Безликая (джен)

Глава 9

В которой принцесса солнца встречает рассвет, не желающий наступать.

-

Принцесса Селестия обожала свое солнце. Она обожала все, что с ним связано: первый луч, касающийся шпилей Кантерлота, золотистую дымку над полями Понивилля, тепло, согревающее спящих пони, и тот особенный момент, когда тьма отступает и мир наполняется светом.

Тысячу лет она поднимала солнце. Тысячу лет она смотрела, как ее подданные просыпаются, радуются, трудятся, любят, мечтают. Тысячу лет она была для них матерью, защитницей, символом надежды.

И за эту тысячу лет она ни разу не позволила себе усомниться.

Ни разу.

До сей ночи.

Селестия сидела на троне в пустом тронном зале. За окнами медленно догорал закат — последние лучи окрашивали облака в багровые тона. Луна вот-вот должна была взойти, но Селестия не торопилась уступать место сестре.

Она смотрела на гору писем, которую принесли гвардейцы. Письма были от пони. От тех, кого мучили кошмары. От тех, кто видел во снах ЕЕ — страшную, безликую, карающую.

— Я ли это? — прошептала Селестия, касаясь копытом стопки бумаг. — Неужели они меня такой видят?

Она вспомнила, сколько раз за день пони произносили ее имя всуе. Сколько раз ругались на солнце, на жару, на ранние рассветы. Сколько раз желали ей "чтоб грива свалялась" и "чтоб круп придавил".

Она никогда не обижалась. Понимала — с кем ни бывает, сгоряча, в сердцах. Но теперь, глядя на эти письма, она впервые задумалась: а вдруг они правы? Вдруг она действительно такая? Вдруг за тысячу лет из доброй правительницы выросло что-то темное, страшное, безликое?

— Глупости, — сказала Селестия вслух. — Я просто устала. Надо поспать.

Она встала, прошла в свои покои, легла в постель и закрыла глаза.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Селестия открыла глаза.

Она стояла посреди пустыни. Бескрайней, желтой, выжженной. Солнце висело прямо над головой — огромное, раскаленное, неподвижное. Оно не двигалось. Оно просто висело в зените и жгло.

— Где я? — спросила Селестия вслух.

Никто не ответил.

Она пошла вперед. Песок обжигал копыта, воздух дрожал от жары, но она шла. Потому что где-то вдалеке маячил трон. Ее трон. Белый, мраморный, с солнцем Эквестрии на спинке.

Она подошла ближе и увидела, что трон стоит посреди пустыни, а к нему ведет бесконечная очередь пони. Тысячи, миллионы пони тянулись через пески, и каждый нес какой-то дар.

— Ваше Величество! — кричали они издалека. — Спасибо вам! Спасибо за солнце! Спасибо за свет! Спасибо за жизнь!

Селестия улыбнулась, подняла копыто, чтобы благословить их, и вдруг заметила: от нее падает тень. Длинная, черная, страшная тень протянулась через пустыню и накрыла первых пони в очереди.

Те пони, на кого упала тень, замерли. Потом начали сереть, каменеть, рассыпаться пеплом.

— Нет! — закричала Селестия, отшатываясь. — Я не хотела! Я не специально!

Она убрала копыто, но тень не исчезла. Тень росла, ширилась, накрывала все новые и новые ряды пони. Те падали замертво, превращались в пыль, которую ветер разносил по пустыне.

— Остановитесь! — кричала Селестия пони, бегущим к ней. — Не подходите! Я опасна!

Но пони не слышали. Они продолжали идти, улыбаться, благодарить, и каждый новый шаг приближал их к смерти под ее тенью.

— Хватит! — заорала Селестия. — Хватит!

Она рванула прочь от трона, побежала по пескам, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Но куда бы она ни бежала, тень следовала за ней. Она была везде.

— Это не я, — шептала Селестия, забиваясь в какую-то расщелину. — Это не я. Я добрая. Я хорошая. Я люблю своих подданных.

— Любишь? — раздался голос откуда-то сверху.

Селестия подняла голову.

Над расщелиной стояла ОНА. Точная копия Селестии, но какая-то неправильная. Глаза пустые, черные, грива тусклая, корона съехала набекрень. И вся она словно состояла из теней и пепла.

