После Битвы. От первого лица (джен)

Пожалуй, это самое странное предложение в жизни, которое я принял. Неожиданно даже для самого себя. Первой мыслью было просто послать подальше, но… Много воды утекло с тех пор, многое уже перегорело… Почему бы и нет, в конце концов?

Все называют его днем битвы за Хогвартс. Мне больше подходит слово «конец». Падение, полное обрушение всей жизни, унижение и позор. Для меня это было самое жестокое столкновение с реальностью, какое только можно вообразить.

Тогда я думал только о том, чтобы выжить. Выжить любой ценой. Кинулся за Поттером в выручай-комнату, чтобы выследить, понять его замысел и попытаться перехватить инициативу… Хотя бы так выскрести помилование себе и родителям, отвоевать маленький шанс выскользнуть, уцелеть… Мою голову наполняла только эта мысль. Выжить. Плевать на чертов замок, на чертова Темного лорда и проклятого Поттера, на всех этих прекраснодушных идиотов, которые бросились сражаться вместе с ним. На всю пустую, пафосную болтовню, которой я был сыт по горло. Я не сумасшедший, не герой, как Поттер, и не собираюсь решать чужие проблемы ценой своей жизни. Я просто хочу выбраться из этого дерьма любой ценой. И чтобы меня просто оставили в покое…

Мы встретились с ним взглядами, потом трепались о чем-то. Про эту идиотскую диадему, за которой он пришел в выручай-комнату… И в одно мгновение все вышло из-под контроля. Несчастный недоумок Крэбб принялся куражиться — решил, наконец, самоутвердиться, нашел время… Непростительные заклятия, а потом в ход пошла совсем темная магия. И через несколько минут я внезапно очутился в огненном море, на крохотном островке. Крэбба поглотил вызванный им же адский огонь. А Гойл вырубился и повис на мне мешком. Я задыхался от жара и ужаса, держал его и при этом еще зачем-то старался сохранять равновесие. Стараясь не упасть. Последние конвульсии обреченного. А полчища пылающих чудовищ подбиралось ко мне все ближе и ближе… Я попытался крикнуть, но получился лишь жалкий, нелепый писк. Честно говоря, для последнего звука в жизни получилось весьма посредственно.

Уже почти сгорая, среди кромешного адского пекла, я вдруг увидел протянутую руку.

Вместо того, чтобы побыстрее убраться подальше из раскаленной печки, в которую стараниями Крэбба превратилась выручай-комната, Поттер упрямо искал нас. Кинулся… Гойла втащил на свою метлу Уизли со своей зазнобой. И едва я нашел, за кого ухватиться, уже через мгновение тот крохотный остров, на котором мы балансировали, поглотили гудящие волны огня.

В том пожаре безвозвратно погиб весь мир, который был мне знаком. Все сгорело дотла. Идеи, привычные представления об иерархии, все, что казалось важным, ценным, оказалось пустой соломой, которая мгновенно обратилась в дым. Все, чему меня учили с пеленок, что я считал правильным, оказалось никчемной болтовней. Мусором. Лежа на полу, задыхаясь от кашля, я даже не был уверен, что сам еще существую. Было даже странное ощущение, что сознание существует отдельно от туловища. И когда меня едва не прикончил какой-то пожиратель, я услышал свой собственный голос как бы со стороны. «Я Драко Малфой, я один из вас…» Потом чей-то сильный удар по физиономии снова вернул меня в реальность, в мое собственное тело. И, вытирая кровь с разбитой губы, я снова уцепился за единственную мысль, которая по-прежнему упрямо билась в голове, как жук в банке: я не хочу умирать вот так.

«Я один из вас…» — ложь, разумеется. Первая пришедшая в голову фраза, выплюнутая в попытке спастись. К тому моменту я уже был никем. Прошлое сгорело вместе с остатками гордости. С тупицей Крэббом. С моей верой в отца и мать. С той диадемой, которую Поттер выхватил из пламени и которая распалась у него в руках. Я был один во вселенной. И даже вселенная теперь рассыпалась у меня на глазах с грохотом и свистом. Ни с одним живым существом в мире у меня больше не было ничего общего.

Ни с кем, кроме…

Да. Только та обожженная, испачканная рука, протянутая посреди адского огня.

Я сам не верю тому, что произнес это вслух. Но если уж вспоминать былое, врать и притворяться ни к чему…

Больше в той заварухе я не участвовал. У меня не было палочки, поэтому самое разумное, что я мог сделать — это найти надежное укрытие. Грохот битвы то и дело перемещался, отдаляясь, становясь глуше. Я забился в угол, прислушивался и просто ждал. Как животные забиваются в щели, пережидая бурю.

