Секрет, выйди на свет! (гет)

«Опять я оставила штору открытой, — лениво подумала Гермиона, когда её разбудил попавший в глаз луч утреннего солнца. — Дождь, что ли уже закончился?»

Ей не хотелось открывать глаза, чтобы подольше задержаться в здесь и сейчас, в коконе мягкого тепла и в чувстве лёгкости каждой клеточки тела.

«Надо бы вставать… но ещё минутку. Просто минутку».

Она всё-таки открыла один глаз и скосила его на лежащую рядом подушку с круглой вмятиной от головы. И тут же второй глаз раскрылся сам собой, потому что через открытую дверь спальни до ноздрей добрался вдохновляющий запах чего-то жареного и одновременно сдобного.

Ну вот, прямо как в плохом кино. Романтический герой жарит утром на кухне оладьи для любимой женщины. Вот только нет у неё в доме муки для этих оладий, это раз, героя вряд ли можно назвать романтическим, это два. И то, что женщину вряд ли можно назвать любимой — это, как ни крути, уже три… А чего ты, собственно, ждала, умница-разумница?

Она привела себя в относительно приличный вид и спустилась вниз.

Инспектор был одет и застёгнут, условно говоря, на все пуговицы, но поверх этих пуговиц был повязан хозяйский фартук, ранее сиротливо болтавшийся тут же на гвоздике, а он без помощи палочки переворачивал лопаткой на большой сковороде аппетитно скворчащие и призывно пахнущие мягкие гренки. Рядом на плите стояла заправленная гейзерная кофеварка.

Он покосился на неё.

— В доме стоит всё же иметь хоть какую-то еду, а то мало ли кого придётся кормить завтраком, — светским тоном заметил он, не отрываясь от сковороды. — Я взял на себя смелость тут покопаться, но нашёл только полузасохший обгрызенный багет, одинокое яйцо и полпакета молока, а про масло, судя по его сроку годности, хозяйка сама давно забыла, но оно еще ничего так. Садись, — он щелчком пальцев зажёг огонь под кофеваркой, — сейчас получишь свою порцию.

— Ой, — вспомнила она, — я же тут на днях захватила в кафе несколько пакетиков сахара, и если его посыпать на гренки, то получатся просто пирожные. Да-да, я еще и краду сахар в кафе, это правда!

От сахара он отказался, а когда сел за стол и взял вилку, иронически на неё взглянул:

— Обязан заметить, что если бы ты не была замужем, то я как честный человек должен был бы на тебе жениться. Но сразу хочу признаться, что честным человеком сам себя не назвал бы, тем более что с моим характером и с моей работой я бы своей жене не позавидовал.

— А вот если бы я была честной женщиной, — в тон ему ответила она, — то я бы просто мечтала в своих девичьих снах выйти замуж именно за полицейского инспектора, сэр.

— Я рад, что мы друг друга поняли, — кивнул он. — Хочу только напомнить, Эрмина, что меня зовут Дэвид.

Конец молчаливой трапезы ознаменовался тем, что он, не вставая с места, ленивым жестом палочки отправил посуду в мойку, заставил её там мыться, поудобнее устроился за столом, положил подбородок на составленные домиком ладони и выжидательно уставился на Гермиону.

— Ты уж извини меня за излишнее любопытство, но я всё-таки полицейская ищейка, а ты вещи свои беззаботно оставляешь без присмотра. «Постоянная бдительность!» — едко передразнил он её, — а сама не удосужилась спрятать подальше конверт с остатками писем, из-за которых, собственно, вся эта донельзя странная история…

— Ты лазил в мою сумку? — возмутилась она.

— Представь себе. И представь себе, по этим обрывкам как-то, знаешь ли, смог понять, что эти письма не слишком похожи на любовные послания. Да и написаны они совсем не тем почерком, что твоё письмецо Атертону. Ты ничего не хочешь мне объяснить? Ну там про сурового мужа, про гнусный шантаж, про то, что без этих писем вся твоя жизнь пойдёт насмарку… На кого ты работаешь, Эрмина?

И снова в его взгляде ей почудились жалость и сочувствие.

— На Министерство магии, — подумав, призналась она, а он в ответ понятливо кивнул и задумался.

— Ты совершенно не похожа на профессионала. Кто именно тебя сюда послал?