— Кто ты? — спросила Селестия.

— Я — ты, — ответила тень. — Я та, кого ты боишься. Я та, кого видят во снах те, кто тебя проклинает. Я та, кто наказывает за ругань в твой адрес. Я — твоя тень, Селестия. Тысячу лет ты светила так ярко, что забыла: от света всегда есть тень.

— Я не такая, — возразила Селестия. — Я никогда никого не наказывала. Я прощала. Я понимала. Я...

— Ты была доброй, — перебила тень. — Слишком доброй. Настолько доброй, что вся злость, все проклятия, вся боль, которые пони выплескивали на тебя, никуда не делись. Они копились. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Значит, это ты пугаешь пони? — догадалась Селестия. — Это ты являешься к ним во снах?

— Я, — кивнула тень. — Я делаю то, что ты никогда не позволяла себе делать. Я наказываю. Я караю. Я показываю им, каково это — получить по заслугам.

— Прекрати, — попросила Сестия. — Они не виноваты. Они просто устают, злятся, срываются. Они не желают мне зла на самом деле.

— А мне все равно, чего они желают, — усмехнулась тень. — Я слышу слова. Слова имеют силу. Каждое "чтоб тебя" — это кирпичик в мою стену. Каждое "проклятая принцесса" — это капля в мое море. Я расту. И однажды я вырасту настолько, что перестану быть только сном.

Селестия похолодела.

— Ты хочешь... выйти в реальность?

— А почему бы и нет? — тень пожала крыльями. — Ты правила тысячу лет. Дай и мне порулить. Я буду справедливой. Кто ругается — получит по морде. Кто не чтит принцессу — познает гнев. Настоящий гнев, а не твое сюсюканье.

— Ты не посмеешь, — сказала Селестия, вставая. — Я остановлю тебя.

— Остановишь? — рассмеялась тень. — Милая, я — это ты. Чтобы остановить меня, тебе придется остановить себя. А это невозможно.

Селестия вышла из расщелины. Пустыня исчезла. Вместо нее был тронный зал. Огромный, пустой, с одним-единственным троном посередине.

Трон рос.

Он поднимался все выше и выше, уходя в бесконечность. Селестия, сама не зная как, оказалась на нем. Сидела, смотрела вниз, а там, далеко-далеко, копошились крошечные точки — ее подданные.

— Видишь? — шепнула тень, сидящая на подлокотнике. — Ты всегда была выше них. Всегда. Просто раньше ты спускалась вниз, играла в добрую мамочку. Но теперь... теперь ты останешься здесь. Навсегда.

Трон продолжал расти. Пони внизу становились все мельче, превращались в точки, в пылинки, в ничто.

— Я не хочу, — прошептала Селестия. — Я не хочу быть выше всех. Я хочу быть с ними.

— Поздно, — усмехнулась тень. — Ты сама выбрала этот путь, когда решила править. Правитель всегда один. Всегда. Чем выше трон, тем меньше тех, кто может до тебя дотянуться. И тем больше тех, кто проклинает тебя в сердцах.

Селестия закрыла глаза. Когда она открыла их, тронного зала не было. Был только бескрайний космос, звезды, и она, парящая в пустоте.

А вокруг нее, кружась в медленном хороводе, проплывали лица. Лица пони, которых она знала. Твайлайт, ее любимая ученица. Пинки, вечно смеющаяся. Радуга, дерзкая и гордая. Флаттершай, добрая до невозможности. Эпплджек, честная и простая. Рарити, прекрасная и капризная.

Они смотрели на нее и молчали.

— Простите меня, — прошептала Селестия. — Простите, если я была недостаточно хороша. Если я слишком редко спускалась к вам. Если мое солнце жгло слишком сильно. Если мой свет слепил глаза.

Лица молчали. Они таяли, растворялись в космосе, и последней исчезла Твайлайт — с грустной улыбкой и незаданным вопросом в глазах.

— НЕТ! — закричала Селестия. — НЕ УХОДИТЕ! НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ОДНУ!

— Ты всегда была одна, — раздался голос откуда-то из темноты. — Просто раньше у тебя была иллюзия, что это не так.

