Четыре болта (джен)

— ...Был такой арт. Зеркальный червь.

Голос шёл из темноты, хриплый, неспешный. Где-то за спинами, за кругом света.

Костёр трещал. Искры уходили вверх рыжими точками и гасли, не долетев до черноты. Вокруг огня одиннадцать человек на брёвнах, рюкзаках и перевёрнутых ящиках. Пахло дымом, тушёнкой и мокрой тканью: кто-то повесил носки на палку у огня. Серые, армейские, дыра на пятке.

Нунан сидел на рюкзаке. Тепло — на лице, холод — за шиворотом. Автомат на коленях, ремень ослаблен. Слева Лещ, справа Филин. Гром через костёр, у ржавого листа железа, который притащили заслоном от ветра.

Говорил Костыль. Хромой, за пятьдесят. Трость с зарубками по всей длине, ровные, через равные промежутки. Ходки или потерянные. Не уточнял. Сидел чуть в стороне, вытянув больную ногу, и голос был ровный, без надрыва. Как у человека, которому торопиться некуда.

— Это было... ну, скажем, позавчера. Или позапозавчера. Или в прошлой жизни.

Кто-то хмыкнул. Присказку знали.

— Группа шла на Янтарь. Пятеро. Один нёс контейнер — армейский, свинцовый, нормальный. Внутри палочка. Прозрачная, сантиметров десять. Мягкая, как резина. Тёплая. А внутри нитка — серебристая, ртутная. Движется.

Котелок булькнул. Кто-то помешал палкой.

— Резать пробовали — не режется. Жечь — не горит. Кислоту лили — стекает, как с жирной сковородки.

Костыль замолчал. Отхлебнул из кружки: чай, не водка. Помолчал ещё, длинно, пока бородатый у дальнего бревна не кашлянул нетерпеливо.

— А умеет — копировать. Приложишь к замку — откроет. Не отмычкой, не ключом. Он замок запоминает. И открывает. Приложишь к человеку — возьмёт навык. Один стрелял как снайпер после контакта. Три дня. Потом — нет.

— Мне бы так, — сказал кто-то рядом с Нунаном.

— Подожди. — Костыль поднял палец. — Подвох. В Зоне всегда подвох. А замок после этого рассыпается. За сутки. В труху. А человек, с которого скопировал навык, — забывает. Навсегда. Снайпер, с которого забрали, разучился стрелять. За день. Руки помнят, голова — нет. Стоит, целится, палец на спуске — и не может. Как будто никогда не умел.

Тишина. Костёр потрескивал. Гитара за крайним бревном замолчала: парень в вязаной шапке слушал.

— А дороже всего — если приложить к виску. Тогда Червь берёт не навык. Берёт воспоминание. Кусок целый. Детство, женщину, место. Забирает и хранит. А у человека — дыра. Пустое место, где было что-то важное.

Костыль отпил.

— Стоит сто пятьдесят тысяч долларов. Может, больше. За ним охотятся все — учёные, военные, контора. Кто найдёт — до забора не дойдёт. Или дойдёт и пожалеет.

— А находили? — спросил Филин.

Костыль посмотрел на него. Лицо в свете костра: морщины, впалые щёки, глаза спокойные.

— Это было позавчера, — сказал он. — Или позапозавчера.

Кто-то засмеялся. Кто-то сплюнул в угли. Разговор рассыпался, соседи обсуждали цены, маршруты, кто видел снорков у Агропрома.

— Бро, ну ты загнул, — сказал парень у дальнего края, в зелёной бандане. Повязка с нашивкой — свободовская, потёртая. — Червь, не червь. Зона и так даёт всё, что надо. Просто бери. Без жадности.

— Легко говорить — без жадности, — буркнул бородатый. — Когда жрать нечего.

— Жрать нечего — значит, ты в Зоне не за тем. — Парень улыбнулся. Широко, спокойно. — Зона — это свобода, бро. Если понимаешь.

Бородатый не ответил. Отвернулся к углям.

Нунан покосился на Лёща.

