Крылья над бездной или Ворона-Царевна (джен)

Я влетела в кабинет защиты от Тёмных Искусств через форточку, которая была приоткрыта ровно настолько, чтобы ворона могла протиснуться. Бесшумно, как тень, я скользнула к верхнему шкафу и устроилась там, за толстым фолиантом с названием "Вурдалаки и где они обитают". Отсюда открывался прекрасный обзор на весь класс, а главное, меня никто не видел.

Квиррелл стоял у доски, нервно перебирая какие-то бумажки. Его фиолетовый тюрбан сидел чуть набекрень, и даже с моего насеста было видно, как он то и дело поправляет его дрожащими руками. В классе сидели слизеринцы и гриффиндорцы, та самая гремучая смесь, которая обычно заканчивалась либо дракой, либо ссорой.

Гарри устроился за средней партой, рядом с Роном, который уже клевал носом. Гермиона, как обычно, сидела с идеально прямой спиной и пером наготове. Невилл вжался в парту, пытаясь стать невидимым. А на слизеринской половине восседали Драко Малфой с видом короля, обозревающего свои владения, и Пэнси Паркинсон, которая то и дело хихикала, глядя на Малфоя.

— И-и-итак, — начал Квиррелл со своим заиканием, — с-с-сегодня мы п-поговорим о призраках, к-которые... э-э-э... которые...

По классу прокатился лёгкий шумок. Призраки — это было почти интересно.

— М-м-мы все знаем, что в Хогвартсе живут п-призраки, — продолжал Квиррелл, нервно оглядываясь. — О-о-они... они безобидны. Ну, п-почти все.

— А бывают опасные? — подал голос Гарри. Он смотрел на профессора с обычным для себя выражением — смесь любопытства и лёгкого подозрения.

Квиррелл вздрогнул. Я заметила, как его взгляд скользнул по Гарри и задержался на долю секунды дольше, чем следовало.

— Д-д-да, — выдохнул Квиррелл. — О-о-очень опасные. Н-н-некоторые призраки — это... это души людей, которые умерли... страшной смертью. Они н-не могут уйти. И они... они злятся.

— А почему они не могут уйти? — спросила Гермиона, строча в тетради.

— П-п-потому что... потому что...

Квиррелл замялся, и в этот момент я почувствовала знакомый холодок. Мара появилась в углу класса, она была едва заметна, но я её видела.

— П-п-потому что они боялись умереть, — выдохнул Квиррелл, и в его голосе вдруг послышалось что-то странное. — О-о-они так сильно боялись смерти, что... что застряли между мирами.

Он замолчал, и в классе повисла тишина. А потом окна начали замерзать. Рукав мантии самого Квиррелла тоже покрылся серебристым инеем.

— Ого! — выдохнул Рон, просыпаясь окончательно. — Смотрите!

Ледяные узоры поползли по стёклам, складываясь в причудливые картины. Я узнала эти силуэты, они напоминали тех самых призраков, которые не нашли покоя. Малфой, который до этого смотрел на происходящее скептически, вдруг выпрямился и прищурился.

— Неплохо, — процедил он. — Конечно, мой отец рассказывал, что настоящие тёмные маги могут вызывать ледяную стену за секунду, но для начала...

Он не успел договорить. На его парте, прямо перед носом, вырос крошечный ледяной цветок. Изумительный, с тонкими прозрачными лепестками, которые переливались в свете свечей.

Малфой дёрнулся назад и чуть не свалился со стула.

— Что за...?!

— Ой, — сказала Пэнси и взвизгнула.

Квиррелл обернулся, увидел цветок, и его лицо вытянулось. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Из его рта вырвалось облачко пара, такое, какое бывает в сильный мороз. Но ученики продолжали думать, что это часть урока.

— Гениально! — воскликнула Гермиона, записывая что-то в тетрадь. — Профессор, это иллюзия или реальное понижение температуры? Как вы это делаете? Это чтобы мы лучше прочувствовали тему?

— Я... я не...

— Наверное, это какое-то древнее заклинание, — задумчиво сказал Симус Финниган, глядя на ледяные узоры на окне. — Очень красиво.

Мара за моей спиной тихо хихикнула. Она явно наслаждалась происходящим.

Квиррелл попытался что-то сказать, но только судорожно затряс головой, и тюрбан на его затылке слегка съехал.

— Профессор, у вас тюрбан съехал! — заметила Пэнси.

"А у вас ус отклеился!" — всплыла в моей голове очередная странная фразочка.

— Тихо! — пискнул Невилл, который вдруг перестал бояться и уставился на окна. — Там... там лица!

