На Авентинском холме (джен)

На пустой железнодорожной станции,

из престижного купе вышел Чейнджлинг,

закутанный в пальто, со знаками дипломатического

отличия.

Это был единственный поезд прибывший на станцию.

Пассажирский «Плацкарт» был абсолютно пустым,

И лишь в паре грузовых вагонах виднелись ящики

с логотипами «Грифон Экспресс».

Все остальные составы стояли

на путях ведущих прочь.

Ближайшим насёленным пунктом, до которого мог добраться

Торакс был пограничный городок, на окраинах Кристалльной

Империи.

Дальше этой черты железнодорожное сообщение прекращалось.

Впереди — привычная цивилизация прекратила своё существование

несколько недель тому назад.

Чейнджлинг медленно продвигался вперёд, и, каждый шаг

давался ему с ужасом, страхом и болью.

Внутренний голос неистовствовал, заставляя тело биться

мелкой дрожью.

“Развернись, Развернись, Назад!

Беги прочь, не надо возвращаться, не надо!

Ещё не поздно остановиться, ещё не поздно уйти!".

Небо чернело. Температура падала.

Лужи покрывались коркой льда и опадали

прибитые холодом и пожранные спорыньёй,

колосья пшеницы.

На встречу Тораксу, из города выходили

нестройные колонны пони.

Единороги подозрительно озирались на земных,

И те отвечали взаимностью.

Все старались держать своих детей ближе к себе.

С каждого направления раздавалась нецензурная брань.

Уходившие вот — вот были готовы взорваться и запустить

кровопролитие.

Торакс продолжал идти вперёд — в город, из которого

бежало население.

Он шёл в самой середине дороги, без маскировки,

без оружия и охраны, со всеми дипломатическими

знаками отличия, которые полагались официальному

лицу, Наместнику Пустотных земель.

Торакс ждал встретить впереди таможню, или, хотя бы,

отделение международной полиции.

Чейнджлинг собирался сдаться властям.

Снег хрустнул под копытом. Пони дёрнулись, приняв этот

звук, за закрывающуюся затворную раму штуцера.

Некоторые разбежались.

Торакса, словно кольнуло стилетом в нижнее подреберье.

Он вспоминал снежную рытвину, расщелины в земле,

В которых он скрывался до падения Старого Улья.

Теперь, они смотрят на него точно так же, как когда — то

при первой встрече, на него смотрел Спайк и Шестёрка.

Снежная рытвина. Холодная, в ней едва можно укрыться от ветра.

Убогое ложе, неаккуратно разбросанные личные вещи.

И Голод. Постоянный, невыносимый голод, который не утолить.

Стоило Чейнджлингу начать потреблять сок (Впервые его

давали на инициации в возрасте 14 лет, когда личинок

учили обращению со спортивным оружием),

С него нельзя было слезть. Только повышать дозу,

никогда не удовлетворяясь полностью.

С дозой росло привыкание, привыкание приносило

Ярость, невозможность насытиться, исчезновение

таких слов как “Удовлетворенность», «Покой», «Самообладание».

В конце концов, Улей Кризалис был наркоимперией.

Когда можно было "Опустошить" живое существо, полностью пустив его

на сок, не требовались

ни радио, ни водопровод, ни блага цивилизации.

Датура, Воля, травы и порошки Сомнамбулы меркли по сравнению с

этим препаратом. Изысканным, но жестоким удовольствием, эксклюзивно

доступным 1/10 населения Панэквестрийского Союза.

Жизнь конвертированная в чистый экстаз.

После — следовали оргии, снаряжение и охота за новым источником "Сока".

Охота перерастала в окуппационные походы.

Чейнджлинги не нуждались в обширных территориях.

Всё ради дозы.

Создать хаос и дезорганизацию, и в сердце беспорядка — насытиться.

Это то, от чего Торакс бежал.

Предприятие, в котором он отказался принимать

участие сразу после штурма Кантерлота, второй, по настоящему

крупной и скоординированной операции Улья.

Торакс бежал и стал ренегатом —

его ненавидели все, и пони, и бывшие кровные.

Он отказался от тьмы, но не получил своей награды,

поскольку свет его отвергал.

Хрусть.

Чейнджлинг неудачно наступил в лужу, покрытую льдом.

Голос внутри продолжал истерично визжать, умоляя не возвращаться

в снежную бурю.

Торакс боялся холода. Боялся темноты и снега.

Он помнил каждую свою ночь, проведенную в снежной расщелине.

Травмирующие воспоминания накатывали одно за другим.