Лещ сидел ровно. Кружка в руке, блокнот на колене, закрытый. Смотрел на Костыля. Не моргал. Потом моргнул, отпил, убрал взгляд. Пальцы левой руки лежали на обложке блокнота. Ждали.

Филин обернулся.

— Сто пятьдесят тысяч? Долларов?

— Байка, — сказал Нунан. — Костыль каждый вечер новую выдаёт.

— А если нет?

— Тогда у нас проблема. Я за полтораста тысяч и тебя продам, и себя заложу.

Филин хмыкнул. Потом посмотрел на костёр.

Гитара вернулась. Парень в шапке — молодой, лицо чистое, без шрамов — перебирал струны. Мелодия медленная, печальная. Её знали все у каждого костра от Кордона до Припяти. Откуда взялась, не помнил никто.

«...кто уходит — не вернётся, кто вернётся — не придёт...»

Не допел. Пальцы легли на струны, заглушили.

Водка пошла по кругу. Настоящая, в мутном пластиковом стакане. Глоток — горло. Ещё — тепло. Молча, за тех, кто не вернулся. Стакан дальше.

Четвёртый — молча. Просто молча. Без слов, без жестов. Выпили, поставили. Кто спросит «за что», тот новичок.

У дальнего края костра Шило раскинул товар на куске брезента. Левая рука, протез, деревянный, самодельный, отполированный до блеска. Щепка на среднем пальце торчала давно, не мешала. Правой доставал из мешка: патроны в промасленной бумаге, бинты, батарейки, банки тушёнки с вмятинами.

— Шо ж ты, хлопчик, за такие гроши я тебе навіть болта не дам, — сказал он парню, который протягивал купюры.

— Двенадцать, — сказал парень.

— Двадцать процентов, — сказал Шило. Голос ровный, литературный, без акцента. Переключился мгновенно. — Не обсуждается.

Парень отсчитал.

Нунан подошёл.

— Бинты. И курить, если есть.

— «Примы» нет. «Столичные», помятые.

— Давай.

Шило отсчитал бинты, два рулона, армейские. Пачку сигарет с оторванным углом. Протез двигался ловко, деловито.

Парень, который платил двадцать процентов, потянулся к краю брезента, где лежал тусклый камешек, бурый, с жирным блеском.

Шило перехватил руку протезом. Быстро, без замаха.

— Це не продаётся. — Поднял камешек, покрутил перед огнём. — Поганка. Показую новичкам, шоб знали. Хлопец с Агропрома продал кому-то як настоящую каплю. Відрізниш?

Парень наклонился. Нунан тоже. Камешек мерцал в свете костра, маслянисто, тепло. Как настоящий.

— Не, — сказал Шило. — И никто не отличает. — Убрал в нагрудный карман. Застегнул. Глянул на парня. — Короче, я тебе жизнь спас. Бесплатно. — Махнул протезом: — Йди, хлопчик.

Нунан вернулся к своим. Филин спорил с бородатым в чужих сапогах: бывают ли зонные коты.

— Бывают, — говорил бородатый. — Домашние, из деревень. Обходят аномалии. Всегда. Каждую.

— Откуда знаешь?

— Шёл за котом три часа. Вернулся туда, откуда вышел. Кот сел, вылизался, ушёл. Маршрут безопасный. Только бессмысленный.

Филин засмеялся, коротко, через нос.

— А если кот знает, куда надо? — сказал он. — Может, ему просто не надо, куда нам.

Нунан сел. Закурил — крепкая, горькая, дым густой.

— Слушайте анекдот, — сказал он.

Шестеро повернулись.

— Подходит один к бармену. «Налей двести». Бармен наливает. Тот выпивает. «Ещё двести». Выпивает. «Ещё». Бармен спрашивает: «Ты чего?» А тот: «Первая ходка завтра». Бармен: «А, понятно. Тогда за счёт заведения». Тот: «Не, ты не понял. Первая ходка — у тебя. Я проводник».

Смех. Вразнобой, каждый своему. Бородатый хлопнул по колену. Филин хмыкнул. Лещ не улыбнулся, он никогда не смеялся на анекдоты Нунана. Но слушал.

