты, Миа казалась себе огромной, чуть ли не колоссом из сказаний, заглянувшей в шахтёрскую страну. Внизу, кто-то долбил камень, кто-то отдыхал, кто-то тянул вагонетку с камнем или углём, кто-то пил воду, облокотившись на кирку. Всё дышало. Всё двигалось. Всё жило.

— Друзья мне никогда не поверят... — выдохнула она. — У нас в Кострище и кузни-то нет. А здесь... здесь будто весь город — одна огромная кузня, у которой под ногами шахта.

Карстиас кивнул.

— И не говори. Эти места кормят пол Лабиринта. Всё, что не растёт, что не прячется, что не поёт — здесь выкапывают, выплавляют, вырезают. Всё по делу. Всё, по правде.

Он взглянул назад, на арку, где застыло каменное приветствие:

— Видишь статуи? Это основатели. Хитинец Оцвиц, и энлин Варий. Триста лет назад, шли в Северный Лабиринт. Заблудились. Но вместо выхода нашли… медь. Сперва — немного. Достаточно, чтобы остаться и обсудить это. Разбили лагерь. На утро начали копать. А по прибытию домой — продавать. И завертелось. Походы в эти места стали происходить чаще. Рабочих становилось всё больше. А потом... вот всё это. — Он развёл руками. — И теперь, гляди. Камень и металл кормят тысячи. А всё началось с пары заблудившихся путников и одной медной жилы.

Миа слушала. И смотрела. И сердце её вторило ударам кирок, молотов и кувалд.

Когда чудеса Серых Шахт слегка притупили свой блеск, Миа с Карстиасом остановились в местной таверне. Заведение, хоть и скромное, сияло тёплым светом ламп и пахло жареными корнями, металлом и хлебом.

В таверне уже обедали местные — рудокопы с натруженными руками, домохозяйки с залепленными мукой передниками, дети с угольными пятнами на щеках и живыми глазами.

В дальнем углу, на высоком деревянном стуле, сидел кенари-менестрель, сутулый и изящный, как высохшая ива. Он наигрывал весёлую, подвижную мелодию на своей медной флейте, звуки которой прыгали по воздуху, как птичьи перья на ветру.

Рядом с ним, в такт качаясь, распевал бородатый майлир — тяжёлый как скала, голосом — как пещерный обвал. Его бас заполнил таверну до самого потолка, обволакивая слушателей звуками одной из сотен шахтёрских песен, родившихся здесь, глубоко под землёй. Мелодия была проста, но в ней — стучало сердце этого места: руда, пот, камень, огонь и братство.

И на какой-то момент Миа почувствовала, будто вся пещера поёт. Что она часть этого места.

Что она, пусть и чужая, но тут — своя.

Миа и Карстиас заняли столки в центре. Их подошла обслужить мешантти — немолодая, но необыкновенно выразительная. Кожа её была чернее смоли. Выразительный нос, точно клюв, выделялся на лице, особенно в профиль. На голове же у неё не волосы, а шелестящие, гибкие иглы, будто сотканные из перламутра и паутины. Они мягко колыхались, и переливались — от жемчужного до тускло-серебристого, в зависимости от её настроения. Сейчас они отливали пурпуром.

Но Миа смотрела не на них. Она потерялась в её глазах.

Они были, как калейдоскоп, наполненный драгоценностями: золотой плавно переходил в лазурь, искры танцевали где-то в глубине. Говорили, мешантти могут гипнотизировать. Миа теперь знала — не врали.

Карстиас, тем временем, успел заказать горячий обед — вопреки мрачному протесту девочки, заявившей, что не голодна. Он попросил у неё карту, и она с некоторым трепетом отдала её, словно решив, что теперь прощается с ней насовсем.

Но старик просто развернул её на столе.

— Сейчас мы здесь, — он коснулся места с надписью «Серые Шахты», — а вот тут... — палец прошёл сквозь череду извилистых линий, — Верховное Книгохранилище. Как я говорил, идти три часа. Если не потеряешься.