Через некоторое время над замком снова загрохотал голос Темного лорда. И все стихло. «Один час…» Все, что я знал про Поттера, свидетельствовало о том, что он выполнит ультиматум. Этот невыносимый кретин всегда был таким. Он сдастся, это очевидно. И что дальше? Перспектива показалась мне настолько чудовищной, что на мгновение я даже пожалел о том, что не сгорел вместе с Крэббом. Надо выбираться. Один час… Я не имел понятия, живы ли родители. У меня не было палочки. Я вообще не знал, что делать. Бежать или остаться. Выйти или продолжать прятаться. Меня будто разбил паралич — я не мог заставить себя даже пошевелиться, даже просто сменить позу или встать на ноги.

Из оцепенения, в котором я потерял счет времени, меня вывел лишь очередной громовой залп — голос Темного лорда, взорвавший черноту ночи. «Гарри Поттер мертв… Убит при попытке к бегству… Сражаться бессмысленно… Пощажу всех, кто преклонит колени…»

Звук его голоса раздирал кожу, как железный крюк. Но я ему не верил. Я больше ни во что не верил. Все вокруг было одной сплошной ложью. Я видел Поттера ежедневно в течение шести лет. И ни разу не видел, чтобы он струсил. И если он и умер, то только потому, что выполнил выдвинутый ему ультиматум, а не потому, что пытался сбежать. Сколько мы смеялись над его нелепым геройством… Все ложь. Как и заверения о пощаде. Как и трёп о строительстве нового мира... Только ложь и ничего больше. Все, что Темный лорд строил до сих пор — это трон для себя и тюрьму для всех остальных. Я слишком долго наблюдал за этим. Слишком долго был слепым щенком. Угодить отцу, заслужить одобрение безумной тетки Беллатрисы, лезть из кожи вон, чтобы выполнить приказ Темного лорда… А в финале — лишь адский огонь. И парализующее одиночество…

Я даже не помню, почему я все-таки встал и пошел вниз, в Большой зал. Наверное так приговоренные идут на казнь. Механически переставляют ноги, приближаясь к эшафоту. Я с удивлением понял, что больше не чувствую страха. Мне вдруг стало все равно, что будет дальше. Мне было плевать, умру я или Темный лорд пощадит меня, как обещал. Все сгорело дотла. А теперь и тот, кто выдернул меня из пламени, мертв. Моя самая последняя правда…

Я спустился и незаметно слился с толпой. Почему-то хотелось своими глазами увидеть… Удостовериться, что хотя бы в этом мне не солгали. Что Поттер и вправду погиб. Но мне не удалось ничего разглядеть — снова началось какое-то движение, потом крики, и тишина ночи снова взорвалась. В этом хаосе невозможно было ничего разобрать, я просто бросился в сторону, чтобы найти укрытие, скрылся среди обломков мебели и мертвых тел. Я лежал под куском скамьи, вжавшись в пол, и слушал свист заклятий. Слышал хохот Беллатрисы и гневный вопль Темного лорда, на глазах которого она погибла. А потом…

Поклонники Поттера вам наверняка красочно опишут свой восторг от его внезапного появления. Я никакого восторга не ощутил. Меня снова парализовало. Я сел, вцепившись в ту деревяшку, за которой прятался. Уставился на него и просто оцепенел.

Новость о смерти Поттера, возвещенная полчаса назад с таким пафосом, тоже оказалась ложью. Как и все остальное, что говорил и обещал Темный Лорд. Едва я взглянул на них, как снова почувствовал собственное живое тело.

Вокруг снова было адское пламя. Я снова балансировал на куске дерева, используя его в качестве щита и опоры. И снова видел лишь испачканные, обожженные руки… Они о чем-то долго говорили — я не помню ни единого слова. И вообще ни о чем не думал. Я просто смотрел на то, как Поттер сжимает в пальцах мою палочку.

Все вокруг было ложью и мусором. И только это было правдой, понимаете? Эта рука.

Один взрыв столкнувшихся заклятий — и все.

Потом началась свалка. Поклонники принялись рвать своего спасителя на части, а на меня через несколько мгновений налетела моя мать. Они с отцом обнимали меня, мать плакала, отец пытался выдавить из себя какие-то слова. Но все это было словно пепел. Далеким отголоском полузабытого сна. Я не мог их узнать. Словно видел их впервые в жизни.

