Узник двух сердец (гет)

Гарри ушёл на рассвете.

Сириус слышал, как хлопнула входная дверь — достаточно громко, чтобы разбудить того, кто спал. Он сидел в гостиной, в кресле, которое за последние дни стало почти его постелью — так часто он засыпал здесь, и смотрел на серый квадрат окна. Утро было пасмурным, дождь моросил, не переставая, и капли стекали по стеклу, как слёзы по лицу.

Гарри ушёл не попрощавшись, и Сириус догадывался, что он вернётся ближе к вечеру. А может быть, и через день… Что-то изменилось в этом доме, и запах перемен висел в воздухе, как запах после грозы.

Казалось, Гарри не мог усидеть на месте. Он согласился на интервью для «Ежедневного пророка» — то самое, от которого отмахивался последние полгода, ссылаясь на усталость и желание побыть в тишине. Потом ещё одно, затем приглашение от министерства — «встреча с героями войны», — и он согласился, даже не поморщившись. Сириус тогда удивился: Гарри всегда ненавидел официальные мероприятия, ненавидел, когда на него смотрели, как на экспонат, а теперь сам искал повода уйти из дома.

Теперь он понимал, почему.

Между Гарри и Гермионой что-то произошло, что-то, чего Сириус не знал в деталях, но о чём догадывался. В тот вечер, когда свет погас и гроза бушевала за окнами, когда он сам вломился в ванную, не постучав, а потом послал Гарри помогать ей — что-то случилось после. Он слышал шаги в коридоре, как хлопнула дверь и тишину, которая была опаснее любого крика, потому что в ней таилась недосказанность.

И теперь Гарри уходил из дома каждое утро, а Гермиона не выходила из своей комнаты, чем его изрядно беспокоила.

Сириус поднялся с кресла. Тело затекло от неудобной позы, но он не обратил внимания. Прошёл на кухню, поставил чайник. Его взгляд то и дело возвращался к лестнице, к тому повороту коридора наверху, где находилась её дверь. Она не выходила, казалось, целую вечность — хотя прошло всего два дня. Еды в комнате не было, только вода — он знал это, потому что проверял, ночью приоткрывая дверь, и видя, что ничего в комнате не изменилось. Эти странные и, возможно, не подобающие жесты он оправдывал беспокойством, но это мало облегчало его совесть, что была не на своём месте с тех пор, как он вломился к ней в ванную. И всё же… её вид в тот момент никак не шел из памяти.

Чайник засвистел, он сделал чай, потом подумал — и потянулся за хлебом. Тосты, масло, джем — она любила клубничный, он помнил. Положил всё на поднос, который нашёлся в шкафу, — старый, блэковский, с выцветшим фамильным гербом. Кикимер, наверное, пришёл бы в ужас от такого святотатства — использовать фамильное серебро для завтрака магглорождённой, — но Кикимер сидел в своём чулане и не высовывался, а если бы и стал брюзжать, то Сириус бы его тут же осадил.

Он поднялся по лестнице и негромко постучал:

— Гермиона?

Пауза, а потом — её голос, тихий, но узнаваемый:

— Входи, Сириус.

Он толкнул дверь.

Она лежала в постели, откинувшись на подушки. Волосы были собраны в небрежный пучок, лицо бледное, под глазами — тени. Лодыжка всё ещё была обмотана бинтом, хотя опухоль уже спала. На тумбочке рядом с кроватью лежала книга — закрытая, — а на подоконнике, в неярком свете прибавившимся сквозь толщу серого тумана, мягко светился стеклянный шар Вспоминателя.

Она посмотрела на поднос в его руках, и что-то в её взгляде дрогнуло.

— Ты принёс завтрак? — спросила она тихо.

— Ты не спускалась два дня, — ответил он просто. — Решил, что, может быть, ты голодна.

Он поставил поднос на тумбочку, подвинул к кровати кресло — то самое, старое, с протёртой обивкой, — и сел. Она взяла тост — откусила, прожевала. Молчание повисшее между ними было наполненным неловкостью и напоминало игру — кто первый задаст вопрос, тот и будет вести беседу.

— Что у вас произошло? — спросил он наконец, не в силах выносить эту гробовую тишину.

Она замерла, тост застыл в руке на полпути ко рту. Гермиона не спрашивала, что он имеет в виду, не притворялась, что не понимает — за это он был ей благодарен, потому что ему казалось, он не в состоянии сейчас вытягивать из неё слова какими-то ухищрениями. Она просто медленно опустила руку и посмотрела на него — глаза в глаза. Серые напротив карих.