Селестия заплакала. Она плакала впервые за тысячу лет — горько, безутешно, по-настоящему. Слезы падали в пустоту и превращались в маленькие солнышки, которые тут же гасли.

— Я не хочу быть одна, — всхлипывала она. — Я хочу быть с ними. Хочу видеть их улыбки, слышать их смех, чувствовать их тепло. Я хочу быть просто Селестией, а не символом, не иконой, не недосягаемой принцессой.

— Поздно, — повторила тень. — Поздно плакать. Поздно просить. Ты сама построила этот трон. Ты сама вознесла себя так высоко. Теперь живи с этим.

Селестия зажмурилась, сжалась в комок и провалилась в бесконечную, ледяную, абсолютную пустоту.

* * *

— Селестия! Селя, проснись!

Кто-то тряс ее за плечи. Кто-то родной, теплый, пахнущий ночью и звездами.

Селестия открыла глаза.

Над ней склонилась Луна. Встревоженная, растрепанная, с мокрыми от слез глазами.

— Сестренка, — выдохнула Луна. — Ты кричала во сне. Я думала, никогда не добужусь.

Селестия моргнула. Огляделась. Это была ее спальня. Родная, уютная, с мягкими подушками и теплым одеялом. За окном сияла луна — настоящая, поднятая заботливой младшей сестрой.

— Луна, — прошептала Селестия. — Ты здесь.

— Я здесь, — кивнула Луна. — Где ж мне еще быть, когда моя сестра орет так, что в Кантерлоте стекла дрожат?

Селестия порывисто обняла ее. Прижала к себе, зарылась мордой в гриву, пахнущую ночным ветром.

— Тише-тише, — растерялась Луна. — Ты чего? Кошмар приснился?

— Да, — всхлипнула Селестия. — Страшный кошмар. Мне снилось, что я одна. Совсем одна. И что все, кого я люблю, исчезли.

— Ну, я здесь, — Луна погладила сестру по гриве. — И Твайлайт здесь. И все остальные. Никуда мы не делись. Мы всегда будем рядом. Дура ты старая.

Селестия фыркнула сквозь слезы.

— Кто старая дура?

— Ты, — улыбнулась Луна. — Тысяча лет — это не шутка. Пора бы уже научиться не паниковать из-за снов.

— Это был не просто сон, — покачала головой Селестия. — Это было предупреждение.

— О чем?

— О том, что я слишком высоко забралась. Что я забываю спускаться к ним. К пони. Что они видят во мне не правительницу, а... карающую силу.

Луна помолчала. Потом тихо сказала:

— Не переживай. Раз это кошмары, я попытаюсь с ними разобраться. А ты... ты просто будь собой. Спускайся к пони почаще. Разговаривай. Смейся. Пей чай с тортиками. Они любят тебя не за то, что ты солнце поднимаешь. А за то, что ты есть.

Селестия посмотрела на сестру. Маленькую, упрямую, вечно сующую нос не в свои дела, но такую родную.

— Спасибо, Луна, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Луна смущенно отвернулась.

— Ладно, спи давай. Завтра тяжелый день. Надо будет с этим кошмаром разбираться.

— А сегодня?

— А сегодня я посижу рядом. Посмотрю, чтобы тебе ничего плохого не снилось.

Селестия улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

Засыпая, она слышала, как Луна тихонько напевает колыбельную — ту самую, которую она пела Луне в детстве, когда еще не знали, что такое долг, трон и тысяча лет одиночества.

И впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Только теплый свет, тихое пение и родное дыхание рядом.

-

Утром Селестия проснулась с легким сердцем и привычно подняла солнце над страной своих маленьких пони. Посмотрела на Луну, улыбнулась и тихонько, чтобы не разбудить, прошептала в потолок:

— Спасибо тебе, моя тень. За то, что напомнила, кто я есть на самом деле. Я постараюсь быть лучше.

Где-то в глубине сознания, на самой границе слышимости, раздался тихий, почти ласковый смешок. Или это просто скрипнула половица?

Селестия не стала выяснять. Выйдя на балкон, она вдохнула свежий утренний воздух.

День начинался.

