Часть 9 - Конец | Программа МНЕМО

Часть 9 - Конец

Первые несколько дней после архива Гермиона не видела Малфоя. Не в том смысле, что они случайно расходились разными коридорами Министерства или пропускали друг друга на лестницах. Она пыталась его найти. Один раз — почти импульсивно, ещё в тот же вечер, когда вернулась домой и поняла, что не выдержит ночь наедине с собственными мыслями. Потом — уже утром, более осознанно. Потом — через два дня, когда злость начала понемногу уступать место чему-то хуже, почти детскому ощущению, что её снова бросили одну разбираться с тем, что они вообще-то только что узнали вдвоём.

Он не отвечал.

Сначала не отвечал на записки, потом на вызовы телефона. Потом Блейз, на секунду слишком честно посмотрев ей в глаза, сказал, что Малфой “решил немного отдохнуть”. Будто это было невинной эксцентричностью, а не формой старой, намертво вшитой защиты.

Телефон был отключён, домофон в его квартире не отвечал, патронус, которого она всё-таки отправила в ночь на пятницу, вернулся без адреса.

В какой-то момент Гермиона поняла, что смеётся. Тихо, зло, стоя посреди собственной кухни с чашкой остывшего чая в руке. Они вытащили из себя целую стёртую жизнь, общего ребёнка, войну, расставание, забвение — и Драко Малфой после этого сделал единственное, что умел по-настоящему хорошо: исчез. Это разозлило её сильнее, чем она ожидала.

К следующему четвергу Гермиона уже почти решила, что не станет искать его дальше. В этом решении было больше гордости, чем усталости. Она слишком хорошо понимала, что насильно вытащить кого-то из отступления нельзя, особенно если этот кто-то когда-то предпочёл вырезать собственную память, лишь бы не оставаться в боли слишком долго.

Поэтому, когда он появился сам, это произошло почти буднично. Она выходила из Министерства поздно, уже после семи. Атриум пустел, мрамор под куполом отдавал вечерней прохладой, и голос дежурной ведьмы у каминов звучал глуше обычного. Гермиона поправила ремень сумки, собираясь уйти через главный выход, когда увидела его у одной из колонн.

Он стоял слишком прямо, как будто заранее знал, что ей захочется развернуться и уйти, и пытался не дать ей этой возможности одним только видом.

За неделю он стал ещё бледнее, или ей так показалось. Волосы лежали хуже обычного, воротник рубашки был чуть смят, и во всём этом было что-то почти невыносимо человеческое, особенно после того, как она успела представить себе с десяток холодных, идеально собранных вариантов этой встречи и ни в одном не додумалась до того, что он может выглядеть просто растрепанным и виноватым.

Гермиона остановилась, несколько секунд они только смотрели друг на друга, потом Малфой сказал:

— Прости.

Вот так, просто: прости. Это почти выбило её головы заготовленную и мысленно сто раз отрепетированную язвительную реплику "Да пошёл ты на Х, Малфой!".

— Ты выключил телефон, — сказала Гермиона вместо этого.

— Да.

— И уехал.

— Да.

— На неделю.

Он чуть опустил взгляд.

— Да.

Гермиона выдохнула через нос.

— Ого, а ты умеешь соглашаться, а не только спорить. Поразительно содержательный разговор.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Я стараюсь не провалить его совсем.

— Пока получается средне.

Это было ближе всего к шутке из всего, что между ними случалось за последние дни. И именно поэтому тишина, повисшая после, оказалась не такой болезненной, как могла бы.

Драко предложил ей пойти посидеть в кафе на соседней улице, и у неё почему-то совсем не было внутренних сил сказать "нет". Официантка принесла ей травяной чай, а ему чашку какао, и это было так смешно и нелепо, что оба не решались заговорить.

Затем Малфой медленно тряхнул головой, будто бы отгоняя своих внутренних мыслей-демонов.

— Я не очень хорошо это перенёс, — сказал он наконец.

— Да что ты? А я чудесно.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на неё прямо, и в этом взгляде было слишком мало привычной защиты.

— Я не знал, что делать после, — сказал он. — После архива. После всего, что вернулось. После того, как оказалось, что большая часть моей жизни всё это время имела форму тебя, а я предпочитал считать её просто... дефектом.

Гермиона молчала.

— Ты мог хотя бы сказать, что исчезаешь, — произнесла она наконец.

— Мог.

— Но не сказал. Почему?

— Иногда я всё ещё веду себя так, будто мне семнадцать и лучшая стратегия — исчезнуть прежде, чем кто-то успеет увидеть, насколько я не справляюсь.

Это было настолько честно, что Гермиона вдруг почувствовала, как злость начинает распадаться на маленькие пазлы и частички, оставляя под собой более сложное, усталое чувство.

— Знаешь, что меня поражает? — спросила она, переводя тему. — Сейчас, спустя столько лет, половина того, что тогда казалось концом света, выглядит почти нелепо.

Он поднял брови.

— Почти?

— Всё, кроме моей любимой футболки, которую ты тогда случайно заляпал клеем.