— Я не могу тебе врать, — сказала она. — Не знаю почему, просто не могу…

Он не ответил, ожидая, когда она продолжит.

И она рассказала: сбивчиво, с паузами, комкая слова, как Гарри помог ей дойти до лестницы, взял на руки, остановился у двери и посмотрел на неё — так, как не смотрел никогда раньше. Она поняла, что сейчас произойдёт, и замерла, потому что не знала, что делать, и в тот момент он наклонился, а она трусливо и предательски отвернулась.

— Его губы скользнули по моей щеке, — прошептала она, глядя в пустоту перед собой. — Я думала, что смогу… что если я просто позволю ему, это всё исправит, но я не смогла. Я отвернулась… И он ушёл, сказал «спокойной ночи» и ушёл, а я осталась сидеть на полу и не знала, что делать.

Сириус молчал, он слушал её голос — тихий, ломкий, — и ему становилось трудно дышать. Он знал Гарри, знал, каково ему сейчас, и знал, что чувство, которое толкнуло его на этот поцелуй, было выстраданным долгими годами ожидания — и от этого становилось ещё больнее. Потому что тем, кто стоял между ними и вносил в их жизнь такую неразбериху был он сам…

— Ясно, — сказал он наконец, и голос прозвучал глухо. — Теперь понятно, зачем ему эти интервью — парень просто сбегает из дома.

Гермиона замерла. Чашка с чаем дрогнула в её руке.

— Мне теперь придётся переехать? — сказала она тихо, то ли вопрос, то ли утверждение.

Он поднял глаза.

— С чего ты взяла?

— Потому что я сделала ему больно, — она говорила, глядя в стену, будто не могла смотреть на него. — Потому что он не может находиться со мной в одном доме. Я… я разрушила всё. Он был моим лучшим другом, а я…

— Никто тебя не прогоняет, — перебил он.

Она замолчала, её пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Ему нужно время, прийти в себя, переварить, Гермиона. Он вернётся и тогда… — Сириус осёкся. Что он скажет дальше? «Всё будет как раньше»? Нет, не будет, он знал это и она знала тоже. — Всё наладится, — закончил он, и сам не поверил своим словам — так наивно и глупо это звучало, но ему хотелось её успокоить.

Она покачала головой.

— Я не знаю, как смотреть ему теперь в глаза. Я столько лет знала, что он… чувствует что-то ко мне и молчала, думала, что это пройдёт. А теперь, когда он попытался, — я отвернулась. Как я теперь смогу быть с ним в одной комнате?

Сириус смотрел на неё, не зная, что сказать — слова застряли в горле. Он знал этот страх, сам жил с ним каждую минуту — страх зайти слишком далеко, страх посмотреть Гарри в глаза и увидеть в них то, что нельзя будет исправить. Он тоже стоял на этом краю и не понимал, как смотреть в глаза человеку, перед которым виноват.

Но он всё равно был здесь.

В этой комнате у её кровати с подносом в руках и сердцем, которое колотилось слишком громко и которое у него не было сил унять.

Он не знал, что ей сказать, поэтому просто промолчал, а потом его взгляд упал на подоконник — туда, где мягко светилась стеклянная сфера: в ней кружились золотые искры, медленно, завораживающе, как падающие звёзды.

— Это Вспоминатель? — спросил он, переводя тему.

Она проследила за его взглядом.

— Да, Рон подарил тогда, на презентации… — вспоминая о Роне она не казалась расстроенной, будто это уже её не беспокоило.

Сириус поднялся, взял шар в руки — стекло было тёплым, будто живым — он покрутил его в пальцах, не зная, чего ожидать. И вдруг искры внутри закружились быстрее, завертелись в золотую спираль, и на поверхности шара возникла картина — такая яркая, что Сириус замер:

маленькая девочка лет трёх-четырёх сидела на руках у женщины, у неё были тёмные пушистые волосы — такие же непослушные, как сейчас у Гермионы, — и она смеялась, заливисто, беззаботно, откидывая голову назад. Женщина — её мать, очевидно, — улыбалась и трепала девочку по голове, а потом наклонилась и поцеловала в лоб. Солнечный свет заливал их обеих, и в этом свете они казались золотыми — мать и дочь, связанные чем-то, что невозможно разорвать.

