Программа МНЕМО (гет)

Память возвращалась изжёванными обрывками. Ночью — резче всего: Гермиона просыпалась с ощущением, будто кто-то включил свет в её комнате, потом тот гас, и оставались только темнота и её собственное дыхание, слишком громкое и встревоженное для убаюкивающей тишины квартиры.

Днём было иначе. Воспоминания всплывали внезапно, почти буднично — посреди разговора, в коридоре Министерства, за чашкой горького кофе, как будто кто-то аккуратно возвращал на место недостающие фрагменты, и картина постепенно становилась полной, завершённой, не оставляющей больше пространства для иллюзий.

Странно, но это уже не было так больно, как в Архиве. Там боль била битой по голове оглушающе, была слишком большой, чтобы её можно было удержать внутри, сейчас же она будто изменила градус накала, стала почти терпимой. Возможно, ощущения притупились? Возможно, дело было в том, что ко всему можно было привыкнуть...

Это напоминало очень грустный фильм, который оставляет после себя тяжёлый след, но всё же заканчивается. Ты выключаешь экран, сидишь ещё какое-то время в тишине, а потом встаёшь и идёшь жить дальше. Иногда Гермионе казалось, что она живёт сразу в двух версиях себя: в той, которая уже всё вспомнила, и в той, которая всё ещё пытается делать вид, что это можно просто пережить и оставить позади.

Первые несколько дней после архива Гермиона не видела Малфоя. Не в том смысле, что они случайно расходились разными коридорами Министерства или пропускали друг друга на лестницах. Она пыталась его найти. Один раз — почти импульсивно, ещё в тот же вечер, когда вернулась домой и поняла, что не выдержит ночь наедине с собственными мыслями. Потом — уже утром, более осознанно, ещё — через два дня, когда злость начала понемногу уступать место чему-то хуже, почти детскому ощущению, что её снова бросили одну разбираться с тем, что они вообще-то только что узнали вдвоём.

Малфой не отвечал. Сначала он игнорировал её письма, потом — звонки. С уже нескрываемым раздражением она разыскала Блейза в больнице Святого Мунго. Тот, на мгновение слишком честно взглянув ей в глаза, обронил, что Малфой «решил немного отдохнуть». Будто это было невинной эксцентричностью, а не старой, намертво вшитой в ДНК формой защиты.

Телефон был отключён, домофон в его квартире не отвечал, патронус, которого она всё-таки отправила в ночь на пятницу, вернулся без адреса.

В какой-то момент Гермиона поняла, что смеётся. Тихо, зло, стоя посреди собственной кухни с чашкой остывшего чая в руке. Они вытащили из себя целую стёртую жизнь, общего ребёнка, войну, расставание, забвение — и Драко Малфой после этого сделал единственное, что умел по-настоящему хорошо: исчез. Это разозлило её сильнее, чем она ожидала.

К следующему четвергу Гермиона уже почти решила, что не станет искать его дальше. В этом решении было больше гордости, чем усталости. Она слишком хорошо понимала, что насильно вытащить кого-то из отступления нельзя, особенно если этот кто-то когда-то предпочёл вырезать собственную память, лишь бы не оставаться в боли слишком долго.

Поэтому, когда он появился сам, это произошло почти буднично. Она выходила из Министерства поздно, уже после семи. Атриум пустел, мрамор под куполом отдавал вечерней прохладой, и голос дежурной ведьмы у каминов звучал глуше обычного. Гермиона поправила ремень сумки, собираясь уйти через главный выход, когда увидела его у одной из колонн.

Он стоял слишком прямо, как будто заранее знал, что ей захочется развернуться и уйти, и пытался не дать ей этой возможности одним только видом.

За неделю он стал ещё бледнее, или ей так показалось. Волосы лежали хуже обычного, воротник рубашки был чуть смят, и во всём этом было что-то почти невыносимо человеческое, особенно после того, как она успела представить себе с десяток холодных, идеально собранных вариантов этой встречи и ни в одном не додумалась до того, что он может выглядеть просто растрепанным и виноватым.