— А я и не профессионал, у меня другая работа и сама не понимаю, почему это задание должна была выполнить именно я. А само поручение и деньги на него — от маггловского премьер-министра, который обратился к нашему.

— Тебе объяснили, что это за письма, и ты понимала, кто за этим стоит?

Она кивнула.

Он встал, подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Она на мгновение напряглась, а потом расслабилась под теплом, идущим от его ладоней.

— А теперь подумай, — медленно сказал он, кому еще могли бы быть нужны эти письма. Да, если подумать, то им уже тыща лет и в них нет никакого там серьёзного компромата, но тем персонажам, которые в них описаны, не пристало выставлять своё грязное бельё на всеобщее обозрение, и тут срока давности быть не может. И потому за ними охотятся с одной стороны — те серьёзные дяди с пистолетами, а с другой стороны — те неизвестные товарищи, которые на самом деле убили Атертона.

— А его не могли убить те же самые серьёзные дяди?

— Нет, конечно, ведь дяди уже знали, что письма у сейфкракера, и уже ждали встречи с ним, не подозревая что в дело вмешаешься еще и ты. То есть, помимо тебя, действующей, так сказать, с официальной стороны и в прямых интересах персонажей писем, у нас есть как минимум ещё две стороны, действующие в неизвестных нам интересах.

«А с самого начала был еще и мой лже-напарник, который вполне мог бы считаться стороной третьей».

— А теперь подумай, в чём могут заключаться неизвестные нам интересы, — он чуть сдавил её плечи.

Гермиона решилась и откинула голову назад, чтобы та касалась его груди.

— Не знаю, правда не знаю, — жалобно сказала она. — В любом случае этих писем уже нет и тебе незачем говорить о них в настоящем времени. Ну, могу предположить, что за ними охотились иностранные разведки, чтобы такие письма могли, допустим, стать дополнительным аргументом на каких-то международных переговорах.

Она почувствовала, что его грудь затряслась от беззвучного смеха, и обижено замолчала. И решила, что Кингсли стоит убить. Даже если и не убить, то запытать до смерти. А даже если и не до смерти, то всё равно сделать с ним что-то… что-то такое… Например, приложить заклятием чесотки. Нет, его с министра быстро снимут… Вот! Приклеить министра к его министерскому креслу всем известным заклинанием вечного приклеивания. И пусть до конца жизни таскает этот трон с собой на своей же заднице. Или она не ведьма! И в Азкабан за это пойдёт спокойно, и сидеть там будет с лёгким сердцем, твёрдо зная за что сидит, да!

Отсмеявшись, он подвёл её к креслу, усадил, а сам устроился рядом на широком подлокотнике вполоборота к ней и закинул ногу за ногу.

— А теперь хотелось бы послушать обновлённую версию рассказа о нападении на беззащитную девушку в гостинице. Ты уверена, что нападали на тебя, а не, так сказать, наоборот?

Гермиона прыснула.

— Ты прав, это было «так сказать, наоборот». Но я так и не поняла, кем он на самом деле был, — и она постаралась рассказать о том инциденте и о подставном напарнике максимально подробно и с описанием всех деталей. Он слушал внимательно, задумчиво прикусив палец и напряженно глядя в пол.

— Ну да, что-то в этом роде я с самого начала и подозревал, — усмехнулся он, когда рассказ был закончен. — Не забудь передать своему министру, что в его хозяйстве где-то протекает. И скажи, из других постояльцев гостиницы, вылезших поглазеть на представление, никто не показался подозрительным, необычным, странным?

— Нет, не знаю… не приглядывалась, да я вокруг и не смотрела, я, знаешь ли, старалась не выйти из роли.

— Ладно, оставим. Опиши этого напарника поточнее.

— И снова не знаю. Совершенно обычный мужчина, я его скорее назвала бы парнем, среднего роста, средней внешности, светловолосый и светлоглазый, лет тридцати пяти на мой взгляд, или просто тот типаж, который долго выглядит молодо.

— Акцент? Говор?

— Вроде бы нет. Но вырос, судя по проколам, не в Англии.

— Ты не могла бы его нарисовать? Рисовать умеешь?

— Вот чего не умею… Сразу предупреждаю: я не умею рисовать, играть на каких-либо музыкальных инструментах, ездить на велосипеде и играть в шахматы. Летаю плохо, потому что боюсь высоты. Устраивает?