Это странное ощущение длилось долго. Сначала нас взяли под стражу, потом заперли в Малфой-мэнор под арестный надзор. И все то время, что мы там пробыли, я тщетно пытался вспомнить, что значит — быть их сыном. И не мог. Их сын сгорел, его больше не было. А у меня не было вообще ничего, кроме вселенской пустоты, в которой монотонно звенела одна-единственная мысль. Что я все еще жив…

Наваждение кончилось только в суде. Когда шаг за шагом пришлось пройти через все эти унижения, положенные всем выжившим побежденным. Поттер был там, разумеется. Он как главный свидетель давал показания. И о подвалах Малфой-мэнор, и обо всем остальном. Там я впервые услышал, что моя мать была единственной, кто знал, что Гарри жив. И намеренно солгала Волдеморту… Только тогда внутри что-то снова зашевелилось. Что-то похожее на узнавание.

Так в космической пустоте появилась и вторая правда — у меня все-таки была мать.

В конце судебного заседания, когда нас полностью выпотрошили, а потом великодушно оправдали, Гарри подошел ко мне и молча протянул мне палочку. Ту самую, из боярышника, которой он все закончил. Мы встретились взглядами. Я снова посмотрел на его руки. Машинально взял палочку, кивнул… Мне нечего было сказать. Он — победитель, я — побежденный. Он окружен всеобщим почитанием и славой, я — тот, кто избежал смерти и тюрьмы только благодаря его великодушию. Он — Мальчик-Который-Выжил. Я — опозоренный, втоптанный в грязь и сгоревший дотла. О чем нам было говорить?

Что было дальше?

Находиться в Мэнор я не мог. И отца видеть не мог. Мать поняла это без слов, поэтому сразу же, как только мы вышли из зала суда, оформила что-то и через несколько часов мы с ней уже были во Франции… Мы слонялись по Европе почти год. Даже побывали за океаном. Отец все это время был дома, ремонтировал особняк. Проще простого — перекрасить стены, перестелить полы, выбросить испорченные ковры и купить новую мебель. Но чтобы отвоевать, вернуть себе дом по-настоящему, изгнать из него страх, крики жертв, всю эту зловонную грязь и ложь… Одного ремонта недостаточно. И это стало понятно сразу, как только мы вернулись. Я провел в Мэнор около недели и снова удрал. Отец упорно пытался делать вид, что ничего не произошло, и это жалкое притворство было еще хуже предыдущего. Я больше не мог это выносить… Нашел какой-то убогий угол в Косом переулке и жил там пару месяцев, практически н выходя на улицу. Пытался понять, как быть дальше. Кто я вообще — без фамильной гордости и роскоши, без папиных идей и матушкиной опёки. Пару раз едва не потонул в этой пустоте. И тогда снова выяснилось, что по-настоящему опереться я могу лишь на ту правду, которую нащупал в ту ночь. Та рука, протянутая посреди адского пламени… Она снова спасла меня.

Поэтому, как видите, я все еще жив. Давным-давно приобрел новую палочку. В конце концов вернулся в Малфой-Мэнор, женился, и, как положено, произвел на свет законного наследника. В целом, все гораздо лучше, чем могло бы быть. Я больше не верю ни в какую болтовню. Не цепляюсь за мусор. Не чешу прошлое и не заглядываю в будущее. И правда, которую я увидел той ночью, с тех пор всегда у меня перед глазами. Поэтому палочку из боярышника я храню в особом футляре над каминной полкой. Она служит вечным напоминанием о том, какой дорогой ценой далось мне возвращение в реальность. Можно, конечно, убрать с глаз долой, отец время от времени взрывается негодованием, пытается требовать… Но я не позволяю никому к ней и пальцем прикасаться. Даже футляр от пыли протираю только сам… Это ежедневное упражнение для меня мучительно, унизительно и, одновременно, спасительно для моей семьи. Потому, что лишь правда по-настоящему дает жизнь. Не деньги, не идеи, не амбиции. Даже не кровные связи… Впрочем, для отца это по-прежнему лишь мучительное унижение. Он, в отличие от матери, так и не вернулся в реальность из своего царства погибших иллюзий…

Добавлю лишь одно: к двум обретенным тогда истинам со временем добавилась третья. Мой сын Скорпиус. И если кто-то попробует наполнить его жизнь мусором и враньем, клянусь, даже адский огонь ему покажется холодным…

Не ждите от меня иных признаний.

Я и без того сказал гораздо больше, чем позволительно.