Он скользнул пальцем чуть левее:

— Здесь — котлован. Когда-то через него шёл мост, но давно обвалился. Тоннель за ним больше не используют. Эта область — чёрная, как забытая чернильница. Не перепутай поворот. Если что — карта напомнит тебе.

— Карта сама может напомнить? — удивилась Миа.

Карстиас усмехнулся:

— Эта коварная штуковина и не такое умеет. Но что бы она ни умела — сверяйся с ней. Всегда. Это твой билет до дома. Береги её, как зеницу ока.

Он аккуратно свернул карту, вернул Мии — как раз в тот момент, когда мешантти принесла их заказ. Каменные чаши, украшенные резьбой, парили супом. В кружках плескался густой, ароматный ягодный настой. Карстиас щедро отсыпал несколько эстэрциев в ладонь хозяйки и вновь повернулся к Мии.

— Чтобы выйти из поселения, иди по деревянному помосту. Он протянется вдоль шахты, и приведёт тебя к лестнице. Поднимешься — и окажешься у следующего тоннеля. Он и приведёт тебя к Книгохранилищу.

— А вы?.. «Вы останетесь тут?» —спросила Миа, не пряча тревогу. Не хотелось расставаться. Не хотелось идти одной.

Карстиас поставил чашу, вытер губы и кивнул:

— Мой путь лежит через другой тоннель. Он в конце поселения. Ты туда ещё придёшь. Когда вернёшься из Книгохранилища — иди туда. Если не будешь тянуть, через два дня будешь дома, в Кострище.

Миа молча кивнула. Она ещё не знала, сможет ли вернуться домой. Но знала точно — дорога уже зовёт её дальше.

После сытного и тихого обеда, наполненного паром и мягкими словами, пришло время прощаться.

У дверей таверны, среди теплого каменного света и глухих звуков кузни, Карстиас остановился и посмотрел на Мию с такой теплотой, что у неё защипало в носу. Он аккуратно приобнял её, будто боялся, что девочка рассыплется от прикосновения, и тихо пожелал:

— Счастливого пути, малышка.

Миа не сдержалась.

Она обняла его крепко, уткнувшись в его плащ, который пах сухими травами, пылью и чем-то очень родным. Слёзы на глаза не бросались — они просто были, как роса поутру.

— Обещайте, что навестите меня... в Кострище. Хотя бы на минутку. — сдавленным голосом попросила она.

Карстиас улыбнулся, с той самой своей озорной мягкостью:

— Обещаю. И даже, быть может, с гостинцем.

Он ещё раз погладил её по плечу, затем взялся за поводья своей повозки, на которой пестрели сумки, ящики и кусочки незаконченных историй. И, напевая себе под нос что-то бессвязное, но доброе, старик медленно побрёл вдоль площади. Ещё миг — и его поглотили каменные дома, как тихие волны уходящего сна.

Песня его, лёгкая как перо, растворилась в гуле повседневных разговоров, в звоне кузницы, в шуме рельсов.

Миа осталась одна.

Но впервые — не потерянной, а просто… одинокой. Это было другое чувство. Словно перед тем, как шагнуть в следующее чудо, нужно было задержаться на пороге, глубоко вдохнуть и отпустить.

Миа шагнула на площадь.

Некоторые рудокопы уже возвращались из шахт, оживлённо переговариваясь между собой, стирая пот со лба чумазыми ладонями. Кто-то направлялся в таверну — отдохнуть, согреться, забыться в пиве и песнях. Кто-то — к себе домой, в глубь высеченных в камне комнат, где тускло горели фонари и пахло горячим камнем. Кто-то — в мастерские, где искры всё ещё летели из-под молотов.

Из тоннеля, откуда ранее пришли Миа и Карстиас, появился Адвир, тяжело шагавший, но с тем странным облегчением, которое приходит только после долгой вахты. Видимо, настала пересменка. Где-то далеко внизу ещё звенели одинокие удары кирок, но они становились всё реже, всё ленивее — будто сама пещера засыпала.