Картина погасла так же внезапно, как и появилась.

Сириус поднял глаза на Гермиону, она смотрела на него — и на её лице была та же грусть, которую он чувствовал внутри себя: грусть человека, который тоже потерял всё.

— Это твоя мама? — спросил он, хотя ответ напрашивался сам — слишком уж она была похожа на свою мать. Гермиона кивнула.

— Я так по ним скучаю, — прошептала она. — Я думала, что справлюсь с этим сама, и я справлялась, пока мы гнались за кристражами, когда не было времени думать ни о чём другом, но сейчас… иногда это накрывает так, что нечем дышать, и я будто тону, а никто вокруг не видит и не может мне помочь…

Сириус смотрел на неё, борясь с желанием возразить и сказать ей обо всём, что он замечает и чувствует, но он сдержался, переводя взгляд на Вспоминатель. Девочка со смешными пушистыми волосами и её мать, что целовала её в лоб, — это было так просто, так чисто и оттого так болезненно… Боль была ему знакомой, он знал, каково это — хранить то, чего больше нет. Счастливые воспоминания, которые становятся источником не радости, а тоски, что медленно раскладывает душу от раздирающего желания вернуться в прошлое и нежелания принимать настоящее.

— Эти вещицы станут их бестселлером, — сказал он, возвращая шар на подоконник.

Она слабо улыбнулась.

— Это точно, люди будут хранить в них самое дорогое…

Он кивнул, но в голове пронеслась мысль, которую он не произнёс вслух. «И многим они разобьют сердца, потому что даже самые счастливые воспоминания могут стать теми, что приносят боль, если ты знаешь, что это больше никогда не повторится. Особенно если ты сам всё разрушил».

— Гермиона, — сказал он. — Ты не должна прятаться в этой комнате и не должна уезжать. Мы разберёмся со всем, и с Гарри тоже — я поговорю с ним… — он сказал это с решимостью, что прозвучала почти как злость, желая отогнать скорбные мысли и развеять эту унылую атмосферу, которую он так не любил в этом доме, потому что рос в ней.

Она посмотрела на него блестящими от слёз глазами, и в этом взгляде было что-то похожее на надежду или благодарность, будто он сказал именно то, что ей нужно было услышать, — даже если сам он в это не верит.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул, поднялся с кресла и пошёл к двери, остановившись у порога и бросив через плечо:

— Я буду внизу, если что-то понадобится — просто позови.

И вышел, прежде чем она успела ответить.

* * *

Она спустилась ближе к полудню.

Сириус услышал её шаги — неровные, с прихрамыванием, — и отложил газету, которую лениво листал. Она появилась в дверях гостиной: бледная, с тенями под глазами, одетая в простое платье и кардиган, с волосами, собранными в низкий хвост. Лодыжка всё ещё была перебинтована, и она опиралась на стену, будто не доверяя собственной ноге.

— Сириус, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но решительно. — Ты не мог бы пойти со мной кое-куда?

Он поднялся с кресла.

— Куда?

— К дому моих родителей, — она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была странная смесь страха и упрямства. — Я не могу идти одна… — она запнулась. — Мне нужен кто-то, кто пойдёт со мной.

Не нужно было объяснять, он понял всё итак. Она просила его — именно его, — и от этого внутри что-то сжалось от осознания, насколько это важно и насколько она ему доверяет.

— Ты уверена? — спросил он. — С твоей ногой сейчас…

— Я не могу больше сидеть в комнате, — перебила она. — И я не могу больше прятаться. Я просто хочу посмотреть на дом хотя бы издалека. Пожалуйста…

«Сколько же в ней упрямства и силы» — подумал Блэк, не без одобрения отмечая, что в этом они с ней похожи. Видя этот внезапно зажегшийся огонь в её глазах, он понял, что отговаривать её нет смысла.

Он кивнул, не споря, взял с вешалки её лёгкий плащ — погода была всё ещё пасмурной, — и подал ей.

— Тогда идём, — и взял её аккуратно за руку.

Они трансгрессировали на окраину пригорода — туда, где тихие улочки были обсажены старыми дубами, а в палисадниках цвели запоздалые майские розы. Дождь кончился, но воздух ещё был влажным, тяжёлым, пахнущим мокрой землёй и травой. Гермиона на секунду замерла, оглядываясь, будто впитывая в себя каждую деталь, каждый звук. Где-то пела птица. Где-то лаяла собака. Всё было точно таким же, как она помнила.