И правда, в ледяных узорах проступили очертания человеческих фигур. Они тянули руки, открывали рты в беззвучном крике и медленно таяли, сменяясь новыми.

Квиррелл смотрел на это с ужасом. Его трясло то ли от холода, то ли от страха. Я покосилась на Мару. Она довольно кивала, разглядывая плоды своего творчества.

— А почему они такие страшные? — спросил Гарри, не отрывая взгляда от окон. — Те, кто боится смерти, всегда такими становятся?

— Ч-ч-часто, — выдохнул Квиррелл, и в его голосе послышалась такая горечь, что даже Мара на секунду замерла. — С-с-страх... он... он разъедает душу. И когда ты умираешь, испуганный, т-твоя душа... она остаётся такой. Искривлённой.

— А если не боишься? — спросил Гарри.

Квиррелл посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим.

— Е-е-если не боишься, — сказал он тихо, — ты просто... уходишь. Дальше.

В тюрбане что-то опять дёрнулось. Тьма была явно не в восторге от этой темы.

— Профессор, а покажите ещё! — завопил Рон, которому ледяные картины явно пришлись по душе. — Это круче, чем просто рассказывать!

— Я... я не... — Квиррелл попятился к доске, но Мара не унималась.

На доске, прямо за его спиной, начала проявляться руна. Обычная вертикальная черта, тонкая и ледяная, будто вырезанная морозом на стекле. Она светилась слабым голубоватым светом и пульсировала в такт дыханию Мары.

— Иса, — выдохнула Гермиона, узнав символ. — Древняя руна льда. Первозданного холода и застывания. Профессор, вы хорошо знаете руны?!

Квиррелл обернулся и уставился на доску. Руна висела там, ледяная и нерушимая, и от неё веяло таким холодом, что даже я поёжилась на своём шкафу.

— Я... э-э-э... — промямлил Квиррелл, пятясь.

— Это же символ остановки! — продолжала Гермиона, строча как бешеная. — Застывания, конца движения! Используется в самых разных защитных ритуалах!

Малфой сидел с каменным лицом, но я заметила, как он тоже косится на доску и что-то быстро черкает в тетради.

— Ну, для профессора защиты это, конечно, база, — процедил он. — Мой отец говорил, что настоящий специалист должен знать как минимум три древних языка.

— Твой отец вообще много чего говорит, — буркнул Рон.

— Заткнись, Уизли.

— Сам заткнись, Малфой.

— Тихо! — рявкнул Квиррелл неожиданно громким голосом, и все замолчали.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на учеников. Ледяные узоры на окнах начинали таять, доска постепенно очищалась, руна Иса медленно исчезала, иней на его рукаве таял. Мара удовлетворённо кивнула и растворилась в воздухе.

— У-у-урок окончен, — выдохнул Квиррелл. — Д-д-домашнее задание... э-э-э... написать эссе о призраках. Три фута. О том, почему одни остаются, а другие уходят.

Ученики зашумели, собирая вещи. Гермиона подскочила к столу:

— Профессор, это был лучший урок в моей жизни! Вы настоящий мастер!

— Д-д-да, да, спасибо... — пробормотал Квиррелл, пятясь к двери.

Рон хлопнул Гарри по плечу:

— Слушай, а он ничего так, этот Квиррелл. Я думал, он совсем овощ, а он вон как может — ледяные картины, руны... Круто!

Гарри задумчиво посмотрел на профессора, который уже почти выбежал из класса.

— Странно, — сказал он. — Он сам, кажется, не ожидал того, что произошло.

Я сидела на шкафу и довольно чистила перышки. Мара постаралась на славу. Теперь все ученики уверены, что Квиррелл — гениальный преподаватель, который умеет создавать атмосферу и владеет древними рунами. А сам Квиррелл, судя по тому, как он драпанул из класса, теперь будет бояться собственной тени.

Я бесшумно выскользнула в форточку и полетела в подземелья. Будет что рассказать Снейпу за ужином.

* * *

После уроков Гарри окликнул меня в коридоре с таким видом, будто собирался сообщить мне нечто важное, но не знал, с чего начать. Он топтался около подоконника, на котором я восседала, теребил край мантии, так что я посмотрела на него с лёгким беспокойством.

— Каруна, — сказал он наконец, — хочешь сходить к Хагриду? Он звал меня на чай, а ты... ну, ты же всё равно свободна.

— Кар-р-р, — я взлетела и устроилась у него на плече. — Отпр-р-равляемся!

Рон, который стоял рядом, покосился на меня с подозрением.

— Она точно не настучит Снейпу? А то он нас за самоволку... того.

— Кар-р-р! — возмутилась я. — Кар-р-руна хр-р-ранит секр-р-реты!