— Вполне, — медленно и глядя ей в глаза, произнёс он. — Хотя ведьма, плохо умеющая летать, это, согласись, моветон. Вот это мне пережить будет трудно.

— Но ты уж постарайся, — так же медленно сказала она, а он улыбнулся, взял её ладонь и приложил к своей щеке. И так они сидели несколько минут, пока он не вздохнул и не вернул её руку на место.

— Какие у тебя планы? — спросил он, глядя в сторону.

У неё что-то сжалось внутри, но она ответила максимально спокойно и весело:

— Да какие у меня теперь планы, кроме возвращения в Лондон. Не знаю, устроят ли моего министра и прочих обгорелые остатки писем, но ничего другого я им вручить уже не могу. И даже не знаю, сочтут ли они поручение выполненным.

— Feci quod potui, cetera non mea sunt, — усмехнулся он.

— Переведи, — жалобно попросила она.

— Ты плохо училась в школе. Выражение известнейшее — «Я сделал всё, что мог, остальное — не моё». В Хогвартсе не учат латыни?

— А где вообще учат латыни?

— Не в этом суть. Уверена ли ты, что сделала всё возможное, чтобы принести им письма в том виде, который не вызвал бы у них никаких вопросов и не требовал бы никаких пояснений и оправданий?

— Я тебя не понимаю. Или ты хочешь сказать, что существует заклинание, с помощью которого можно восстановить целое из остатков? Я уже думала об этом, но такого не знаю, ведь наше незаменимое Репаро всё-таки не восстанавливает, а только чинит — с маленькими дырочками на мантии справится, а если дырка с кулак будет, то уже вряд ли. И вообще Репаро чинит то, что пришло в негодность или от времени или от механических причин, а там, где поработала любая из стихий, там оно бессильно.

— А скажи-ка мне, дорогая Эрмина, — вкрадчиво спросил он, — тебе никогда не приходилось подделывать чей-то почерк? Ну, например, записки учителям от родителей, или наоборот?

Гермиона представила, какие-такие записки могли бы писать её родители хогвартским учителям, и прыснула в ладошку. Но на самом деле она умела довольно ловко подделывать почерки, и сейчас ностальгически усмехнулась про себя, вспомнив как на пятом курсе в приступе очередной обиды на Лаванду Браун подсунула ей тщательно продуманную записку с просьбой о свидании, написанную мелким округлым почерком профессора Флитвика. Вообще-то сначала она хотела написать ей такую записку от Хагрида, но подделать каракули Хагрида было слишком просто, любой бы смог, а значит Лаванда сразу бы догадалась, что это розыгрыш.

— Ну-у-у, — призналась она, пытаясь скромно потупить глаза, — ну, приходилось, и что?

— А то! — последовал ответ. Он встал, подошёл к своей сумке, вынул оттуда и показал ей издали несколько бумажных страниц, скреплённых красной ленточкой с сургучной печатью.

— Экспертное заключение о подлинности писем, — ахнула она. — Откуда?

— Изъял при обыске и прикарманил. Как и ту записку, что ты написала дорогому покойнику накануне вашей встречи.

Гермиона онемела.

— Значит ты знал, — потерянно произнесла она. — То есть, ты с самого начала, ещё когда пришёл сюда в первый раз, уже знал, что про мужа и про шантаж это неправда… Почему же ты тогда не дал мне этого понять, почему вообще ты мне помогал?

— Разумеется, я тогда уже знал. И о твоём вранье — ах, прости, легенде — и о содержании писем. Не дал понять — да потому, что всегда важно иметь, как ты недавно выразилась, дополнительный аргумент на переговорах. А помогал потому, что решил помочь. И напоминаю, что меня зовут Дэвид. Произнеси сейчас моё имя вслух, а то ты как-то всё боишься его выговорить.

— Дэвид.

— Умница. А теперь смотри, — он потряс сшитыми страницами в воздухе и раскрыл их, показывая ей. — Здесь фотокопии всех писем. Чёткие, крупные. Ты садишься и копируешь их подходящими чернилами на подходящую бумагу. Для образца бумаги и цвета пишущей пасты мы имеем кусочки оригинала. Тем более, что за давностью лет все эти мелкие подробности несущественны, и даже почерк может с возрастом меняться. Жаль, конечно, что магическое копирование тут не пройдёт, фотокопия и получится фотокопией.

