Амритов след (джен)

Тедди проснулся затемно. Тихонько сполз с кровати, стараясь никого не разбудить. Дом на Гриммо, 12 спал.

Бабушка Уолли рассказывала, что в восемнадцатом веке он был лишь городской резиденцией, но в с развитием Лондона, главная ветвь рода Блэк начала оставаться в ней все чаще и чаще, пока не приросла к тесным коридорам и по-уютно скрипучей тишине старого дома.

Многие считали его жутким, пыльным и заброшенным, на что Тедди лишь недоумевал. Дом на Гриммо, 12 был куда лучше дома в Плимуте, избыточно-яркого, переполненного сверхпушистыми вещами, словно в нем обитали тысячи низзлов — Блэк-хаус был строг, но внимателен к своим хозяевам. Бабушка Уолли шутила, что даже Поттер научилась быть настоящим Блэком, раз дом ее принял, в отличии от многих других истинных Блэков.

Под «другими» бабушка Уолли подразумевала бабушку Меду и Цисси, дядю Драко — Тедди любил их всех, но прекрасно понимал, что невозможно заставить их любить дом на Гриммо, 12, бабушку Уолли, окутанную слухами — все, что любил сам Тедди. Он умел разделять себя на части. Этому его давным-давно научила мама.

У нее были сложные отношения с обществом, со школьными друзьями, с коллегами по работе — лишь дома позволяла себе расслабиться, стянуть с лица опротивевшие очки, из-за которых почти ослепла, неприлично развалиться на диване и без конца спорить со старым домовиком Кричером, утверждающим, что у него отбирают предписанную старыми порядками работу.

Мама Тедди выросла среди магглов, и полностью избавиться от старых привычек не могла. Дома волшебная палочка часто забывалась, еда резалась руками, грохотала стиральная машина — Кричер отвоевал-таки для себя мытье полов, стен и окон. И хотя брюзжал похлеще чем бабушка Уолли на чужаков, все равно улыбался хозяйке из чуждого ему рода.

А по вечерам, всегда ближе к ночи, когда все дела были сделаны, семья проводила время на кухне, куда Тедди заваливался с очередным семейным трактатом о Темных искусствах и читал вслух под комментарии полусонной мамы и бессонного портрета. Те вечера были уютные. Тедди даже предположить не мог, что они однажды могут кончиться.

Его пробуждение не прошло незаметно. Кричер оказался прямо посреди комнаты, чуть нахмуренный раней пробудкой. От домовика не скроется ни одно движение в доме. Так что Тедди лишь улыбнулся ему:

— Можно какао?

Кричер кивнул и исчез, чтобы спустя минуты две на столе в комнате Тедди появилась чашка и булочкой с персиковым вареньем в дополнение. Сразу после пробуждения Тедди ничего не мог есть.

Вылезать из-под теплого одеяла не хотелось, но аромат какао сдобренный полчашкой молока и тремя ложками сахара был куда сильнее желания остаться в кровати.

Тедди выпрямился, чуть вздрогнув от июньского холода (а ведь точно, у дяди Драко скоро день рождение!) и подошел к столу, где на него уставились колдографии. Мама, мама Тонкс и папа Люпин. Последних двух Тедди рассматривал особенно тщательно.

Они были его кровными родителями. Ровно двадцать три дня. И эти двадцать три дня Тедди поминал буквально каждый. «Ты, Тедди — сын героев»; «твои родители были великими людьми»; «Тедди, ты должен вырасти таким же, как и они» — хуже всего, когда этим занималась мама. Тедди просто ненавидел ее рассказы об Ордене Феникса, Дамблдоре и всем с этим связанным. У него была мама: живая! Она пела ему колыбельные, учила ходить, читать и писать, сидела с ним, когда болел — но называть ее мамой все равно нельзя! «Ведь кровь-то не родная!»