— Ладно, — Рон махнул рукой. — Пошли.

Хижина Хагрида стояла на опушке Запретного леса, и к ней вела тропинка, которую протоптал, кажется, сам гигантский лесничий. Уже издалека было видно, как из трубы валит дым, и пахло чем-то съестным и подгоревшим одновременно.

Хагрид открыл дверь ещё до того, как мы постучали. Он был просто огромен, и от него пахло землёй, псиной и чем-то ещё. Чем-то, что заставило меня насторожиться. Запах был глубокий, древний, как земля под старыми могилами. Запах того, кто стоит на границе между мирами, и я его откуда-то знала.

— Гарри! — прогремел он, и я едва удержалась на плече. — С кем это ты? Да, вы заходите, заходите! Я как раз пирог достал!

— Ого! — воскликнул он, заметив меня на плече у Гарри. — А это кто у нас такая? Ворона!

— Кар-р-руна, — представилась я.

— Да она говорящая! — восхитился Хагрид. — Ну надо же! А ну иди сюда, маленькая!

Он протянул огромную ручищу, и я, чуть поколебавшись, перелетела к нему на тёплую с лопату величиной ладонь.

— Красивая какая, — умилялся Хагрид, разглядывая меня своими глазами-бусинками. — Пёрышки блестят, глазки умные. А это что за ниточка на лапке?

Я протянула лапку, демонстрируя волос единорога.

— Волос единорога! Да ты, видать, птица непростая! Может, печенья хочешь?

— И варр-р-енья! — ответила я с энтузиазмом.

Печенье оказалось твёрдым, как камень, но сладким и с какими-то странными вкраплениями, которые хрустели на клюве. Я мужественно клевала (хотя мальчишки разгрызть эти шедевры кулинарного искусства не сумели), пока Хагрид рассказывал детям о зверях в Запретном Лесу.

— Да вы ешьте, ешьте! — спохватился Хагрид и подовинул тарелку с пирогом ближе к ребятам.

Под тарелкой лежала вырезка из какой-то газеты. Я перелетела на стол и заглянула в текст. Крупными буквами было напечатано: "Ограбление в Гринготтсе". Гарри тоже пробежал глазами статью.

— Сейф номер семьсот тринадцать? — переспросил он. — Это же тот, из которого ты, Хагрид забирал...

— Тсс! — Хагрид оглянулся на дверь. — Не сейчас. Потом поговорим.

Я смотрела на вырезку, но думала о другом. Запах, который я учуяла, не уходил. Он витал в хижине, смешиваясь с дымом, с запахом пирога, с чем-то ещё. И в этом запахе было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжималось.

Вскоре Гарри и Рон засобирались. А я решила остаться и прояснить ситуацию.

— Нам пора, — сказал Гарри, поглядывая на часы. — А то профессор Макгонагалл заметит, что нас нет в башне.

— Кар-р-р, — сказала я, провожая Гарри и Рона взглядом. — Задер-р-ржусь у Хагр-р-рида.

Гарри удивился, но спорить не стал, а Хагрид заметно обрадовался. Было видно как он обожает любую живность, а уж такая умная я произвела на него неизгладимое впечатление. Мальчики ушли, а я осталась сидеть на подоконнике и перебрасываться с этим гигантом разными словечками.

Когда стемнело Хагрид тоже засобирался в Замок.

— Надобно покормить Пушка, — объяснил Хагрид, заметив мой внимательный взгляд. — Пушок — это мой пёс. Трёхголовый милый щеночек!

Он говорил, а я смотрела на него и думала о том, что цербер, даже маленький, это не просто собака, это страж, что стоит на границе между мирами.

— Пойдём, — сказал Хагрид, подхватывая мешок с мясом. — Он в замке сейчас, на третьем этаже. Там ему просторно, и никто не мешает.

Мы вышли в ночь, вошли в Замок и оказались в... Запретном коридоре! Тут запах ощущался сильнее. Он тянулся из-под двери на третьем этаже, и в нём было что-то, от чего мои перья начали светиться на кончиках.

— Пушок! — позвал Хагрид, отпирая дверь. — Пушочек, я пришёл!

Из темноты донеслось низкое, горловое рычание, от которого у меня, если честно, перья встали дыбом. Хагрид зажёг факел и питомец Аида (и Хагрида), лежащий в углу, повернулся к нам, то есть, все три его головы повернулись к нам. Шесть глаз, горящих красным, уставились на Хагрида и на меня.

— Хороший мальчик! — Хагрид шагнул вперёд и почесал среднюю голову за ухом. — Это свои, Пушок. Каруна своя.