Вой. Истерический визг.

Симфония боли за пределами климатического купола, смех

метели смешивается с воем наркомана, на тяжелом синдроме отмены.

И он не закончится.

Никогда.

Что дезертир получил взамен за свой мятеж и предательство?

Клеймо "Виноватого" от столичной комиссии по расследованию преступлений

против жизни.

Похоже его по настоящему "Слили".

После "Слива", марионеткам Диархии как правило выдавали мелкую дачу

Вблизи Понивилля, под надзором "Спецназа Селестии, Шестерых".

Вот только их больше не было. Не было Диархии. Не было Шестерых.

По Понивиллю применили какое — то странное магическое оружие.

Очевидцы сообщали, что города больше нет.

Есть трава, холмы, реки, озёра, впадины

земля и деревья, но никаких признаков населенного пункта.

Нет домов, нет улиц. Никаких признаков жизни.

Будто здесь никогда никто не проживал.

Словно Понивилль никогда не существовал как город

и не был никем основан.

Город стёрли из истории. Кто — то по прежнему помнил,

Что когда — то такое поселение было на карте.

Будто бы там были яблочные сады, но — не больше.

Безусловно, Торакс не хотел умирать, как и не хотел совершать

самоубийство.

Во время своего добровольного изгнания после осады Кантерлота

Ему приходилось получать некоторую дозу "Сока"

на ежедневной основе, и не всегда он соблюдал в этом меру.

Несколько лет он делал одиночные вылазки в город

под маскировкой — немного любви там,

немного счастья и радости здесь,

Только бы простоять на копытах ещё один день.

Даже родной брат, "Палач Восточного берега", отвернулся от него.

Потому что Фаринкс был прав.

У него одного получилось совершить всё то, к чему стремился Торакс.

Теперь роли сменились. Из сердца белого родилось чёрное,

Сердце чёрного раскрылось белым.

На перекрёстке, Тораксу пришлось остановиться.

Он упёрся прямо в заставу.

Впереди открывалась ненормальная

для сегодняшних дней картина.

Земной пони, в баллистической тунике, расхаживал вокруг брувстера,

Который занимали единороги со штуцерами.

Единороги не пытались

прикончить земного пони, а земной держался плечом к плечу с

единорогами.

Торакса остановили.

— Что происходит? Я дипломат.

Земной пони с офицерскими регалиями смерил чейнджлинга взглядом,

от верхушки рога, до кончиков копыт.

— Разворачивайтесь и уходите. В городе беспорядки. Вам туда не надо.

Проходившая колонна беженцев озиралась на заставу.

И единороги и земные пони смотрели на таможенников с презрительным недоверием,

Предполагая в них изменников, или, что ещё хуже,

вооруженную шайку бандитов.

— Мне нужно попасть в отделение международной полиции.

Жандарм хмыкнул. Кто — то поперхнулся Волей, кто — то закашлялся

от датуры.

— Повторяю, в городе беспорядки. Я могу радиографировать и попробовать вызвать

вам машину до железнодорожной станции.

Разворачивайтесь, садитесь на поезд и уезжайте.

Скоро составы перестанут ходить.

Последний уходит через несколько часов.

— Тем не менее, я настаиваю. Вы собираетесь задержать официальное лицо?

— Законы больше не действуют. Впереди — анархия, там опасно.

И снимите своё пальто, не позорьтесь. Не пройдёте вы

и двух километров, как вас непременно ограбят.

Торакс не успел возразить.

Прозвучало несколько выстрелов. Стреляли не из штуцера.

Беженцы из числа единорогов, похоже, сцепились с земными,

В каких — то десяти минутах ходьбы от заставы.

Офицер побледнел, извлёк из складки баллистической туники

Флакон с Волей и отхлебнул.

— Всё, пиздец. Они начали резать друг друга.

— Вы так и будете стоять? Совершенно ничего не сделаете?

Земной пони взорвался.

— Я и так делаю больше чем должен! Меня вообще здесь не быть не должно!

Последняя радиограмма прибыла восемь часов назад: "Всем оставить свои посты,

сложить оружие и сдать его новой власти Города Пегасов", ожидая дальнейших

указаний. С какого чёрта я пойду сдаваться пегасам?

Сидевший у брувстера единорог, со штуцером на коленях, недоверчиво покосился

на офицера.

— Так они заняли ратушу? Всё? Гвардию обнулили?

Панэквестрийского союза больше нет?

Всё?

Земной пони потянулся к пистолету.

— Это не твоего ума дело. Выполняй приказ. Мы держим эту позицию.