========== Реаль: Письма и Луна ==========

Глава 10

В которой принцесса ночи пытается не утонуть в бумагах и узнаёт о странных кошмарах.

-

Принцесса Луна не любила просыпаться днём. Не то чтобы она ненавидела это занятие — скорее питала к нему устойчивую, хорошо аргументированную и подкреплённую тысячелетним опытом неприязнь.

Солнце, наглое светило старшей сестры, которую она, Луна, лично баюкала всю прошлую ночь! — это светило лезло во все щели. Щекотало веки. Забиралось под одеяло. Шептало на ухо: «Встава-а-ай, мир уже просну-у-улся-я-я! Ты спишь, а мир уже живёт! Ты спишь, а пони уже бегают! Ты спишь, а твоя смена ещё не скоро!»

Луна перевернулась на другой бок, накрыла голову подушкой и попыталась вспомнить, какой сегодня день.

День был, кажется, яблочный. Или облачный. Или, может быть, просто вторник? Луна давно перестала ориентироваться в солнечных днях — они все были на одно лицо. Её время начиналось с закатом, а до заката можно было позволить себе роскошь ничего не знать.

Луна зарылась в подушку поглубже. Потом ещё глубже. Потом накрылась вторым одеялом и попыталась убедить себя, что она — не принцесса, а маленький ночной зверёк, которому положено спать до самого заката, и никакие силы вселенной не заставят его открыть глаза раньше времени.

Силы вселенной, впрочем, имели на сей счёт иное мнение.

— Ваше Лунное Величество! — донеслось из-за двери. Голос был гвардейский, встревоженный и, кажется, говорящий слегка запыхался. — Ваше Лунное Величество, просыпайтесь! Там это… там такое!

Луна приоткрыла один глаз. Посмотрела на дверь с выражением глубочайшего скептицизма, на которое только способна принцесса, которую разбудили на шесть часов раньше положенного срока.

— Что там? — спросила она в подушку. Голос прозвучал глухо и невнятно, но гвардеец за дверью, видимо, обладал сверхъестественной способностью расшифровывать сонное бормотание.

— Письма, Ваше Величество! Очень много писем!

Луна вздохнула. Села на кровати, свесив копыта и щурясь от солнца, луч которого тут же радостно мазнул её по носу. Провела копытом по гриве — та стояла дыбом, как у взбесившегося одуванчика.

— Заходите уже, раз пришли, — разрешила она, пытаясь придать гриве приличный вид и понимая, что без магичной щетки это безнадёжно.

Дверь распахнулась. В спальню ввалились два солнечных гварда в сверкающих доспехах. Луна поморщилась — она любила гвардейцев, но терпеть не могла их доспехи, которые в солнечном свете сверкали так, что глаза выедало. Особенно когда эти глаза только что открылись и ещё не адаптировались к реальности.

— Докладывайте, — приказала Луна, на всякий случай прикрыв веки. — Только без лишнего пафоса. Я ещё не пила кофе.

— Ваше Лунное Величество, — начал первый гвард, вытягиваясь по струнке так, что доспехи жалобно скрипнули, — огромное количество писем лично для Вас. Почта Кантерлота завалена мешками. Говорят, такого не было со времён великой переписи пони триста лет назад.

— Мешки? — переспросила Луна, пытаясь осознать масштаб. — Мешки с письмами?

— Мешки, — подтвердил второй гвард, и в его голосе послышались нотки благоговейного ужаса. — Очень много мешков.

В этот момент в дверях показался третий гвард. Он был запряжён в средних размеров тележку, гружёную несколькими объёмистыми мешками с письмами. Морда гварда было потная, доспехи немного съехали набок, из-под шлема торчали растрёпанные пряди, а дышал он так, будто только что пробежал марафон. С тележкой. В гору.

— Это… это только первая партия, — выдохнул он, сгружая тележку на пол. — Там ещё… во дворе… две такие же…

Луна уставилась на мешки. Потом на гвардов. Потом снова на мешки.

— Это что же, за один день столько писем Нам? — спросила она, телекинезом подтаскивая ближайший мешок и заглядывая внутрь.

— Это за одно лишь утро, Ваше Лунное Величество, — уточнил первый гвард, и в его голосе появилась гордость пони, выполнившего сложное задание и выжившего в процессе.