Тедди схватил две колдографии совсем чужих ему людей и быстро выбежал из комнаты, побежал в гостиную на втором этаже, подстегиваемый лишь яростью и гневом. Там был камин. А у мамы в комнате еще полно колдографий этих людей, ведь те, что были у него лишь копии.

Но тут Тедди остановился. В гостиной кто-то был. Высокий мужчина с льняными волосами сжался в глубоком кресле, прижав колени к груди, неотрывно глядел на тусклое пламя.

— Заходи, раз есть дело.

Тедди лишь чуть вздрогнул от неожиданности, услышав чужой, глухой, беспристрастный, заботливый, всегда чуть-чуть взволнованный голос, который неразбирающимся людям казался медоточивым и вкрадчивым.

— Мистер Гимсон, вы не спали? — Если судить по синякам под глазами.

— Немного.

Тедди было его жаль. Он был Волдемортом, убийцей, преступником, его надо было судить. Именно это Тедди постоянно слышал, что от мамы, что от Рона, который с каждым разом причитал все громче, что Волдеморт умер слишком легко для своих злодеяний. Но услышав и осознав историю, прозвучавшую из уст покойной бабушки Уолли неделю назад, Тедди уже не был так уверен.

Последние дни мистер Гимсон работал не покладая рук: строил планы, связывался с союзниками, объявил о своем возвращении, начинал потихоньку кошмарить резко потерявших почву под ногами светлых волшебников. Он не сделал Тедди ничего дурного, не сказал никому не единого слова презрения, хотя так и не смог подружиться ни с бабушкой Медой, ни с Кричером. Он обучал Тедди старым законам, из раза в раз спокойно повторяя и объясняя непонятные момент, когда любой другой уже бы потерял терпение.

— Кто это? — Конечно же он приметил в руках Тедди колдографии.

— Мои родители: Римус Люпин и Нимфадора Тонкс.

И вместо того, чтобы кричать, как бабушка Меда — тот просто отвернулся.

Тедди выпучил глаза:

— И вы мне ничего не скажете? Я собираюсь сжечь их фотографии! Может быть они — единственные!

Мистер Гимсон лишь лениво осмотрел Тедди с ног до головы:

— Это не мое дело. И, судя по твоим словам, они не единственные. Сжигать еще пару лет будешь. Может и дольше.

Тедди плюхнулся на старый жесткий ковер рядом с креслом, спрятал под него колдографии, сейчас вызывающие лишь стыд.

— Не будешь? — удивленно спросил мистер Гимсон. Тедди замотал головой. — Ну и правильно.

Что-то подобное говорила мама, когда однажды застала Тедди за тем же самым.

Он смущенно пролепетал:

— Я ничего о них не знаю.

— И не узнаешь. Они уже мертвы. Ни к чему убивать их еще раз. Это не очень приятно.

Тедди посмотрел в чужие усталые глаза и произнес:

— Маме всегда было интересно, почему вы пришли в дом Поттеров в ту ночь?

Он теперь не собирался скрывать то, как называл маму, не собирался возвращать колдографии кровных родителей на свой письменный стол, ведь никто не обидеться.

— Хотел позлить Дамблдора. Кто ж знал, что старик работал на Исполнителей.

Тедди выпучил глаза. Такого ответа он не ожидал.

— Жалеете?

— Нет. Хотя бы повеселился.

— Бессовестный, — буркнул Тедди, нахмурив брови.

— Можешь судить меня. Поттер воспитала из тебя не только прекрасного мага, но и меч правосудия.

Тедди удивился. Он слышал, что маму так назвали, но никогда не думал, что это наименование прикрепиться и к нему.

Разговор сам собой затих. Им больше не о чем было разговаривать. Просто глядели друг на друга, наслаждаясь тихим потрескиванием камина.

У мистера Гимсона глаза были заворожительного янтарно-карего цвета, ближе к зрачку уходящего длинными лучами в бледно-жёлтый.

Он проморгался, удивлённо выпучил глаза, взволнованно спросил:

— Что ты делаешь?