— Нет уж, сержант, я не собираюсь тут ждать пока меня прикончат...

Ты наебал нас! Сука, ты нас подставил! Нам пиздец, блядь,

они нас разъебут!

Магическая перестрелка у железнодорожной станции продолжалась.

Единорог сделал ещё один глоток Воли из фляги и продолжил.

Его грудь быстро и неглубоко вздымалась и падала.

— Мы держим позицию "Против кого"?

Получается, что тут с минуты на минуту, здесь

будет ударный отряд пегасов, и нас просто перебьют. Никто блядь не может

сбить пегаса в воздухе с земли, это блядь невозможно. Сука! Я не хочу

умирать!

Стоящий рядом единорог вмазал копытом по голове возражавшему,

Выхватил из копыт штуцер, разрядил, и бросил к ногам офицера.

— Спасибо, Клавдий, — земной пони забрал оружие.

— Предлагаю связать этого труса выбросить на обочину и перебить ему копыта.

Я всегда буду стоять за вас, Серж. Я с вами до самого конца.

Над заставой поднялось одобрительное улюлюканье и гомон.

В поднявшейся суматохе, Торакс аккуратно проскользнул через насыпь

и продолжил идти вперёд.

Он шёл недолго, быть может около часа, когда поток беженцев иссяк.

Климатического купола не было видно.

Теперь, чейнджлинга окружала лишь снежная пустыня.

Завывала метель.

Торакс нервно сглотнул, и попытался ещё сильнее закутаться в пальто.

Он запросто заблудился бы, если бы не путевые столбы вдоль дороги,

через кольца которых был протянут прочный канат.

Торакс прижимался к этому канату, поскольку от него зависела жизнь.

Линия жизни.

Выстрелы позади уже давно стихли. Не хотелось думать о том, какая

судьба ждёт заставу.

Что — то серое выскочило из — за облака и упало на чейнджлинга.

Стало больно и потемнело в глазах.

* * *

"... Клаудсдейл приветствует и поздравляет Пограничную Заставу

с освобождением от гнёта и тирании Диархии!"

Из радиоприёмника донёсся рёв толпы.

"В ближайшие дни в город прибудет гуманитарная помощь,

вместе с майором Спитфаер! Подготовим город к великому

празднику!

Сегодня, после закрытия избирательного участка

в 16:00 настоятельно просим, всех неравнодушных принять участие

в уборке улиц и украшении города!

Мы больше не будем безымянной пограничной заставой!

После подсчёта голосов депутаты проведут референдум о переименовании

города и формировании местных органов власти!

Обязательно приходите на избирательный участок и проголосуйте за своего кандидата!"

"Продолжается формирование отрядов народной милиции и бесплатная раздача

продовольствия нуждающимся из экспроприированных у угнетателей запасов!

Новая школа почти готова к открытию, разумеется, все помнят это

захолустное и убогое здание. Теперь она переехала и располагается в том

месте где всегда должна была быть, — в летней резиденции бывшего монарха!"

Толпа пегасов продолжала реветь.

Выступающий на митинге, слова которого транслировались по радио

становились всё громче и громче.

"Записывайтесь в отряды народной милиции! Мы не допустим

Понивилльской бомбардировки на наших землях! Они не превратят нас в пустыню!

Мы — единый народ, наши земли расцветут и превратятся в оазис

посреди снежной бури! Мы создаём новый мир — мир, в котором каждый пегас

Получит то, в чём нуждается!"

Торакс лежал в пустой камере.

Через решётку виднелись многочисленные гирлянды из цветов,

и рупор радиоточки.

По коридору свободно летали пегасы, с разноцветными повязками

на копытах.

Торакс встал с койки, борясь с тошнотой и головокружением

и прислонился к решётке.

Он чувствовал себя хорошо.

Он чувствовал себя в порядке.

Он собирался дать показания,

И навсегда освободиться от прошлого дерьма.

По телу разливалось приятное тепло и эйфория.

Больше не было страха. Вой в груди притих.

Торакс ждал, когда его поведут на допрос.

Было спокойно и было хорошо.

Впервые за долгое время, глоток свежего воздуха.

Даже если это не было отделение международной полиции,

Его, вне всяких сомнений, передадут в её копыта в

ближайшее время.

Что — то необычное передавали по радио, но это не сильно

Беспокоило Торакса.

В эти дни радиостанции переходили из копыт в копыта

по нескольку раз за день.

Содеражние и смысл радиопередач регулярно менялись.