— Зачем это тебе, Дэвид?

— Мне? Поверь, что мне это совершенно не нужно, но для тебя, как я понял, очень важно выполнить своё задание в наилучшем, как говорится, виде. Я прав?

Он был прав. И поскольку перед ней теперь стояла конкретная задача, ей уже не терпелось к решению этой задачи приступить. Тем более, что это ей даст какую-то отсрочку, займёт какое-то время, и это время она сможет его видеть, быть с ним рядом… Так что она станет переписывать эти письма тщательно, очень тщательно и совсем не торопясь…

Он наблюдал за её лицом с любопытством и усмешкой, явно не сомневаясь, что её сомнения закончатся согласием.

— Я держала письма в руках, и хочу заметить, что это была очень дорогая бумага, — сказала она, привычно покусав в раздумьях палец. По остаткам мы можем определить плотность…

— На опалённых кусках писем я нашел рельефную сетку-верже и водяные знаки колокола. По этим признакам в соответствующем магазине мне назовут изготовителя. Доставай свой конверт, будем щупать.

— И мне кажется, что бумага была голубоватой, это сейчас она вся закопченная и побуревшая, — заметила Гермиона, горкой высыпая на стоящий между ними кофейный столик обгорелые клочки.

— Пожалуй, искать такую бумагу надо не в магазине, а в какой-нибудь художественной студии, — протянул Дэвид. — Если она не найдётся в Harper Ink — это в центре и отсюда не слишком далеко — то придётся побегать…

— Ты пойдёшь со мной?

— Нет, я пойду сам, потому что ориентируюсь лучше и у меня есть ещё дела. А ты пока потренируйся прописывать буквы.

— Да, — вспомнила она, — там была ещё ленточка. Саржевая, пыльно-оливкового цвета, примерно в дюйм шириной, а длины нужно дюймов пятнадцать, хотя это неважно, её ведь наверняка использовал только адресат. Но так, для аутентичности.

— Вот ленточек мне ещё никогда покупать не приходилось, — презрительно фыркнул он, надевая куртку. Мгновение постоял в нерешительности, но потом подошёл к ней, погладил по плечу, и опять в его взгляде мелькнуло что-то непонятное. А вот последовавшая за взглядом улыбка показалась Гермионе искренней и тёплой.

После его ухода она решила, что время пойдёт быстрее, если действительно заняться подготовкой к делу, и уже устроилась поудобнее с ручкой и листами блокнота, но натура взяла верх и велела сначала продумать предстоящую работу и проанализировать, что же именно является ключевым в таком ответственном деле как подделка почерка. Вскоре на листке появился заголовок «Подделка почерка — это борьба двух моторик: своей и чужой», а ниже шёл ряд пунктов, на которые стоило обратить особое внимание при тренировке — угол наклона, нажим, распределение давления по штриху, характерные «вход» и «выход» штриха, и ещё десяток прочих. И только после того как внутренний зануда и педант был удовлетворён, она приступила собственно к прописям, и, не замечая времени, трудилась несколько часов, поглядывая то на фотокопии в листах экспертизы, то на скукоженные оригиналы.

Дэвид вернулся с пакетом еды, и она приказала себе не смущаться, а принять это как должное. Удалось с трудом, и всё равно она себя за это похвалила. Но решительно предложила вернуть деньги за два выложенных на стол блока почтовой бумаги, которая, даже если судить только по упаковке, стоила как музейная реликвия — и получила столь же решительный отказ. К бумаге прилагались связка ручек и искомая ленточка.

— Потом готовые письма мы слегка состарим, — решил он, обозревая стол, заваленный её пробами пера. — Слегка помнём, потрём друг об друга, да тут в экспертизе описано их состояние, вот этим и будем руководствоваться. Трудись.

А сам взглянул на часы, сел в кресло, которое накануне занимал недоброй памяти Фартинг, точно так же как тот вытянул ноги и щелкнул пультом телевизора.