Тедди захлопал глазами. Мистер Гимсон же тут же притянул настольное зеркало, вложил его в чужие руки.

Сначала Тедди не понимал на что смотреть, а потом пригляделся. Его глаза оставались миндалевидными, но впали, а привычный синий цвет остался только на самом краю радужки, уступив карему и янтарному.

Мистер Гимсон протяжно вздохнул:

— Что же ты делаешь?

Тедди застыл. Что говорить-то?

Что он с детства слышал о Волдеморте больше, чем о кровном отце? Что Гарриет не интересовал никто из мужчин и среди ее знакомых ходила шутка, что только за Волдеморта она и могла выйти замуж?

Нет, Тедди себя не обманывал. Мистер Гимсон — убийца, преступник, маньяк и мерзавец, каких еще поискать. То, что он натворил, невозможно простить. То, что он так сидит спокойно в гостиной у камина, не правильно. Мистера Гимсона нужно судить, назначить ему наказание, соразмерное его преступлениям. Вот только сам Тедди ни одного из них не видел. Только последствия.

Только то, как Министерство занималось ровно тем же самым, что и Волдеморт, только в отношении к чистокровным, к дядям, тетями, бабушка и дедушка Тедди, как Отдел Исполнителей губил его маму, заставляя носить те ужасные очки, из-за который она теряла зрение, якобы для защиты кого-то там от ее ярко-зеленых глаз, каждый раз после очередной командировки отправляя маму не в Мунго, а просто домой. Тедди научился колдовать маминой палочкой на пять лет раньше Хогвартса, варить костерост и бодроперцовое, перевязывать раны, запоминать сложные непонятные манускрипты из поместья Малфоев наизусть, привык читать вслух — привычка, которую он никак не мог получить, если бы вокруг все было мирно.

Тедди ненавидел Министерство, его порядки, но ничего не мог сделать. Совершенно ничего. А мамы уже здесь не было.

Тедди не отвлекаясь слушал ее редкие рассказы о войне, о Волдеморте. Конечно, многое ужасало Тедди, но в то же время ему казалось, что уж Волдеморт мог бы решить многие проблемы: прижучить Отдел Исполнителей и Министерство, пересмотреть паршивые законы, выгнать мерзких волшебников, утверждающих, что всех, кто не согласен с политикой Министерства, нужно отправлять в Азкабан. Уж Волдеморт-то!..

Тедди тихо пискнул, уставившись на мистера Гимсона. Он был так близко, он был таким теплым — он не обязан здесь находиться, но всё-таки помог, хотя бы попробовал отыскать маму.

Губы Тедди сами прошептали:

— Папа…

Тедди обиделся на Рона не из-за того, что его обвинения звучали пошло, а из-за того, что Тедди хотелось, чтобы те слова были правдой: он многое бы отдал, чтобы стать маме родным сыном. И просто зная факты и свершившуюся историю, Тедли не мог назвать своим отцом кого-то кроме этого человека.

Мистер Гимсон сложил руки на груди, отвернулся, набрал воздуха и выругался одним коротким словом.

У Тедди зазвенело в ушах, словно получил пощёчину. В голове эхом разносилось ругательство, и Тедди ничего не придумал лучше, чем просто уйти. Он вылетел из гостиной, быстро поднялся в свою комнату, рухнул в кровать, завернулся в одеяло и уткнулся носом в подушку. Закрыл глаза и понадеялся, что сон придет к нему быстрее, чем стыд и ненависть заполонят разум.

* * *

Ребенок обескуражил Каспара, ввел в ступор, потом разревелся, разозлился и был таков. Каспар словно в немом кино наблюдал, как хлопнула дверь в гостиную. После осознав, что остался один, захлопал глазами и выругался ещё раз, куда громче.

Каспар специально загрузил Эдварда учебой, ведь до него никто как-то и не подумал, как мальчик будет справляться с вестью о потери родительницы, матери, пускай и приемной. Она ведь пропала, а ребенок — ещё совсем крошечный.