Не стоило беспокоиться по этому поводу.

Наконец, к решётке подлетели изрядно накуренных

датурой пегасов.

Торакса несколько грубо вывели из камеры и посадили в кабинет.

Напротив, возле зелёной лампы сидел, очевидно, пегас в баллистической тунике.

Туника была заляпана грязью и, очевидно, велика.

Фуражка лежала на столе.

Офицер народной милиции начал говорить, и от его слов, у Торакса потемнело в глазах.

Офицер говорил, что чейнджлинги — являются важным потенциальным

союзником Небесной Империи в борьбе за свою свободу.

Он тепло приветствовал Торакса. Был рад его видеть.

Снова и снова раздавались слова приторной лести.

Офицер спрашивал, могут ли Чейнджлинги направить своих добровольцев

для охраны города. Он просил самозарядные винтовки, просил

вычислительные машины. Просил обучить их пегасов обращаться

с оружием.

Он настаивал, нет, просил, чтобы Чейнджлинги приняли группу

заключенных из числа арестованных земнопони и единорогов.

"Это аристократия, белая кость. Сотни лет они выжимали из нас

всю кровь и контролировали нас"

Офицер уверял Торакса, что заключенные принесут большую пользу

Новому Улью. Они довольно быстро обучатся работе на медных шахтах.

"Их совершенно необязательно кормить, уверяю вас. Вы можете

пустить самых бесполезных на сок, уверен, у вас его острый дефицит".

Офицер продолжал говорить. Он спрашивал, за какое количество рабов

они могут приобрести у Улья военную технику. "Сто голов за

бронеавтомобиль? Сто пятьдесят? Может быть, двести?"

Мир рушился перед Тораксом.

У него больше не было никакой реальной власти в Улье.

Он пришёл на заставу чтобы сдаться Международной Полиции

и понести ответственность за свои преступления.

То от чего он бежал всю свою жизнь, поджидало в последнем

убежище где Торакс мог обрести временный покой".

Оно улыбалось. Подливало чай, предлагало Волю и Датуру,

К которой Торакс не осмеливался притронуться.

Справедливость снова изменилась.

Чейнджлинги больше не были угнетателями.

Они были угнетенным народом под пятой Диархии и

Международного капитала, точно такие же, как и пегасы.

Торакс смотрел в окно, и наконец, произнёс свои первые слова.

— Почему не работает Климатический купол? На улицах лежит снег.

Офицер скривился.

— Что — то произошло с кристальным сердцем, или, артефакт

попросту отключили. Вам точно не стоит переживать об этом,

В ближайшие дни проблема решится.

— Я слышал по радио, что вы собираетесь строить оазис в

Снежной пустыне. Сугробы растут. Температура падает.

Посмотрите в окно. Тьма наступает. Она приближается.

— О, уверяю, вам совершенно не стоит об этом беспокоится.

Если что — то случится, не сомневайтесь, такой ценный член

общества как вы, сможет получить своё убежище в Клаудсдейле.

— Я не хочу участвовать в этом. Я пришёл на Пограничную заставу

чтобы меня судили. Я больше не хочу делать этого. Мне нужен покой.

— У вас сдают нервы, я понимаю. Занимать такое положение, всё же,

большая ответственность. Не переживайте, если вы хотите отдохнуть

и взять время на раздумья, вы можете переждать в зимней резиденции.

Торакс закрыл глаза.

Он вспоминал всё, случившееся с ним за последний месяц.

Вспоминал полицейских на дороге к городу.

Настоящих полицейских, которые стояли до конца.

Он вспоминал своего брата, существо, которое считали истинным

злом во плоти, однако, всю свою жизнь положившую ради блага

Улья, своих кровных, своей семьи.

Всё вокруг рушилось. Старая эпоха закончилась.

Началась новая.

Будут ли существа новой эпохи счастливы?

Точно так же, как и всегда.

Кто — то будет счастлив, а кто — то нет.

Был ли смысл в Гармонии и "Магии Дружбы"?

Да, она провалилась. Но означает ли это, что никакой надежды нет?

В конце концов, понял Торакс, каждый участник этой драмы

стремился к благу. Стремился к добру.

Никто не хотел создавать разрушение и хаос.

Все стремились к созданию блага, каждый в своём понимании.

Никто не был злодеем. Все разделяли разное мировоззрение,

И имели разные моральные компасы.

Торакс открыл глаза.

— Будьте любезны, доставьте меня в зимнюю резиденцию.

Я сильно устал. Мне нужен покой.

Остальное мы обсудим позже.