— За одно лишь утро… — эхом повторила Луна.

Она магией вытащила первое попавшееся письмо. Конверт был мятый, явно спешно запечатанный, с каплями воска, растёкшимися неровными лужицами. Луна надорвала край, вытащила листок, пробежала глазами.

«Ваше Лунное Величество! Прошу помощи! Третью ночь подряд мне снится, что за мной гонится принцесса Селестия, только у неё нет лица, и она хочет меня раздавить! Просыпаюсь в холодном поту, вся простыня мокрая, муж ворчит. Что делать? С уважением, Лэмэн Пиил, кондитер из Понивилля. P.S. Если нужна будет сдоба — обращайтесь, я лучшая в округе».

Луна отложила письмо. Взяла следующее.

«Ваше Лунное Величество! Моей жене снятся кошмары про принцессу Селестию! Она кричит по ночам, будит детей, соседи жалуются! Я, конечно, путешественник во времени и видел всякое, но такое — впервые! Помогите! Доктор Хувс, в прошлом путешественник, сейчас — просто уставший муж и отец».

Третье письмо:

«Луна, спаси! Я больше так не могу! Мне снится, что я стою на сцене, а вместо зрителей — солнца! И каждое солнце — это лицо Селестии! Они смотрят и молчат! Тысячи солнц! Тысячи лиц! Они не хлопают, не смеются, просто смотрят! Я забыл слова! Я забыл, как двигаться! Я забыл, зачем вообще вышел на сцену! Чиз Сэндвич, профессиональный вечеринщик (временно не у дел, потому что боюсь засыпать)».

Луна отложила и это письмо. Посмотрела на мешок. Потом на два других мешка, стоящих в углу. Потом на третьего гварда, который наконец отдышался и теперь сидел, прислонясь к стене, и с ужасом косился на груду корреспонденции.

— Кошмары, — прошептала Луна, вставая. — Всем снятся кошмары. И во всех кошмарах — Селестия.

Она прошлась по комнате, задумчиво жуя угол конверта. Гвардейцы переглянулись, но молчали — знали, что в такие моменты принцессу лучше не трогать.

— Сколько всего писем? — спросила Луна, останавливаясь у окна и глядя на солнечный Кантерлот внизу.

— По предварительным подсчётам, около тысячи двухсот, — доложил первый гвард. — Но почта продолжает поступать. Пегасы-курьеры с крыльев валятся, земнопони падают, почтальоны требуют надбавку за вредность.

— Тысяча двести писем, — повторила Луна. — За одно утро. С жалобами на кошмары про Селестию.

Она повернулась к гвардейцам. В её глазах больше не было сонной мути — только холодный, расчётливый свет.

— Это не случайность. Это система. Кто-то или что-то атакует сны моих подданных. Причём атакует точечно, выборочно, используя образ моей сестры как пугало.

— Прикажете поднять тревогу? — встрепенулся второй гвард. — Собрать совет? Вызвать принцессу Селестию?

— Прикажу вам пить кофе и не паниковать, — отрезала Луна. — Селестию не беспокоить. Она и так каждый день солнце поднимает, ей чужие кошмары ни к чему. Разберусь сама.

Она подошла к третьему гварду, который всё ещё сидел у стены, и протянула ему копыто.

— Вставай, герой. Тележку свою забери, во дворе ещё две такие же. И спасибо за службу.

Гвард схватился за копыто, с трудом поднялся, поклонился и поплёлся к выходу, волоча за собой опустевшую тележку. Первые двое козырнули и вышли следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Луна осталась одна среди мешков с письмами.

Она постояла минуту, собираясь с мыслями, потом достала из подпространственного кармана в нагруднике переговорный кристалл и коснулась нужной грани. Кристалл отозвался мягким синим свечением.

— Луйники, ко мне. Есть работа для вас.

Грани кристалла полыхнули ярче, выпуская несколько искр, и через мгновение перед Луной материализовались три кобылицы. Они были неотличимы от неё самой — те же тёмно-синие тела, те же звёздные гривы, те же изумрудно-бирюзовые глаза. Только вели они себя немного иначе — более расслабленно, более… по-свойски.