Миа, не зная, куда себя деть, села на краешек порога таверны, стараясь не мешать проходу. Здесь, под приглушённой как будто звуками горным сумраком, она вновь развернула карту.

Это был странный пергамент. Он переливался в полумраке, словно был натёрт маслом или росой, но на ощупь оказался тёплым и сухим, чуть бархатистым. Чёрный как уголь фон, алые линии — всё казалось частью живого организма, не просто чертёж, а… память лабиринта, выжженная веками.

Миа провела пальцем по тонким венам тоннелей, отыскала своё «сейчас» — Серые Шахты — и повела линию до Верховного Книгохранилища. Но, в отличие от Карстиаса, не напрямую, а по правилам игры, вдоль коридоров и узлов. Путь выглядел простым — всего пара развилок, одна из которых уже мёртвая, другая — предупреждённая. Почти что прямая дорога. Почти что вызов.

Если Карстиас был прав, через три часа она окажется там. А если всё пойдёт по плану — то уже через два с половиной дня, она вернётся домой.

Дом…

Её взгляд скользнул вниз по карте к месту под названием Кострище. Вместо привычного для атриумов треугольника, здесь был выведен символ костра — как вызов, как напоминание, как символ того, что даже внизу, даже во тьме, огонь можно сохранить.

Даже если все вокруг забыли, как это — быть теплом.

Миа вздохнула и подняла глаза на остальную карту.

Северный Лабиринт. Символ фонаря, сияющего синим светом. Подпись: Синий Светоч.

Восточный Лабиринт. Там — нечто… пугающее. То ли насекомое, то ли две безликие лапы, расставленные в стороны. Подпись: Крохоборец.

Центральный Лабиринт. Его она знала с детства. Символ — треугольный узор, с мрачницей в центре. Подпись гласила: Бледный Дворец.

— Бледный Дворец... — прошептала Миа, будто само имя могло её услышать. В голосе — и благоговение, и неуверенность.

Она всегда представляла его как застывший в цветовой пустоте город, где даже воздух казался бледным. Где народ безмолвный, а камни поют от воспоминаний. И в центре, на белом троне, сидит он — Среброликий Государь.

Она попыталась представить его, но образ вышел карикатурным — дядя Бритт, поддатый, с кривыми зубами и облупленной короной набекрень, с ржавым пистолем в руке. Миа поморщилась. Нет. Государь — не такое пугало.

Даже если он суров, даже если страшен и молчалив, он спас их всех. Всех, кто бродит теперь по этим тоннелям. Всех, кто остался, когда наверху всё исчезло. Он стал последней спичкой во тьме, и, может, именно поэтому его трон — белый.

Белый, как пепел.

Белый, как забвение.

Белый, как надежда.

Внезапный хлопок. Не громкий, даже не пугающий — скорее, как будто вздохнула ткань мира, распарывая сама себя. Миа, погружённая в карту и мысли, вздрогнула и подняла голову — прямо перед ней возник силуэт. Тот, кто появился, сразу начал озираться по сторонам, будто кого-то высматривал.

Импри.

Миа его сразу узнала. Тот самый продавец газет, имя которого она не помнила, что уже встречался ей в Кострище. Её рука уже поднялась, чтобы помахать ему, и губы готовы были выдать приветствие, как вдруг:

— Опять ты?! — раздался хриплый и злой голос. Из-под арки, словно вынырнув из самого камня, вышел Адвир, и весь его облик пылал раздражением.

— Я тебе что сказал, бандит рогатый? Больше. Здесь. Не. Появляться!

Импри, как всегда, не терял самообладания:

— Да погоди ты, я тут по делу!

— Мне нет дела до твоего дела! Из-за тебя я теперь сижу в промозглом тоннеле, снаг’ха ты неблагодарная! Моя сестра до сих пор дом вычистить не может!

— Да я просто ищу...

— Совесть свою поищи, задохлик мерзопакостный!