Гермиона посмотрела на него с таким изумлением, что он, сделав рукой неопределённый жест, пояснил почти оправдывающимся тоном:

— По возможности стараюсь не пропускать городскую криминальную хронику, чтобы проанализировать откуда и какие факты утекли к журналистам, и чтобы вообще понимать общую криминальную обстановку. Короче, чтобы не выпадать из контекста, — и снова сделал рукой в воздухе тот же неопределённый жест.

И Гермиона приступила к работе, стараясь не вслушиваться в бубнёж об угонах автомобилей, задержаниях дилеров, массовой драке у сада Пикадилли и аферах с арендами жилья. В конце даже взглянула одним глазом на экран, когда в качестве обязательного позитивного финала ведущие поведали о спасении силами полиции провалившегося в люк кота. Кот чем-то был похож на Живоглота, ныне отдыхающего от нерадивой хозяйки у её родителей, и она почувствовала, что если по кому-то и соскучилась, то этого кого-то зовут Живоглот. Ну, и по родителям соскучилась, но это с детства привычное состояние.

Дэвид тем временем прошёл на кухню, и с таким видом, будто занимается здесь этим каждый день, стал что-то там чистить и резать, повязав всё тот же фартук.

«Он что тут, поселился?» — мелькнуло у Гермионы. Нет, не то чтобы она была против, она была скорее за, но как-то… А впрочем, зачем об этом думать, если ей — если им — нет, всё-таки ей — остался день или, самое большее, два.

А после еды — вкусной, между прочим — они вдруг решили, что дело подождёт, а лучше пойти гулять, и гуляли до позднего вечера по Каслфилду — по дорожкам вдоль каналов, где свет фонарей отражается в воде дрожащими золотыми дорожками, под массивными мостами, нависающими над каналами как огромные рёбра, нашли там где-то между старыми кирпичными арками маленькую площадку с разрушенным римским амфитеатром, который смотрелся тут как пришелец из иного времени, а потом долго сидели на террасе маленького паба и пили там вино в тёплом свете фонарей и гуле голосов вокруг. И говорили о Лондоне и Манчестере, о легендах и магии, о чарах и нумерологии, о зельеварении и артефакторике — то есть обо всём на свете, кроме убийств, взломщиков, пистолетов и никому не нужных писем, за которыми охотятся самые главные шпионы всех на свете иностранных разведок.

И был вечер, и было утро, и наступил день следующий, а ночь прошла слишком быстро.

Дэвид снова накормил её завтраком и ушёл, потеревшись на прощание подбородком о её макушку, а Гермиона взялась за дело, уже чувствуя себя опытным фальсификатором. Она старалась писать как можно медленнее и не вдумываться в смысл копируемых слов, но текст был настолько неприятным и вызывал такое чувство протеста, что хотелось отделаться от него как можно быстрее. А тем более и её привычка делать любую работу не просто хорошо, но ещё и быстро… Спохватившись, что закончены уже три письма из четырёх, она бросила ручку, закрыла глаза и попыталась привычно разложить по полочкам то, что происходило у неё внутри и чему она никак не могла дать названия. А ведь если непонятное как-то назвать и дать ему точное определение — то должно стать легче. Обязано стать легче!

Внутри, где-то за рёбрами, уже совсем прижился плотный горячий комок, который почти не болел, но давил и не давал дышать глубоко, каждый вздох выходил коротким и поверхностным. А вокруг этого комка была дыра, абсолютно пустое пространство. И нигде, вообще нигде, не было того, чем это место было заполненно раньше — а раньше там жило чувство будущего. Нет, не надежды, не планы, они-то жили исключительно в голове и с ними ничего не случилось — раньше там за рёбрами жило ощущение, что впереди что-то есть, что-то будет, что-то тянет её вперёд. А сейчас у неё не было чувства будущего, впереди была только глухая тишина. Пустота.

И как это всё вместе называется?

А ведь ей осталось переписать только одно письмо, а дальше — дальше Лондон и эта самая пустота…

Она решила отвлечься кухонными делами и приготовить что-нибудь к приходу Дэвида, но сначала не могла сообразить, что вообще можно сочинить из имеющихся ингредиентов, а потом спалила одно и щедро посыпала сахаром вместо соли другое. Быстро отнесла это всё в уличный мусорный бак, чтобы уничтожить улики, и снова села за стол и разложила вокруг бумажки, создавая видимость погружённости в работу.