— Слушаем, мать, — сказала та, что стояла ближе всех, чуть более бойкая, чем остальные.

Луна протянула ей список дел, который с прошлого вечера лежал на прикроватном столике.

— Вот мероприятия на сегодня. Изучите, разберитесь, кому какое по силам, и вперёд. Как обычно, ожидаю наилучшего выполнения.

Луйники окружили список, зашептались, соприкасаясь рогами — их фирменный способ быстрого обмена информацией, придуманный ещё когда Луна только осваивала магию Зеркального озера. Через минуту список полетел обратно на стол, а кобылицы, шагнувшие в тени, разбежались каждая к назначенной цели. Одна — на совещание с министрами, другая — на открытие новой школы, третья — на приём иностранных делегаций.

Луна удовлетворённо улыбнулась.

— С загадкой «Зеркального озера» я возилась не напрасно, — пробормотала она.

И снова коснулась кристалла.

— Лунар Эклипс, на связи.

— Слушаю, Мать Ночи, — отозвался из кристалла мягкий, чуть мурлыкающий голос.

— Среди наших мышастиков найдутся два десятка любителей вдумчиво почитать?

— Найдутся, — после короткой паузы ответила Лунар. — Сколько нужно?

— Двадцать хватит. Пусть берут мешки в моих покоях и разбирают письма. Мне нужна статистика: кому снятся кошмары, какие именно, есть ли общие детали, повторяющиеся образы, время начала. Всё, как обычно, но максимально подробно.

— Будет сделано. — В голосе Лунар послышалось любопытство. — А что за письма, если не секрет?

— Пока секрет, — вздохнула Луна. — Сама ещё не разобралась. Как разберусь — расскажу.

— Ждём с нетерпением.

Лунар отключилась. Кристалл погас.

Луна вздохнула и направилась в ванную — приводить себя в порядок. День обещал быть долгим. А ей ещё надо было принять душ, успеть поесть, выпить кофе, и морально подготовиться к тому, что она увидит в этих письмах.

-

Через час с небольшим Луна сидела в своём рабочем кабинете. Она была чиста, причёсана, и допивала уже четвёртую чашку кофе. Перед ней на огромном столе громоздились стопки писем, рассортированные по цвету конвертов, по размеру, по степени помятости и по ещё десятку параметров, которые мышастики считали важными.

Маленькие серые пони с острыми ушками и блестящими глазками суетились вокруг, раскладывая письма по стопкам, выписывая цифры на больших листах бумаги и тихо перешёптывались между собой. Их движения были быстрыми и точными — результат многовековой селекции и тренировки.

Главная, по имени Грей Бэкки — её можно было узнать по золотистым округлым очкам на носу и особо деловому виду — подошла к Луне, неся в зубах длинный свиток.

— Ваше Лунное Величество, — произнесла она, аккуратно положив свиток на стол и поправляя очки копытом. — Предварительные данные готовы.

— Читай, — разрешила Луна, отставляя чашку.

Грей Бэкки развернула свиток, откашлялась и начала:

— Общее количество обработанных писем на данный момент — тысяча сто девяносто три. Из них с жалобами на кошмары — тысяча сто девяносто три.

— То есть все? — уточнила Луна.

— Все, Ваше Величество. Ни одного письма с другой тематикой. Только кошмары.

Луна кивнула. Она уже ожидала этого.

— Далее, — продолжила Грей Бэкки, — мы выделили повторяющиеся паттерны. Совпадение структуры снов — девяносто восемь целых семь десятых процента.

— Это практически поголовно, — заметила Луна.

— Именно так, Ваше Величество. Типичная структура выглядит следующим образом: сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке. Затем появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией. Сновидец произносит вслух во сне проклятие в адрес принцессы Селестии…

— И? — подбодрила Луна, хотя уже догадывалась.

— И сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА, — Грей Бэкки ткнула копытцем в соответствующую графу. — Так её называют в письмах. «Безликая», «Пустая», «Та, у которой нет лица».

— Опиши, — потребовала Луна.

— По описаниям — высокая, белая, похожа на принцессу Селестию. Носит корону. Но вместо лица — пустота. Абсолютная, чёрная, засасывающая пустота. Говорит… — Грей Бэкки замялась, — говорит она голосами самих сновидцев. Теми самыми проклятиями, которые они только что произнесли.