Гром через костёр, не смеялся тоже. Руки на коленях, лицо в свете. Смотрел на пламя.

Кто-то за дальним бревном негромко сказал:

— А что, если они просто остановились?

Нунан обернулся. Парень с гитарой. Шапка сдвинута на затылок, пальцы на струнах.

— Кто — они?

— Те, кто это сделал. — Кивнул вокруг. — Зону. Если они просто остановились. Как на пикнике. Поели, побросали мусор и уехали. А мы — муравьи. Разбираем, что осталось.

Угли потрескивали. Бородатый отпил из кружки.

— Муравьи, — повторил Нунан. — Неплохо.

— Бред, — сказал бородатый. — При чём тут пикник.

Парень пожал плечами и вернулся к гитаре.

Костыль постучал тростью по земле.

— Был один, — сказал он. — Стервятник.

Несколько голов повернулось.

— Водил новичков. За долю. Проводник — не проводник. Шёл впереди, дорогу показывал. Новички за ним, как утята. — Помолчал. — Только дорога через аномальное поле. Стервятник знал проходы. Новички — нет. Один оступился — и всё. Стервятник собирал хабар и шёл с другими.

— И что? — спросил бородатый.

— Ходил года два. Потом в него бросили болт. Не в аномалию. В него. Железный, тяжёлый, в висок. Тот, кто бросил, сказал: «Проверял проход». — Отпил из кружки. — Суд присяжных. Единогласно.

Никто не засмеялся.

— У Агропрома лужа есть, — сказал бородатый. Тише, другим голосом. — Прозрачная, как вода. Наступишь — растворит сапог. Потом стопу. Один парень зашёл по щиколотку — вытащили, а ступни нет. Кость белая, чистая. Как обглоданная.

— Ведьмин студень, — сказал кто-то.

— Кто так назвал?

Молчание.

— Не знаю. Кто-то назвал. Прилипло.

Костыль кивнул.

— А на Свалке, — сказал он тише, — один ходит. Каждый вечер. К мёртвому костровищу. Садится. Сидит час. Уходит.

— Зомби? — спросил бородатый.

— Зомби. В свитере с ромбами. Синие когда-то были. Домашняя вещь. Уютная.

— Брешет.

Костыль пожал плечами.

Нунан докурил. Бычок в костёр, шипение, искра. Ночь за кругом света, чёрная, плотная. Далёкий вой, высокий. Псевдособака. Или ветер в трубах. Или ни то, ни другое.

Маленькая фигура появилась на краю, бесшумно, как тень. Камуфляж на два размера больше, лица не видно. Остановилась. Посмотрела на четвёрку. Кивнула. Ушла в темноту.

— Кто? — спросил Филин.

— Капля, — сказал бородатый. — Проводник. Знает проходы, которых нет ни на какой карте. Вас, видать, знает.

— Женщина?

— Ну. И что.

Филин не ответил.

Костёр оседал. Кто-то подбросил сосновый обломок, затрещал, выстрелил искрами. Люди устраивались. Бородатый лёг на бок, подсунул рюкзак под голову. Парень с гитарой убрал её в чехол, осторожно, двумя руками, как ребёнка. Одиночка в выцветшей куртке, молчавший весь вечер, возился с рюкзаком у крайнего бревна. Контейнер жестяной, поцарапанный, сунул глубже, застегнул.

Гром встал. Молча, одним движением, без опоры на руки. Пошёл за брёвна, в темноту.

Проводил взглядом. Проверить периметр.

Минута. Две. Пять.

Нунан поднялся.

— Я сейчас, — сказал Филину.

За бревном — тьма. Фонарь ударил лучом по земле, по кустам, по чёрному остову, бывшая будка, бывший металл. Тропа уходила вниз, к ручью. Ботинки скользили по мокрой глине.

Звук. Не голос — треск, сухой, резкий, как хлыст. И запах — озон, густой, обжигающий ноздри.

Нунан побежал.

Фонарь выхватил Грома. Лежал на спине, ноги подогнуты. Левая рука вывернута, пальцы скрюченные. Правая прижата к плечу. От куртки тянуло горелым: ткань, раскалённый металл. Автомат в стороне, ремень лопнул. Волосы стояли дыбом. Все вертикально, как наэлектризованные.