Гермиона остановилась, несколько секунд они только смотрели друг на друга, потом Малфой сказал:

— Прости.

Вот так, просто: прости. Это почти выбило из её головы заготовленную и мысленно сто раз отрепетированную язвительную реплику «Да пошёл ты на х…, Малфой!».

— Ты выключил телефон, — сказала Гермиона вместо этого.

— Да.

— И уехал.

— Да.

— На неделю.

Он чуть опустил взгляд.

— Да.

Гермиона выдохнула через нос.

— Ого, а ты умеешь соглашаться, а не только спорить. Поразительно содержательный разговор.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Я стараюсь не провалить его совсем.

— Пока получается средне, — это было ближе всего к шутке из всего, что между ними случалось за последние дни.

Драко предложил ей пойти посидеть в кафе на соседней улице, и у неё почему-то совсем не было внутренних сил сказать «нет». Официантка принесла ей травяной чай, а ему чашку какао, и это было так смешно и нелепо, что оба не решались заговорить.

Затем Малфой нервно тряхнул головой, отгоняя внутренних демонов.

— Я не очень хорошо это перенёс, — сказал он наконец.

— Да что ты? А я чудесно.

— Я серьёзно.

В его взгляде было слишком мало привычной защиты.

— Я не знал, что делать после всего, что вернулось. После того, как оказалось, что большая часть моей жизни всё это время имела форму тебя, а я предпочитал считать её просто... дефектом.

Гермиона молчала.

— Ты мог хотя бы сказать, что исчезаешь, — произнесла она наконец с упрёком.

— Мог.

— Но не сказал. Почему?

— Иногда я всё ещё веду себя так, будто мне семнадцать и лучшая стратегия — исчезнуть прежде, чем кто-то успеет увидеть, насколько я не справляюсь.

Это признание было настолько искренним, что Гермиона вдруг почувствовала, как злость начинает распадаться на маленькие пазлы и частички, оставляя под собой более сложное, усталое чувство.

— Знаешь, что меня поражает? — она решила сменить тему. — Сейчас, спустя столько лет, половина того, что тогда казалось концом света, выглядит почти нелепо.

Он приподнял брови.

— Почти?

— Всё, кроме моей любимой футболки, которую ты тогда случайно заляпал клеем.

На этот раз он всё-таки улыбнулся. Гермиона опустила взгляд на чёрно-белую плитку пола в кофейне.

— Я не имею в виду то, что с нами случилось. Я про нас самих. Про то, какими мы тогда были внутри этого. Как разговаривали, как ранили друг друга и делали вид, что если сказать что-то достаточно жёстко, то боль станет легче.

Она подняла глаза.

— Сейчас многое из этого кажется детским. И глупым. И совершенно невозможным.

Малфой долго ничего не отвечал, потом сказал:

— Хотелось бы думать.

— А тебе так не кажется?

Он отвёл взгляд в сторону барной стойки, за которой дежурный официант уже зажигал часть вечерних огней.

— Я не уверен, что имею право на такие мысли.

— Брось...

— Нет, я серьёзно. Я ведь правда долгое время думал, что просто не умею любить.

Гермиона не шевельнулась. Малфой сказал это почти без выражения, будто говорил о какой-то старой травме, которую слишком давно перекладывал с места на место и уже почти перестал замечать её вес.

— После того как я вышел из Азкабана, — продолжил Драко, — я честно пытался построить несколько отношений, но не чувствовал толком ничего, кроме тупого раздражения. Мне было проще решить, что ничего настоящего в том, что говорят о «любви», никогда и не было. Ещё позже я начал верить в более удобную версию: что, возможно, я просто не способен любить нормально. Вообще. Что во мне нет для этого нужной части.

Он усмехнулся.