Обед опять умело и быстро приготовил вернувшийся Дэвид, потом он снова включил блок криминальных новостей и усадил её к себе на подлокотник кресла, обняв за талию. И они вместе внимали репортажам о ДТП и кражах велосипедов, о раскрытом по горячим следам убийстве бомжа в сарае его бывшего дома, о задержанных за антисоциальное поведение подростках, и о том, что найдены виновные в недавнем поджоге складского помещения фабрики. На сей раз в качестве заключающей программу позитивной новости были показаны двое особо крупных в ширину полицейских, которые помогли добраться домой старушке, потерявшейся на одной из окраин из-за изменения автобусных маршрутов.

А потом он сказал, что хочет показать ей своё любимое место, совершенно инопланетное и вневременное — Графтон-Крэгс в северном Йоркшире, и они, взявшись за руки, аппарировали на восемьдесят миль прямо на огромные каменные ступени, поднимающиеся к плато, усеянному треснувшими плитами, как громадная шахматная доска. Оттуда, сверху, была видна гигантская известняковая расщелина, выглядящая так, словно это великан в гневе разорвал холм пополам, и от неё шли вверх расходящиеся отвесные гладкие стены высотой с многоэтажный дом, а по ним неизвестно откуда бежала узкая струя воды, которая с гулким равномерным шумом падала с высоты на дно расщелины и исчезала тоже непонятно куда.

Это место выглядело как край мира, оно было похоже на декорацию к древнему мифу, и это было тем местом, где герой этого мифа должен остановиться, оглянуться и понять, что дальше начинается не дорога, а испытание — именно так почувствовала восторженная Гермиона. Они снова долго сидели там, на плато, трансфигурировав камни в кресла и наложив согревающие чары, и снова говорили, перескакивая с одной темы на другую. И опять при этом ни один из них ничего не говорил о себе — на Дэвида стоило лишь взглянуть, чтобы понять, что он человек закрытый и замкнутый, а что могла рассказать она, назвавшаяся ему чужим вымышленным именем? Ей бы очень хотелось рассказать именно ему о своей юности, пришедшейся как раз на разгар войны, о своей настоящей работе, о том как тяжело и трудно было возвращать родителей, которые в далёкой Австралии вообще не помнили о её существовании, о родном и любимом друге, имени которого в магическом мире не знает только самый мелкий лукотрус… Но если Дэвид только несколько лет назад вернулся в Англию, то что ему та их война — очередная какая-то местного значения заварушка, что ему её родители-магглы и что ему её друг, если для него Гарри Поттер это всего-только навязшее в ушах имя и до зуда примелькавшееся лицо на фотографиях…

…Ей не хотелось уходить отсюда, это место — голые камни, серое ущелье, пустота и гулкость — точно соответствовало нынешнему состоянию её души…

И снова был вечер, и было утро, и после такой короткой ночи настал день последний.

После ухода Дэвида она скопировала, не торопясь, четвёртое письмо, от души потёрла в руках каждую страницу, потрепала края, сымитировала лёгкую грязь на сгибах и, сверяясь с описаниями и фотокопиями, оставила на кое-каких страницах капельки бледно заваренного чая. Затем размахрила края ленточки, скрутила письма в свиток, небрежно перевязала и уложила их вместе с экспертным заключением в потайной карман сумки. Чтобы не тратить потом зря драгоценное вечернее время на пустяки, достала и положила на видное место обратный портал в лобби лондонского министерства Магии — большую костяную пуговицу с тремя дырочками. Прошла по дому, собирая там и сям разбросанные вещи и вещички. С помощью палочки сделала уборку и написала прощальную записку хозяйке с указанием места, где она оставит ключ. Пошла в спальню, понюхала подушку Дэвида и с сожалением сняла с неё наволочку, чтобы запихнуть со всем бельем в старенькую стиральную машину. А потом вышла и прошла пару кварталов до кондитерской, где купила коробку маленьких французских пирожных, донесла их до дому, чуть не приплясывая от нетерпения, а там съела все одно за другим, поскольку уже знала, что Дэвид сладкого не любит.

Внутри по-прежнему сидели та же пустота и тот же комок, но теперь он был болезненно горячим и ещё сильнее мешал дышать.