Воздух вокруг потрескивал. Сухой, мелкий треск, как масло на сковороде. У Нунана зашевелились волоски на предплечьях. Покалывание, лёгкое, щекотное, от запястий до локтей.

Электра. Цепная. Гром задел край.

— Гром.

— Рука, — сказал Гром. Голос ровный, глухой. — Не чувствую руку.

Шаги за спиной, быстрые, лёгкие. Лещ. Рядом Филин, тяжелее, сбивчивее.

Лещ оценил. Секунда.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Потрескивание правее, ближе. Воздух над камнем дрожал. Голубоватое свечение, слабое, пульсирующее.

— Заряжается, — сказал Лещ. — Ещё ударит. Тащи его.

Нунан и Филин с двух сторон. Схватили за куртку, за ремень. Потащили, быстро, не разбирая дороги. Ботинки Грома чертили по глине. Бегом — на одном выдохе, пока воздух за спиной ещё потрескивал, а не бил.

За спиной — треск. Громче. Вспышка бело-голубая, на долю секунды. Удар в камень, от камня — в ржавую трубу. Труба звякнула и загудела. Искры посыпались.

Оттащили на пять метров. Шесть. Семь. У Нунана покалывание схлынуло, руки отпустило, и он выпрямился, упёрся ладонями в колени, постоял так, пока земля под ногами перестала казаться мягкой.

Гром сел. Левой рукой стянул куртку с правого плеча. Ожог красный, мокрый, с белыми краями. От ключицы до середины бицепса. Футболка оплавилась, прикипела к коже.

— Нормально? — спросил Филин.

— Рука онемела. Пальцы двигаются. — Гром показал правой — сжал кулак, разжал. Медленно, но двигались. — Нормально.

Филин сел рядом. Достал аптечку. Бинт, антисептик. Руки быстрые, привычные. Залил ожог. Гром дёрнулся, один раз, коротко. Промолчал.

Нунан стоял, и колени подрагивали, и он смотрел на свои руки: пальцы мелко тряслись, и он ждал, пока перестанут, а они не переставали. Волосы на предплечьях всё ещё торчали. Во рту привкус металла.

— Раньше тут не было, — сказал Лещ. Блокнот — когда достал, Нунан не заметил. Карандашом — быстро, коротко — черкнул что-то. Убрал.

— Выброс три дня назад, — сказал Нунан. — Сместилось.

Вернулись к костру. Ботинки чавкали по глине. Филин рядом с Громом, в полшага. Гром не отстранялся.

У огня тише. Гитара молчала, парень спал. Угли красные, жар низкий. Половина людей уже лежала.

Филин сел. Потёр ладони. Посмотрел на Грома, на Лёща, на Нунана.

— Утром перевяжу, — сказал он тихо. — Мазь ещё есть.

Никто не ответил.

Нунан лёг. Рюкзак под головой, автомат под рукой, ботинки носками к выходу.. Над головой небо. Затянутое, глухое. Серая муть, подсвеченная снизу угольным красным.

Колени ныли привычно, тупо, как перед дождём. Суставы. Три года в Зоне. Ерунда. Завтра пройдёт. Или не пройдёт, и это тоже ерунда.

Закрыл глаза. Далёкий вой. Треск угля. Чьё-то дыхание.

Уснул.

* * *

Запах: зола и сырость, холодное железо.

Нунан открыл глаза. Небо серое, низкое, рваное. Костёр догорел. Угли тлели красным, белый пепел по краям.

Люди поднимались. Кашель, звяканье котелков. Бородатый сидел на бревне, завязывал ботинки. Парень с гитарой скатывал спальник.

У крайнего бревна стояли двое. Один на корточках.

Подошёл.

Одиночка в выцветшей куртке — тот, что возился с рюкзаком вечером — лежал в спальнике. Лицо серое. Глаза закрыты. Рука вытянута, пальцы скрюченные. Рюкзак под головой.