Они пошли медленно — она всё ещё хромала, и он подстроился под её шаг, оставаясь рядом и аккуратно придерживая её под руку. Она не произнесла ни слова, просто упрямо шла, и её лицо было напряжённым, как у человека, который готовится к чему-то неизбежному. Они свернули за угол — и дом показался в конце улицы.

Дом Грейнджеров.

Маленький, двухэтажный, с белыми ставнями и живой изгородью. На подъездной дорожке стояла машина — старенький «форд», который её отец чинил каждые выходные, вечно перепачканный машинным маслом. В саду, вдоль дорожки, росли розовые кусты — мамина гордость. Сейчас, в конце мая, они только набирали цвет, и несколько бутонов уже раскрылись, бледно-розовые, почти прозрачные в сером дневном свете.

Гермиона остановилась, отпустив его руку. Она смотрела на дом, и дыхание её стало неровным, сбивчивым. Сириус стоял рядом, не произнося ни слова, он знал, что сейчас они будут лишними.

— Он выглядит таким же, как я помню, — проговорила Гермиона, зябко обняв себя за плечи. — Будто ничего не изменилось… наверное они сейчас у родственников, тогда я навязала им мысль уехать из города…

А потом входная дверь открылась.

На крыльцо вышла женщина — невысокая, с тёмными волосами, убранными в пучок, в домашнем халате и тапочках. Она наклонилась, подняла с коврика газету, выпрямилась — и на секунду замерла, глядя куда-то вдаль, будто почувствовала что-то, будто кто-то смотрел на неё.

Гермиона рванулась вперёд.

Она сделала шаг — один, всего один, — и Сириус поймал её за плечи. Она дёрнулась, попыталась высвободиться, и с её губ сорвалось:

— Мама… — отчаянный, сдавленный шёпот, но в нём было столько боли, что у него сжалось сердце.

Женщина на крыльце нахмурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в конец улицы, где они стояли, — и, не заметив ничего, вызвавшего у неё такое волнение, скрылась за дверью.

Гермиона обмякла в его руках, ноги подкосились, и он подхватил её, не давая упасть.

— Она смотрела прямо на нас, но она меня совсем не помнит, — прошептала она. — Я стёрла им память, я сделала это, чтобы спасти их, и теперь… я так жалею, что я это сделала…

— Тише, — сказал он, и его голос прозвучал глухо.

Она не сопротивлялась, когда он притянул её к себе, — наоборот, уткнулась лицом в его грудь и замерла. Её плечи дрожали, но она не плакала — просто стояла, спрятав лицо, вцепившись пальцами в его плащ, а он держал её, одной рукой обхватив за плечи, другой — придерживая за затылок, и чувствовал, как часто, прерывисто она дышит. Ему хотелось сказать что-то — «мне жаль» или «я понимаю», — но он знал, что эти слова ничего не изменят, поэтому просто держал её в своих руках и ждал, когда ей станет легче.

Через минуту — или, может быть, десять, — она подняла голову. Глаза были красными.

— Я хочу, чтобы это всё выгорело внутри, — сказала она. — Я столько лет держала это в себе, и сейчас, когда я их вижу… я не могу просто уйти, но я должна — это так невыносимо… — она замолчала, закусив губу, чтобы не сорваться.

— Ты не можешь к ним подойти, — сказал он тихо. — Ты знаешь это. Они тебя не вспомнят, и это только сделает больнее.

Она кивнула, тяжело сглотнув.

— Давай просто… пройдёмся, — попросила она. — Тут недалеко есть парк. Я часто ходила туда с ними. Можно мы пойдём туда?

Он кивнул — как он мог ей отказать? Да если бы она попросила пойти с ней пешком хоть до самого Хогвартса — он бы пошел, потому что этого просила она.

Они шли медленно, и каждый шаг отдавался в её памяти эхом: вот здесь она когда-то упала с велосипеда, а мама дула на ссадину; здесь был книжный магазин, куда они ходили каждую субботу, — теперь там аптека; а вот здесь, у этого дуба, они с папой запускали воздушного змея…

Она вдруг остановилась.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я только сейчас поняла… Когда мы с Гарри и Роном перемещались во время поисков крестражей, я всегда выбирала места, которые знала: лес Дин, побережье, окраины маленьких городов… Я думала, что выбираю их, потому что они безопасны — не магические, не привлекают внимания, но теперь я понимаю… — она замолчала, глядя на старый дуб. — Это были места, где мы бывали с родителями. Я, сама того не осознавая, возвращалась туда, где когда-то была счастлива, цеплялась за эти воспоминания, хотя знала, что они ушли навсегда…

Сириус ничего не ответил, просто стоял рядом, выслушивая её монолог, и его молчание было самым красноречивым ответом.