На Поттер ритуал выдал ошибку на оба варианта: и на живую, и на мертвую — где ее искать Каспар даже не представлял. Но на всякий случай посоветовал министру магии следить за рынком черной артефакторики, где среди нелегальных товаров с Новой Гвинеи и Перу встречались переделанные в артефакты кости и сердца волшебников, с вырезанными на ними рунами. Мало кто знал об этом, но Каспар понимал, почему статьи «Пророка» писали о гробокопателях, что так хотели добраться до саркофага Дамблдора — даже один позвонок столь великого и известного мага будет стоит несколько десятков тысяч галлеонов — целое состояние! И Гарриет Поттер под звание чей-то золотой жилы так же прекрасно подходила.

Другое дело, что у нее остался ребенок, о котором по-настоящему некому было заботиться. Вальбурга — всего лишь портрет, запертый на кухне, а Андромеда до сих пор видела в Эдварде неразумного младенца, а не мыслящего, пускай и весьма легкомысленно из-за нехватки жизненного опыта, человека. А ведь этот человек уже приносил «сюрпризы». Как тогда, когда выгнал Рональда Уизли из дома, или как повязал Каспара обетом, чего не смог сделать даже «величайший» Дамблдор, или как сейчас…

Каспар вздохнул. Ему не нужен ребенок, даже если бы у него был собственный, даже такой способный, талантливый и воспитанный, как маленький хозяин Блэк-хауса.

Каспар спустился на кухню. Где вечно недремлющий портрет старой ведьмы тут же пронзил его взглядом:

— Что опять натворил? — Ее презрительный тон был оправдан.

За последние пару дней она выслушала столько идей Каспара, что казалось, успела разочароваться в мире и людях уже посмертно.

— Не я. — Он покачал головой. — Передай своим племянницам, чтобы занялись Эдвардом как следует, а не просто сюсюкались, как с новорождённым.

— Передать… я?

— А что не так?

Карга начала усмехаться:

— Ты — живой, ходишь на своих двоих и боишься что-то сказать девчонкам на два десятка лет младше тебя?

Каспар сложил руки на груди:

— Эдвард назвал меня «папой». У него в голове бардак. — С выразительного лица Вальбурги исчезла всякая ухмылка. Казалось, она даже побледнела, портрет-то бескровный. — Чтобы он там себе не навыдумывал, лучше бы не было. Если бы я победил, ни за что не оставил бы Поттер в живых. Ни при каких обстоятельствах. Даже если бы между нами что-то да было. Пускай развенчивает все свои мечтания. Он живет хорошо, у него все есть — нет только опыта, но это как раз наживное.

— Каспар, я уверяю тебя, никаких подобных разговоров Гарриет не вела ни то, что с ним, даже сама с собой. Конечно, она пару раз припоминала, что некоторые твои решения как Волдеморта были не плохи, но лишь в сердцах. — Вальбурга вздохнула: — Конечно, среди друзей Гарриет ходила шутка, что она не вышла бы замуж ни за кого, кроме тебя, но я могу поручиться своим именем Блэк, это была лишь шутка. Она никогда не думала о тебе, как о мужчине.

Каспар удовлетворённо кивнул. Хоть кто-то понимает всю абсурдность ситуации.

— Тогда я могу рассчитывать, что вы организуетесь женским коллективом и займетесь Эдвардом?

Портрет ответил твердо:

— Да.

— Я понимаю, что он намерен называть Поттер своей матерью и имеет на это право, но ко мне он не имеет никакого отношения. Эдвард не должен думать обо мне, как об отце. Я лишь могу его обучить нескольким ритуалам, но ничего более.

— Конечно. Я понимаю.

— Вы разберётесь? — настойчиво уточнил Каспар.

Наконец-то голос его почившей собеседницы принял те самые стальные нотки, так характерные для жестких решений:

— Да. Не сомневайся.

Вот теперь Каспар мог спокойно вздохнуть. Этот мальчик — не его проблема или обязанность. Просто не его.