Одна из голов наклонилась, принюхиваясь. Другая голова зарычала, но как-то неуверенно.

Потом Пушок тихо вздохнул, и все три его головы склонились передо мной, как перед старой знакомой, а его рык сменился довольным урчанием.

— Кар-р-р, — сказала я спокойно, будто здоровалась со старым другом.

— Ну надо же, — выдохнул Хагрид. — Он тебя принял! Я думал, он только меня слушается!

— Цер-р-р-бер-р-р тр-р-рёхглавый, монстр-р-р пр-р-реисподней, — пробормотала я всплывшую в голове цитату.

— Я же говорю, он лапочка! — просиял Хагрид, приняв моё бормотание за восторг.

Лесничий открыл мешок, и Пушок с энтузиазмом занялся мясом. Я сидела на мощном плече Хагрида и смотрела, как Цербер ест, как три головы синхронно опускаются и поднимаются, как хвост бьёт по полу, поднимая пыль. Смотрела и думала, что в школе, где учатся дети, живёт трёхголовый пёс из мира мёртвых, который может сожрать ученика за один присест, и который, кстати, легко засыпает под музыку.

— Хороший пёс, — ворковал над Пушком Хагрид.

"Действительно хороший, — думала тем временем я. — Верный, древний, но это не отменяет того факта, что он был создан для того, чтобы охранять вход в подземное царство, а не для того, чтобы его кормили мясом на третьем этаже школы, полной детей.

* * *

Я влетела в подземелья, как маленькая чёрная молния, пылающая возмущением.

— Кар-р-р! — гаркнула я, усаживаясь прямо на подлокотник кресла, в котором Северус сидел и читал книгу. — Цер-р-р-бер-р-р?

Снейп медленно отложил книгу. Лицо его оставалось непроницаемым, но я чувствовала, что внутри он уже просчитывает, сколько информации мне выдавать.

— Да, — сказал он ровно, и в его голосе послышалось что-то, похожее на усталость. — Но ничего не могу с этим поделать.

— Кар-р-р? — спросила я тише.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на потолок.

— Распоряжение Дамблдора, — произнёс он лаконично, и в его голосе звучала горечь.

— Р-р-распор-р-ряжение? Мер-р-рзкие игр-р-ры! — завопила я.

Снейп посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом и снова уткнулся в книгу, посчитав разговор оконченным. Я тоже не представляла как повлиять на ситуацию, а потому обиженно забилась в самый тёмный угол комнаты, чтобы предаться тому, что только и могла поделать, а именно, размышлениям.

"Цербер — питомец Аида, Пушок — питомец Хагрида, можно ли сказать, что Хагрид в некотором смысле Аид? — думала я, стараясь успокомть себя философскими рассуждениями, — Ну, а что? Он владеет адским псом. Он обитает на краю Запретного леса, то есть на стыке двух различных миров. Он приручает существ, которых все боятся. И он, как и Аид, персонаж, которого недооценивают."

Я покосилась на Снейпа. Он читал с безучастным видом, но я чувствовала, что наш короткий разговор сделал его обычный хронический депрессивный настрой ещё более мрачным и угрюмым. Зря я на него накричала, это может спровоцировать его очередной приступ погружения в Пустоту.

"Хотя нет, — возразила я сама себе, продолжая философствовать. — Хагрид не Аид. Аид правит подземным царством, а Хагрид... Хагрид ничем не правит. Он просто встречает детей на вокзале и перевозит их через озеро в лодках в новый мир, и каждый, кто переплывает с ним это озеро, перестаёт быть просто ребёнком, становится учеником, Волшебником, частью этой странной, опасной и сказочной жизни. Хагрид — это Харон."

В моей маленькой вороньей голове продолжали плыть два потока сознания: я ощущала радость от такой уместной отсылочки к мифологии и одновременно корила себя за несдержанное поведение с Северусом. Оставалось только удивляться как вороньи мозги вообще выдерживают мои ментальные закидоны ("конструкции" — всплыло более подходящее по стилю словечко третим слоем сознания).

— Игр-р-ры р-р-разума! — я пожала плечами и сосредоточилась на мифологическом мыслительном направлении. — А почему нет? Харон не обязательно должен быть страшным стариком с веслом. Может быть, он просто большой, добрый и любит животных. Это же не мешает ему выполнять свою работу.

— Ир-р-ронично!

Мы сидели в одной комнате и молчали каждый о своём. Снейп смотрел в книгу невидящим взглядом, а я думала о том, как исказились мифы в этом странном мире. Харон стал лесничим, Цербера называют лапочкой, а богини смерти как-то неуловимо связаны с вороной, которая возмущается, что детей могут сожрать.