— Оказалось, часть была. Просто я её однажды вырезал.

— У меня тоже не получилось, — сказала Гермиона с комом в горле.

— Что именно?

— Жизнь, в которой всё складывается правильно.

Она перевела взгляд куда-то мимо его плеча, на тёмное окно, где отражался вечерний Лондон.

— У меня так и не вышло с семейной жизнью. Даже когда всё казалось подходящим и человек рядом был по-настоящему хороший. Во мне всё время жило какое-то очень старое, очень упрямое ощущение, что это не для меня. Что я будто смотрю на чужую схему счастья, понимаю, как она работает, но сама в неё не помещаюсь.

Она чуть пожала плечами.

— И я долго думала, что просто... не создана для этого. Что после войны со мной что-то осталось не так. Сломалось. Что, может быть, я слишком привыкла к борьбе и не умею жить в чём-то обычном.

Гермиона почти пожалела о собственной откровенности. Почти.

— А теперь, — она всё ещё избегала смотреть ему в глаза, — выясняется, что, возможно, дело было не в том, что это не для меня. А в том, что какая-то часть меня всё это время уже знала другую версию жизни. И никакая новая так и не показалась достаточно настоящей.

После этого они замолчали. Надолго. Хлопнула дверь, и в кафе зашли несколько молодых девушек, весело щебеча о чём-то. Гермиона наблюдала за ними взглядом, с удовольствием переключившись от личной драмы на что-то более лёгкое и приятное для наблюдения.

А потом Драко выпалил:

— Пойдёшь со мной на свидание?

Она резко подняла голову. Он не улыбался, только сидел перед ней усталый, неловкий, чуть более открытый, чем ему, вероятно, хотелось бы, и смотрел так, будто сам ещё не до конца верит, что произносит это вслух.

— Что? — переспросила Гермиона.

— Я знаю, как это звучит.

— Ну и как же?

— Как попытка человека с катастрофически плохим таймингом внезапно стать нормальным.

Она всё-таки фыркнула.

— Похоже на тебя.

Он шумно выдохнул через нос, почти с облегчением, будто одно это уже давало ему право продолжить.

— Прошлая версия нас всё испортила. Или, если быть честным, мы сами всё испортили, просто были слишком молоды, слишком сломаны и слишком уверены, что обязаны справиться со всем в одиночку.

Гермиона слушала, не перебивая.

— Но с тех пор мы прожили другую жизнь, — при этом Малфой чуть поморщился. — Плохую, странную, отдельную, местами совершенно бессмысленную. И я не думаю, что можно просто вернуться назад. Да и не хочу, если честно.

Он сделал короткую паузу.

— Я только думаю, что, может быть, мы могли бы дать шанс этой новой версии нас самих. Не тем двум людям, которыми были тогда. Нам сейчас.

Гермиона смотрела на него и не чувствовала внезапного счастья. Не было никакой вспышки притяжения, никакого мгновенного возвращения любви в готовом виде, никакого красивого ощущения, будто вселенная наконец встала на место. Было другое, тихое, непривычное, болезненное осознание, что перед ней находится человек, о котором она знает больше, чем должна, и меньше, чем ей хочется этого сейчас.

— Одно свидание?

Он утвердительно кивнул.

— Для начала.

— И ты не исчезнешь после него на неделю?

— Постараюсь ограничиться тремя днями.

— Драко.

— Ладно. Не исчезну.

На этот раз улыбнулась уже она, слабо, почти нехотя, но всё-таки по-настоящему.

— Хорошо.

Он внимательно всматривался в её лицо, не веря своим ушам.

— Точно?

— Не заставляй меня повторять, я и так уже жалею о собственной мягкости.

— Жестокая ты женщина, — с какой-то нежностью сказал он, пряча улыбку за чашкой какао.

— И всё-таки ты позвал меня на свидание, — Гермиона закатила глаза, но всё-таки улыбнулась шире.