— То есть она возвращает им их же слова? — уточнила Луна.

— Именно так. Причём наказывает строго по профилю. Финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными причёсками, метеорологов — вечным авралом, кондитеров — испорченными тортами…

— А кондитеров за что? — удивилась Луна.

— Одна из пони, Лэмэн Пиил, ругалась на солнце, из-за которого у неё в кондитерской растаял крем, — пояснила Грей Бэкки. — Ей приснилось, что все её торты покрылись плесенью, а крем превратился в кислоту.

— Жестоко, — поморщилась Луна.

— Но эффективно, — заметила бэтпони. — Судя по постскриптумам, пони после таких снов дают зарок больше никогда не ругаться на принцессу Селестию. Некоторые даже клянутся каждое утро благодарить солнце за то, что оно есть.

— Проклятия, — задумчиво произнесла Луна. — Пони ругаются на Селестию, и тут же появляется эта… безликая. Как будто она питается их словами.

— Или как будто слова её создают, — предположила Грей Бэкки.

Луна посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.

— Я стараюсь, Ваше Лунное Величество, — смутилась бэтпони.

Луна задумчиво постучала копытом по столу.

— Значит, есть некая сущность, которая живёт в снах, питается проклятиями в адрес моей сестры и возвращает их пони в виде персонализированных кошмаров. И сущность эта растёт, копит силу, становится всё более… оформленной.

— Именно так, Ваше Величество.

— И она не просто пугает, — продолжала Луна, размышляя вслух. — Она анализирует. Подбирает наказание под профессию. Под уязвимость. Под самый страшный страх. Это не слепая ярость. Это… это интеллект. Пусть и рождённый из тьмы.

Грей Бэкки почтительно молчала, давая принцессе время на размышления.

Луна встала, прошлась по кабинету. Бэтпони расступались перед ней, продолжая сортировать письма.

— Мне нужно увидеть это самой, — наконец сказала Луна. — Войти в сны. Найти эту Безликую. Поговорить с ней.

— Это опасно, Ваше Величество, — осторожно заметила Грей Бэкки. — Мы не знаем, на что она способна. Если она питается негативными эмоциями, ваше появление может…

— Может спровоцировать её на агрессию, — закончила Луна. — Я понимаю. Но я — Принцесса Ночи. Я — та, кто следит за снами сотни лет. Я — та, кто сама была кошмаром. Если кто и может справиться с этой сущностью, то только я.

Она подошла к окну. За ним сиял жаркий полдень. В синеве безоблачного небе сновали пегасы.

— Приготовьте мне сводку по самым ярким случаям, — приказала Луна, не оборачиваясь. — Я возьму их за основу. И проследите, чтобы меня никто не беспокоил. Я ухожу глубоко. Очень глубоко.

— Слушаюсь, Ваше Лунное Величество, — Грей Бэкки поклонилась и бесшумно исчезла вместе с остальными мышастиками, унося с собой бумаги и недопитые чашки.

Луна осталась одна. Телепортировавшись в спальню, аликорн немного задержалась, создавая несколько мощных ментальных преград, должных защитить от вмешательств во снах и яви.

Предстояла тяжелая, трудная работа, и за оставшиеся несколько часов до заката необходимо было выспаться.

-

В спальне, на прикроватном столике, осталась лежать нетронутой стопка писем. Самое верхнее было от Фенси Пентса. Он подробно описывал, как гонялся за монеткой по крышам, как монетка уменьшалась в размере, как он настиг её у беломраморной колонны и как чуть не погиб под «великим солнценосным крупом» принцессы Селестии.

Внизу, мелким, почти бисерным почерком, было приписано:

«P.S. С тех пор я даже мысленно не позволяю себе ничего плохого про принцессу Селестию. Но спать всё равно страшно. Помогите, Ваше Лунное Величество. Я, конечно, богат, но покой — это то, что не купишь ни за какие биты. А если и купишь — то не по такой цене».

Луна прочитает это письмо потом. Когда вернётся.

Если вернётся.

Но об этом она сейчас не думала. Она спала.