Тот, что на корточках, расстегнул рюкзак мёртвого. Достал контейнер, жестяной, дешёвый, с царапинами. Открыл. Вспышка. Бело-голубой кластер, потрескивает, искрит.

— Фонила всю ночь, — сказал он. — Контейнер — дерьмо. Пропускал.

Нунан посмотрел на мёртвого. Молодой, лет двадцать пять. Руки без перчаток. Ногти чистые.

— Знал кто-нибудь?

— Нет.

Бородатый подошёл. Постоял. Снял шапку, надел обратно.

Ветер потянул с востока, холодный, сырой, с привкусом железа.

Патроны разделили. Тушёнку, две банки, по кругу. Нож с деревянной ручкой забрал бородатый. Автомат — потёртый, но рабочий — кто-то из дальних. Зажигалку не взял никто. Контейнер со вспышкой Лещ осмотрел, повертел. Поставил. Взял другой, пузырь в свинцовом футляре, плотном. Убрал в рюкзак.

Филин стоял рядом. Смотрел на вспышку в жестяном контейнере. На рюкзак. Секунда. Взгляд на Лёща, который убирал пузырь. Обратно на рюкзак.

Отвернулся.

Лещ протянул ему долю, банку тушёнки и запасной магазин. Филин взял. Убрал, застегнул молнию, подтянул лямки.

Мёртвого накрыли курткой. Лицо, чтобы не смотрело в небо. ПДА сняли, экран треснувший, последняя запись не открылась. Положили у бревна. Может, заберёт кто-нибудь. Может, нет.

Нунан поднял рюкзак. Лямки легли на плечи сами. Вес правильный.

Уходили по одному: бородатый на восток, парень с гитарой за ним. Костыль захромал на юг, трость стучала по камням.

Шило свернул брезент, сунул протезом в мешок. Оглядел место: пустое кострище, примятая трава, рюкзак у бревна. Положил сосновый обломок на угли. Не для мёртвого. Для того, кто придёт следующим.

— Удачной охоты, сталкер, — сказал он. Не оборачиваясь, никому конкретно. Ритуал.

Четвёрка пошла на север. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же, что три года назад. Гром нёс правую руку осторожно, не размахивал. Бинт белел под курткой.

На гребне холма Нунан обернулся. На горизонте, у кромки леса, тёмные фигуры. Пять, шесть. Двигались рысцой, низко, вдоль опушки. Стая. Далеко, с километр, может, больше. Шли в другую сторону.

Постоял. Отвернулся.

То поле у Кордона. Ровное, тихое. Первый раз прошли пешком, посередине, как по тротуару. Через месяц там нашли три «карусели». Между ними тропинка шириной в два шага. Та самая, по которой ходили.

Лещ бросал гайку каждые четыре шага. Подсумок — бросок — наблюдение — шаг. Автоматика.

Нунан шёл и думал о черве. Прозрачная палочка, ртутная нитка, сто пятьдесят тысяч долларов. Байка. Наверняка байка. Костыль выдавал по штуке за вечер, половина придумана, вторая переврана.

Сто пятьдесят тысяч.

Щурился. Небо давило. Серое, тяжёлое. Пахло мокрой землёй и ржавчиной. Впереди Дикая территория, три часа до укрытия.

* * *

Ночь. Где-то капало, мерно, монотонно, в темноте за стеной.

Привал: бывший гараж, крыша провалена, стены держались. Костёр маленький, закрытый. Четверо.

Филин спал на боку, рюкзак под головой. Гром на спине, руки на груди, дышал тихо. Нунан лежал у стены, закрыв глаза.

Не спал.

Шорох. Тихий, сухой. Карандаш по бумаге.

Приоткрыл глаза.

Лещ сидел у стены напротив. Фонарик — маленький, тусклый — зажат между коленями. Блокнот открыт. Карандаш двигался быстро, мелко. Лицо в жёлтом свете, сосредоточенное, спокойное.

Цифры. Или координаты. Отсюда не разобрать.

Нунан смотрел. Карандаш шуршал, не останавливаясь.

Лещ перевернул страницу.

Нунан закрыл глаза. Повернулся к стене.

Уснул.