Слова сыпались, как уголь в перегрузке. Миа слушала, не вмешиваясь, и в голове собирался неожиданный паззл: выходит, этот болтливый газетчик когда-то остановился у Адвира? Судя по тону — оставил после себя немало воспоминаний и грязи. Это даже вызвало у девочки лёгкую улыбку, но она всё же решила подойти и поздороваться — пусть и осторожно.

Но не успела сделать и шаг, как из толпы, будто мелькающая тень, вышел кто-то высокий. В чёрном.

Миа остолбенела. Он снова сокрыл своё лицо во тьме, словно был её частью — лишь общее ощущение холода, будто его не обнимала тень, а он сам был её продолжением. Он молча смотрел на неё. Или в неё. Или сквозь неё.

У девочки подкатил ком к горлу. Она попыталась встретить взгляд, но в следующее мгновение, словно в каком-то зловещем фокусе, фигура Мастера оказалась ближе. Совсем близко.

Миа отшатнулась, попятилась назад и споткнулась о порог таверны, глухо вскрикнув. Ссора Адвира с газетчиком тут же прекратилась. Все взгляды обратились к ней. Рабочие, дети, менестрель с хозяйкой таверны — все.

Импри подскочил к ней, будто только ждал момента:

— Вот она! Её я ищу!

Но Миа не услышала. Она чётко ощутила запах гари. Он обвил её, как тёплый и зловонный пар. И затем — рука на плече. Тяжёлая. Живая.

Нет. Не живая. Что-то иное.

Паника вспыхнула, как сухой порох. С воплем, она вырвалась из круга зевак, бросилась бежать, сбивая с пути случайных рудокопов, не слыша ни их восклицаний, ни голосов. Только пульс в висках, и темнота впереди.

Она бросилась к деревянному помосту, ведущему к другой стороне пещеры. Ноги скользили, одежда цеплялась за скобы, дыхание сбивалось. Она перепрыгивала через ступени, почти летела вниз.

Но не успела она вздохнуть, как вновь увидела его.

Мастер.

Он стоял на её пути. Неподвижный, как чернильное пятно. Отсекая все дороги — вперёд, назад, в сторону.

Помост, казавшийся раньше простой конструкцией, теперь был похож на живую головоломку, на петляющий, сводящий с ума коридор, без конца и направления. Всё напоминало Лабиринт.

Миа не остановилась. Она не собиралась. Её ноги уже знали путь, её страх вёл её лучше, чем карта. Она бежала — через мост, через холодный ветер, через сердце копий, пока не добралась до противоположной стороны.

Только оглянувшись, она поняла, что толпа всё ещё смотрит ей вслед. Рабочие, зеваки, даже Адвир с газетчиком — стояли у спуска в копи, напряжённо вглядываясь в её силуэт.

И там, у самого края, фигура в чёрном.

Она двигалась — медленно, словно разливалась по полу, как горячее масло, неуклонно, неотвратимо.

Миа не стала ждать. Она развернулась, вбежала в тоннель, и исчезла в его сырой, холодной темноте.

Там, где страх — единственный светоч.

— Тебе не скрыться от меня, — прошептал голос, словно скребком по стеклу души. Он звучал не из одной точки, а отовсюду сразу: из каменных трещин, из тени, из воздуха, застрявшего между вздохами. — Каждая стена, каждый переход, каждая тень — это я. Сколько бы ты ни пыталась убежать, я всё равно тебя найду. Ты трогательно упряма, как птичка в клетке. Продолжай, милочка. Беги, лелей свою глупую мысль, будто тебе сойдёт это всё с рук. Но в конце концов ты ляжешь — аккуратно, почти с благодарностью — на каменный пол моей хладной обители. И я буду рядом. Безмолвный. Неизбежный.

Голос Мастера Лабиринта — сухой, шипящий, словно его произносила сама пыль времени, эхом разлетелся по узкому тоннелю, затерявшись в каменных ребрах.

Миа замерла. В груди застучало. Глаза метались. Но вокруг — только пустота. Ни лиц, ни фигур. Только... ощущение.

Он снова играл. Снова.

Снова пытался запугать. Запутать.