Дэвид пришёл раньше, чем в предыдущие дни, и ему хватило одного взгляда на комнату, чтобы понять, что работа завершена и её теперь ничего тут не держит. Он достал и разогрел то, что оставалось несъеденным за предыдущие дни, и поставил на стол бутылку вина. Она не смогла даже притронуться к еде, просто сидела, позорно кусала губы и смотрела в стол, но он сделал вид, что не замечает этого, а когда она отказалась и от вина, пожал плечами и отставил бутылку в сторону.

Наконец он доел, а она отправила посуду в мойку и взяла его руки, переплетя пальцы со своими.

— Ты приедешь ко мне? — спросила она.

— Нет. Не приеду, — он сильнее сжал её пальцы, не поднимая глаз и глядя в стол.

— Почему, Дэвид?

— Потому что у тебя, как это ни банально, есть муж. А крутить любовь с замужней женщиной за спиной мужа это не для меня, и дело даже не в том, что это, пафосно говоря, грех — грехов на мне и так считать собьёшься, ещё один ничего решает. Но это — прости, другого слова не подберу — это пошло. А пошлость — единственное, чего я не выношу, я ею брезгую. Так что возвращайся туда, где тебя ждут, и просто спокойно живи дальше.

Ну не могла же Гермиона объяснить ему, что возвращаться ей некуда, что у неё даже дома нет уже несколько месяцев. Не могла же она ему сказать, что, уйдя от Рона даже не посмела вернуться к родителям, которые должны были — нет, обязаны были! — считать, что они с Роном просто как два цветочка на одном стебелёчке. Она сняла крохотную квартирку в многоэтажном доме маггловского района, единственное достоинство которой заключалось в том, что она находилась недалеко от всем известной телефонной будки с оторванной трубкой, а иначе ей, сове, приходилось бы просыпаться еще раньше, чтоб только добраться в министерство. Даже Живоглот, нагуливающий сейчас жирок на свежем воздухе и регулярном питании, её вряд ли так уж ждал…

— А я могу приехать к тебе?

— Нет, Эрмина, — он сжал её пальцы почти до боли. — Не задавай лишних вопросов, но у меня такая работа, что завтра я могу оказаться вообще непонятно где. Просто — нет. И знаешь, расставаться лучше тогда, когда всё хорошо, светло и прекрасно — чтобы запомнить друг друга самыми хорошими, светлыми и прекрасными. Незачем портить лучшее. Прости, что говорю сейчас такую ерунду, но что я сейчас ни скажу, всё будет ерундой. И всё, что ты ответишь, будет ерундой тоже. Сделай другое лицо, а то, глядя на тебя, становится понятно, почему в Англии всё время идёт дождь.

— Побудь здесь ещё немного.

— Конечно. Послушаю сейчас новости, а потом можем еще часок погулять. А когда вернёмся сюда, попрощаемся, и я хочу, чтоб ты ушла раньше меня. Дождусь твоего ухода и уйду сам. Дверь можно просто захлопнуть?

Она молча кивнула и освободила руки из его ладоней, а Дэвид поцеловал её в висок, поискал пульт, включил телевизор и устроился в кресле напротив него. Новости начались, репортажи пошли один за другим, и он не отрывался от экрана, а Гермиона, стараясь казаться спокойной и даже, кажется, улыбаясь, сидела и смотрела на его профиль.

Сообщение о драке на автобусной остановке, закончившейся ножевым ранением, нападавший задержан. Кража из небольшого магазина значительного количества алкоголя, совершенная по показаниям свидетелей женщиной в тёмной куртке, следствие ведётся. Поджог мусорного контейнера, и это уже третий случай за месяц в этом районе, виновники не найдены. Раскрытие совершённого на прошлой неделе резонансного преступления на Сент Джон стрит, арестованы двое подозреваемых в убийстве Элиотта Атертона…

Дэвид вскочил, подлетел к экрану и наклонился к нему, жадно всматриваясь в лица арестованных, Гермиона опешила, а дикторский голос за экраном предложил послушать краткое интервью расследующего это дело детектив-инспектора Мэтью Уэтерилла…

Гермиона раньше думала, что выражение «в глазах потемнело» это метафора. Горячий комок за грудиной взорвался кипятком и изнутри ошпарил её всю, от макушки до пяток, а палочка сама вылетела из рукава.

— Ступефай максима!