На этот раз он всё-таки улыбнулся. Гермиона опустила взгляд на черно-белую плитку пола в кофейне.

— Я не имею в виду то, что с нами случилось, — сказала она тише. — Я про нас самих. Про то, какими мы тогда были внутри этого. Как разговаривали, как ранили друг друга и делали вид, что если сказать что-то достаточно жёстко, то боль станет легче.

Она подняла глаза.

— Сейчас многое из этого кажется детским. И глупым. И совершенно невозможным.

Малфой долго ничего не отвечал, потом сказал:

— Хотелось бы думать.

— А тебе так не кажется?

Он отвёл взгляд в сторону барной стойки, за которой дежурный официант уже зажигал часть вечерних огней.

— Я не уверен, что имею право на такие мысли, — сказал он наконец.

— Брось.

— Нет, я серьёзно. Я ведь правда долгое время думал, что просто не умею любить.

Гермиона не шевельнулась. Он сказал это почти без выражения, будто говорил о какой-то старой травме, которую слишком давно перекладывал с места на место и уже почти перестал замечать её вес.

— После того как я вышел из Азкабана, — продолжил Драко, — я честно пытался построить несколько отношений, но не чувствовал толком ничего, кроме тупого раздражения. Мне было проще решить, что ничего настоящего в том, что говорят о "любви", никогда и не было. Еще позже я начал верить в более удобную версию: что, возможно, я просто не способен любить нормально. Вообще. Что во мне нет для этого нужной части.

Он усмехнулся.

— Оказалось, часть была. Просто я её однажды вырезал.

— У меня тоже не получилось, — сказала Гермиона с комом в горле.

— Что именно?

— Жизнь, в которой всё складывается правильно.

Она перевела взгляд куда-то мимо его плеча, на тёмное окно, где отражался вечерний Лондон.

— У меня так и не вышло с семейной жизнью, — сказала она. — Даже когда всё казалось подходящим и человек рядом был по-настоящему хороший. Во мне всё время жило какое-то очень старое, очень упрямое ощущение, что это не для меня. Что я будто смотрю на чужую схему счастья, понимаю, как она работает, но сама в неё не помещаюсь.

Она чуть пожала плечами.

— И я долго думала, что просто... не создана для этого. Что после войны со мной что-то осталось не так. Сломалось. Что, может быть, я слишком привыкла к борьбе и не умею жить в чём-то обычном.

Гермиона почти пожалела о собственной откровенности. Почти.

— А теперь, — сказала она, всё ещё не глядя ему в глаза, — выясняется, что, возможно, дело было не в том, что это не для меня. А в том, что какая-то часть меня всё это время уже знала другую версию жизни. И никакая новая так и не показалась достаточно настоящей.

После этого они замолчали. Надолго. Хлопнула дверь, и в кафе зашли несколько молодых девушек, весело щебеча о чем-то. Гермиона наблюдала за ними вглядом, с удовольствием переключившись от личной драмы на что-то более легкое и приятное для наблюдения.

А потом Драко выпалил:

— Пойдёшь со мной на свидание?

Она резко подняла голову. Он не улыбался, только сидел перед ней усталый, неловкий, чуть более открытый, чем ему, вероятно, хотелось бы, и смотрел так, будто сам ещё не до конца верит, что произносит это вслух.

— Что? — переспросила Гермиона.

— Я знаю, как это звучит.

— Ну и как же?

— Как попытка человека с катастрофически плохим таймингом внезапно стать нормальным.

Она всё-таки фыркнула.

— Похоже на тебя.

Он выдохнул через нос, почти с облегчением, будто одно это уже давало ему право продолжить.

— Прошлая версия нас всё испортила, — сказал он. — Или, если быть честным, мы сами всё испортили, просто были слишком молоды, слишком сломаны и слишком уверены, что обязаны справиться со всем в одиночку.

Гермиона слушала, не перебивая.

— Но с тех пор мы прожили другую жизнь, — продолжил он. — Плохую, странную, отдельную, местами совершенно бессмысленную. И я не думаю, что можно просто вернуться назад. Да и не хочу, если честно.

Он сделал короткую паузу.

— Я только думаю, что, может быть, мы могли бы дать шанс этой новой версии нас. Не тем двум людям, которыми были тогда. Нам сейчас.

Гермиона смотрела на него и не чувствовала внезапного счастья. Не было никакой вспышки притяжения, никакого мгновенного возвращения любви в готовом виде, никакого красивого ощущения, будто вселенная наконец встала на место. Было другое, тихое, непривычное, болезненное осознание, что перед ней находится человек, о котором она знает больше, чем должна, и меньше, чем ей хочется этого сейчас.

— Одно свидание? — спросила она.

Он очень медленно кивнул.

— Для начала.

— И ты не исчезнешь после него на неделю?

— Постараюсь ограничиться тремя днями.

— Драко.

— Ладно. Не исчезну.

На этот раз улыбнулась уже она, слабо, почти нехотя, но всё-таки по-настоящему.

— Хорошо.

Он моргнул.

— Точно?

— Не заставляй меня повторять, я и так уже жалею о собственной мягкости.