Осторожно, она вызвала огонёк, и свет его отразился в алых чернилах чёрной карты. Линии маршрута вновь заиграли, словно одушевлённые. Миа вздохнула, повернулась — и рванула дальше.

Но спустя несколько шагов, на повороте, её путь внезапно упёрся в стену. Камень, сухой, мёртвый. Но его там не было. Карта не врала. Не могла врать. Или?..

И тут она ощутила: карта потеплела, как будто задумалась. И в тот же миг — линии изменились. Путь теперь вёл назад. Назад.

— Ну уж нет, — буркнула Миа и решительно толкнула стену.

Ошибка.

Карта вспыхнула жаром и свернулась в тугой свиток, обожгла ей ладонь так, что девочка взвизгнула и выронила её.

— Это ещё что?! — воскликнула Миа, пытаясь её развернуть. Но карта сжималась всё сильнее, нагреваясь, как чайник перед свистком.

— Откройся! Ты мне нужна, слышишь?!

На мгновение, она послушалась. Чуть приоткрылась — словно приглядывалась, достойна ли её хозяйка.

И тут — потух огонёк. Темнота сгустилась, как чернила в воде. Стало холодно. Очень холодно. Стены вздрогнули. Камень, казалось, начал дышать.

— Пожалуйста... — прошептала Миа, почти не веря. — Пожалуйста, откройся...

Карта распахнулась, осветившись изнутри. И вновь указала назад. Слишком настойчиво, чтобы спорить.

Миа подчинилась. Её огонёк вспыхнул вновь, и она кинулась назад. На сей раз — тоннель был открыт. Всё тот же, но другой. Так бывает только во снах. Или в кошмарах.

Она бежала. Свет плясал на стенах. Карта жила — реагировала, менялась, подсказывала. Лабиринт двигался: его кости скрежетали, арки смыкались, проходы росли, стены рождались из воздуха.

Внезапно — пропасть. Настолько чёрная, что огонёк не касался её вовсе. Как если бы свет стыдился туда падать.

Карта изменилась вновь. Путь — в тупик слева.

Но когда она туда подошла... тупик оказался тоннелем. Мир, похоже, тоже умел притворяться.

Миа уже не спорила. Только шептала:

— Что ты со мной делаешь?..

Путь сменился. Ещё раз. И ещё. Стены двигались, как кубики в руках нервного игрока. Но в какой-то момент...

Дверь.

В конце закоулка. Как в сказке. Или в ловушке.

Миа рванулась к ней — и тут из её собственной тени вырос Мастер. Как будто он жил в ней всё это время. Его рука — разбитая, белая, будто собранная из фарфора — потянулась вперёд.

Девочка отпрянула, а карта вновь обожгла ей руку.

— Да сколько можно! — вскрикнула она. И, сжав карту, запихнула её в сумку, словно это была капризная каса. Она развернулась и побежала прочь, а позади послышался тихий, совсем не весёлый смешок. Холодный, как вода из-под ледника.

Тоннель сжимался. Арки закрывались перед её лицом. Камень расползался. Пол под ногами трещал. Бежать больше было некуда.

И тут, словно почувствовав отчаяние, карта вырвалась из сумки, распахнулась и зависла перед ней.

Указывала вниз. В пропасть.

— Ты с ума сошла?! — закричала Миа. — Я же погибну!

Но карта только прижалась к её лицу. Горячая. Упрямая. Пульсирующая.

— Ладно... Ладно, я.… я попробую... — захныкала Миа, дрожа от холода и страха.

Она закрыла глаза. Обняла карту. И шагнула.

В следующую секунду она стояла на ровном полу. Перед дверью. Той самой, которую видела прежде. Лабиринт вновь был недвижим.

Тоннель тих.

Мёртв.

Миа стояла в полной тишине, слыша только собственное дыхание.

Карта — мягко, почти нежно — опустилась в её руки. Больше не обжигала.

Теперь она была её союзником.

Девочка провела рукой по пергаменту так, будто гладит спящего питомца. Бережно, почти с извинением.