Парк встретил их тишиной. Качели, пустые в будний день. Старый дуб, под которым стояла скамейка — та самая, где они сидели втроём, ели мороженое и смотрели на уток в пруду — воспоминание было таким живым, что у неё перехватило дыхание. Гермиона опустилась на скамейку, вытянула больную ногу, Сириус сел рядом.

И тогда она заговорила.

Сначала — отрывисто, будто пробуя слова на вкус — о том, как мама учила её читать — по книгам, которые доставала с верхней полки, и ей казалось, что это какие-то особые книги. О том, как папа построил для неё скворечник, и она каждое утро бежала проверять, не поселился ли там кто-нибудь. О том, как они втроём сидели за столом, пили какао и смеялись над глупыми шутками, и ей казалось, что так будет всегда.

А потом — о том, как она стёрла им память, как стояла с палочкой в руке и смотрела на родителей, которые не понимали, что происходит, а их глаза становились пустыми. Как она сказала им, что им нужно поехать к родственникам в Австралию, и что у них нет дочери…

— Я не могла иначе, — прошептала она. — Но иногда я думаю: а что, если бы я не сделала этого? Что, если бы они погибли? Я бы себе этого никогда не простила. Но то, что я сделала… — голос сорвался. — Я потеряла их, понимаешь? Я сама их потеряла, и теперь я смотрю на их дом, вижу маму на крыльце — и не могу к ней подойти, потому что я для неё никто. Если бы я еще могла стереть это всё и для себя, чтобы так не мучиться…

И тогда она заплакала, но не так, как плачут от боли или обиды — горько, навзрыд, не сдерживаясь. Плакала обо всём сразу: о родителях, которых потеряла, о Гарри, которому сделала больно, о себе, запутавшейся и уставшей. Сириус сидел рядом, и его сердце разрывалось от того, что он ничем не может помочь. Он просто обнял её — так крепко, как мог себе позволить, чтобы она чувствовала, что не одна, — и она прижалась к нему, как ребёнок, который наконец-то нашёл кого-то, с кем можно не притворяться сильной.

— Ты не никто, — сказал он. — Ты их дочь и спасла им жизнь. И даже если они никогда этого не узнают — это не отменяет того, кем ты для них была.

Она всхлипнула.

— Я так по ним скучаю, Сириус…

— Я знаю, — сказал он. — Знаю…

Он гладил её по голове, по волосам, которые выбились из хвоста и рассыпались по плечам, и чувствовал, как она дрожит. Ветер качал ветви старого дуба, и тени скользили по земле, как воспоминания, которые невозможно удержать. Где-то вдалеке залаяла собака. Утки в пруду крякали, выпрашивая хлеб. Мир жил своей жизнью — спокойной, обыденной, — и только на старой скамейке под дубом двое людей застыли в объятиях, пытаясь пережить бурю, что бушевала у них внутри.

Она плакала долго. Он не считал минуты, просто держал её, чувствуя, как вздрагивают её плечи, как мокнет ткань его рубашки, как её пальцы то сжимаются, то разжимаются на его предплечье. И с каждым её всхлипом что-то внутри него самого — старая, затвердевшая корка, которую он носил в себе годами, — становилась тоньше...

Когда слёзы наконец стихли, она не отстранилась — просто замерла, прижавшись щекой к его груди, и дышала — медленно, глубоко, будто после долгого бега.

— Спасибо, — прошептала она. — Что пошёл со мной.

— Куда бы ты ни пошла, — сказал он тихо, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить, — я... я пойду с тобой.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза — долгим, странным взглядом, в котором читалась благодарность и страх одновременно, но когда она снова опустила голову ему на грудь — он понял: что бы ни случилось дальше, этот момент останется с ним навсегда.

Они сидели на скамейке, пока не начал накрапывать мелкий, майский, почти невесомый дождь. Сириус помог ей подняться, накинул ей на плечи плащ, который так и держал в руках. Обратно они шли молча, казалось слова уже теперь не нужны.

Их итак было сказано очень много.