Карта зашелестела, словно вздохнула во сне, и её свет — мягкий, как сияние фонаря в тумане, — собрался в одной точке, прямо там, где должна была быть дверь.

Миа ничего не сказала. Слова были бы излишни.

Она лишь взялась за ржавое кольцо — такое старое, что казалось, оно помнило иные века — и потянула. Дверь скрипнула, как больное колено древнего великана, но послушно распахнулась, впуская её в пространство.

Зал был пуст и торжествен. Тишина в нём была настолько глубокой, что, казалось, даже воспоминания боялись говорить вслух. В самом центре возвышался каменный алтарь — ни пышный, ни зловещий, но почему-то тревожно важный.

Миа подошла ближе. Пыль легла на алтарь, как покрывало забвения. Но под её ладонью камень проговорил: высеченное изображение — искусное, тронутой заботой руки — раскрылось перед ней.

Предзакатная Звезда.

Под ней — три лунных серпа, будто сломанные улыбки. А над всем этим, дугой, словно тень улыбки самой Тайн, надпись:

«Искра разума может стать пожаром иллюзий».

Миа нахмурилась. Такие фразы никогда не оставляют просто так. Она явно что-то значит.

Она огляделась: зал переходил в полукруглые арки, а те — в тяжёлые решётки и двери. Массивные, как охранники чужих тайн. И только один проход был запечатан не железом, а камнем. Просто глухая, неловко выложенная стена. Слишком обычная, чтобы быть настоящей.

Любопытство — как голод. И девочка уже давно была голодна.

Она попробовала подёргать решётки. Без толку. Проверила несколько дверей. Глухо, как в колодце. И вновь её взгляд вернулся к той стене.

Почему она одна здесь — каменная? Почему без замков? Почему будто притворяется?

Миа шагнула к ней. Прикоснулась.

Камень. Просто камень.

Вздох. Разочарование. Возвращение.

Она села на край алтаря и снова вчиталась в надпись, теперь уже вслух:

— «Искра разума… может стать пожаром иллюзии». Какая нелепица… — проворчала она.

Сделала огонёк поярче — из упрямства. И именно в этот миг стена изменилась.

Миа замерла. Присмотрелась. Встала. Подошла ближе. Но стоило лишь её тени коснуться камня — и он вновь стал прежним. Снова камень. Снова глухо.

Она коснулась рукой. Всё так же твёрд. Постучала.

Звук дерева.

Отошла. Свет от огонька вырвал иллюзию на чистую воду: это не стена. Это — доски.

Старые. Плохо прибитые. За ними виднелся проход.

Миа вернулась к алтарю. Вновь прочла:

«Пожар иллюзии».

Теперь всё стало понятно. Её разум зажёг искру. Теперь — дело за пламенем.

Без колебаний, девочка направила свой огонёк к доскам.

Пламя принялось за дело жадно, как будто ждало этого веками. Оно пожирало доски с радостью пирующего, и вскоре чёрный пепел рассыпался у её ног.

Проход был открыт.

А в нём — длинная каменная лестница, ведущая вверх.

Миа замерла у подножия лестницы.

Сама по себе она не выглядела зловещей. Наоборот, даже казалась нарочито правильной — ступени были высечены точно и чисто, без единой трещинки, как будто кто-то очень заботился о её симметрии. Но в этом и было что-то тревожное. Лестница вела вверх — а значит, возможно, к выходу. А поверхность, как Миа уже знала, ничем хорошим не славилась. Только тьма, только ледяная пустота, только молчание, которое царапает слух.

Её пальцы дрогнули. Она развернула карту.

Свет с неё мягко стекал, будто она дышала. Путь указывал — именно сюда. Значит, выбора нет. Или, что ещё хуже, — выбор сделан за неё.

Миа вздохнула и начала подниматься.

Каждая ступень была пронумерована. Сейчас она стояла на девяносто шестой. Оглянулась. Позади было четыре.

Сто ступеней. Строго, символично. Как будто сама лестница чего-то ждала от неё.

Она ускорила шаг, но вскоре замедлилась, не по своей воле — стены по обеим сторонам начали оживать.

Сначала просто тени. Потом — образы. Сцены.

Каменные фрески, выточенные временем и чужой рукой, изображали строительство. Майлиры, энлины, хитинцы, кенари — все они что-то возводили. Башни, арки, колонны. Лица их были сосредоточены и молчаливы, как у тех, кто знает, что строит не ради себя.

И чем выше поднималась Миа, тем больше было рабочих. Их становилось сотни. А потом — тысячи. Последние изображения были хуже сохранившимися, но угадывался общий мотив: бездна. То ли яма, то ли могила.

А над ней, словно выцарапанное ногтями в отчаянии:

«Чего ты этим добился?!»

Миа остановилась.

Не как путник. Как свидетель.

Что это было?

Предупреждение? Упрёк?

Вопрос, заданный не ей — но почему-то адресованный именно ей?

Но она не стала искать ответ. Иногда вопросы — как ловушки.

На первой ступеньке она оказалась почти неожиданно.

А за ней — новый тоннель, в конце которого уже маячили врата. Высокие, гладкие, почти свежие. Такие не ставят просто так. За ними что-то либо прячут, либо охраняют.

Она сверилась с картой. Путь вёл туда. Разумеется.

Приблизившись, Миа приложила ладони к створкам. Те послушно, медленно, почти торжественно разошлись в стороны, пропуская её в новый зал.

Он был окутан фиолетовой вуалью. Тонкой, как вздох. Она колыхалась, будто дышала сама по себе — невидимый ветер касался её с нежностью старого друга.

За вуалью — свет. Мягкий, тёплый, почти зовущий.

Миа вошла. Шаг за шагом. Тишина вокруг была мягкой, как хлопок, и густой, как обещание.

Свет становился ближе, ярче. А она — всё нетерпеливей. Но вот вуаль...

Она не касалась её. Не смела. Не могла. Что-то в этом лёгком трепете ткани намекало: «Пока не тронь. Ещё не время.»

И всё же — она шла.

Потому что любопытство сильнее страха.

Потому что путь, даже тот, что ведёт в бездну, не терпит остановок.

И свет звал.

А за вуалью — было нечто.

Что-то важное. Что-то последнее.

И, может быть, именно её.

Миа преодолела последнюю вуаль — тонкую, как дым, и в то же время ощутимую, как вздох чего-то древнего. Она разошлась перед ней сама, не требуя прикосновения, и девочка шагнула вперёд, как будто переступала не порог, а грань.

И тогда она увидела его.

Помещение было — нет, не просто комнатой. Оно было заявлением.

Перед взором возникла дверь, по сторонам от которой простиралась стена, сложенная из идеально пригнанных плит бежевого камня. Таких больше нигде не встретишь в Лабиринте — этот камень был слишком чист, слишком непроницаем, будто сам отказывался стареть.

Два огромных, могучих фонаря, будто выкованные из костей павших звёзд, восседали по обеим сторонам. Они горели не обычным светом — их пламя было тяжёлым, как воск, и бесшумным, как память. Свет не просто освещал — он подчёркивал. Он указывал.

Прямо между фонарями, в камень были врезаны две колонны. Их стволы извивались, как если бы их росли не из земли, а из чьих-то снов. И они держали над собой фронтон, широкий и строгий, как взгляд древнего библиотекаря.

А в самом его сердце — надпись, вытесанная с таким упрямством, будто кто-то сражался с камнем, пока тот не сдался:

«ВЕРХОВНОЕ КНИГОХРАНИЛИЩЕ»

Слова не просто читались — они проникали.

Они звучали в голове, как голос безголосого — сухой, властный, и всё ещё терпеливо ожидающий. Ожидающий того, кто осмелится ступить внутрь. Не за книгой. За знанием, которое может сгореть от одного прикосновения и навсегда остаться в крови.

Миа сделала вдох.

Было тихо.

Слишком тихо для того, чтобы это место было забытым.

Слишком живо для того, чтобы оно не следило за каждым её шагом.

И всё же — она шагнула вперёд.