Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Увы, но взросление — путь неизбежный, и внутренний ребёнок редко доживает до двадцати. Мой пал бесславной смертью ещё в пятнадцать, а периодические приступы «детства» всего лишь блеклая тень того ребёнка, каким когда-то была я.

Я проводила Ульяну сочувствующим взглядом.

Она понимает.

Цепляется за детство, покуда есть силы, пока можно, пока скучные взрослые не пришли и не начали навязывать ей своё стереотипное мышление… или пока сверстники не показали ей, что они думают по поводу её «неподобающего» поведения.

На носках я развернулась, сделала несколько шагов к двери столовой и коснулась её ручки кончиками пальцев. Тело застыло, щёки вспыхнули. В шутку брошенные слова Ульяны снова обожгли мне нервы.

Я не могу.

Желудок тихо заурчал. Ему явно было мало, но я не могу. Я боюсь войти туда и пересечься взглядом с Шуриком, да и с другими пионерами — они слышали. Ещё бы и не слышали, когда эта мелкая чуть ли не прокричала «жених и невеста — тили-тили тесто».

Ну вот, ещё сильнее краснею и убираю пальцы от дверной ручки.

Нет. Не пойду. Не пойду туда и точка.

Снова разворачиваюсь на носках, скрещиваю руки на груди и шепотом браню себя за нерешительность.

Иду на поводу у своей трусливой натуры — сбегаю всякий раз, как начинает пахнуть жареным. Я не хочу чувствовать в горле жгучий стыд, не хочу трястись от страха и пытаться понять, какого же теперь мнения обо мне Шурик после сказанной Ульяной шутки, в которой шутки было меньше, чем правды.

Чёрт… ай…

Мне в спину упёрлась ручка двери. На саму дверь кто-то слабо давил. Я обернулась и, кажется, побледнела — Шурик. Он выглядывал из образовавшегося проёма и озадаченно смотрел на меня.

— Всё в порядке? — спросил он. Я с трудом сглотнула. — Не слушай ты Ульяну — она над всеми подшучивает.

— Да… да…

Я открыла дверь до конца и мы вернулись обратно за стол. Шурик уже покончил с булочкой и маленькими глотками попивал кефир, а вот от моей булочки осталось больше половины. Откусила кусочек и поняла, что аппетит куда-то улетучился, впрочем, и волнение по поводу произошедшего тоже.

— Ну так что? — я подняла глаза от булочки. Меня явно изучали, как обезьянку в зоопарке. — Вступишь в мой кружок?

— Кружок?

— Кибернетики. Кружок кибернетики, — пионер быстро пошарил по карманам в поисках чего-то, но, не найдя это, тихо чертыхнулся. — Ольга Дмитриевна завтра после завтрака отправит тебя с обходным по кружкам и клубам.

Обходной лист? Этакая грамота о том, что я самый что ни на есть настоящий пионер и имею полное право на четырёхразовое питание с проживанием?

— А ты в кибернетике, получается, главный? — пионер кивнул, но как-то неуверенно. — Главный, но всё же есть кто-то повыше?

— Сергей Валерьевич — куратор кружка кибернетики. Правда в кружке его почти никогда не бывает — то тут что-то надо починить, то там подкрутить. Тебе бы его подпись получить, но, если не сможешь найти его, то приходи ко мне — я подпишу.

— Но свою закорючку ты поставишь только в том случае, если я в твой кружок вступлю?

Шурик обиженно зыркнул на меня из-под линз своих очков. От его взгляда по коже прошлась волна мурашек и щеки окрасили оттенки стыда. Сморозила очередную глупость.

— Ты за кого меня принимаешь?!

«За альфа-самца, поигрывающего со своим «другом» в клубе».

— За Homo Sapiens-а? Или ты рептилоид с планеты Нибиру?

Мда… язык мой — враг мой. И что же я творю? Теперь он смотрит на меня, как на идиотку, а я смотрю на него и едва удерживаю себя от желания скатиться под стол и залиться смехом.

— Твои шутки…

— Да разве ж это шутки? У Ульяны они покруче будут.

— Да, пожалуй, — Шурик сложил руки на груди и шумно выдохнул. — В прошлом году мне из-за неё знатно влетело: я в клубе радиоприёмник физрука, Геннадия Палыча, чинил — кто-то по нему футбольным мячом зарядил. Ульянка подкралась ко мне сзади, напугала, а приёмник я выронил из рук. Её, конечно, отчитали, но это не отменяет того факта, что мне пришлось бежать пять кругов вокруг лагеря, а Палыч бежал рядом и следил, чтобы я не филонил.

— Мда. По сравнению с этим «штрафная» — просто детская шалость.

— Лучше уж обливание, чем такое, — Шурик допил кефир и встал со стаканом в руке. — Ну, я пойду — я ещё ту колонку в порядок не привёл.

— Ага, пока.

На прощание я махнула рукой. Шурик отнёс стакан с обёрткой в мойку и быстрым шагом покинул столовую. Теперь здесь только я и примерно с десяток пионеров моего текущего возраста.

Я быстро умяла булку и теперь разглядывала пузырьки на поверхности кефира, прикидывая стоит ли мне допить его или лучше попросить у поварих кипячёной воды.

Мои размышления были бесцеремонно прерваны. Ещё бы! У меня в этом дурдоме нет ни квадратного метра собственного угла!

— Салют!

Напротив села девушка. Рыжая, зеленоглазая и с россыпью веснушек. Жаль, что сейчас не средневековье — я бы соорудила костёр и сожгла её за то, что она явно ведьма.

Хех, шучу. Глупо и по-дурацки шучу — не стала бы я помогать инквизиции: эти повёрнутые фанатики в одной из моих прошлых жизней сожгли меня на своём «праведном» костре, а ведь я даже ведьмой не была! Обычная крестьянка, каких тогда было полно… может мне тогда не стоило отказывать солдату в страстной ночи? Глядишь и дожила бы до старости, а не так глупо прожарилась до хрустящей корочки по ложному доносу.

— Ага, — сухо ответила я, покрутив зажатый в ладонях стакан. Может, если я не буду обращать на неё внимание, то она быстро проглотит полдник и уйдёт? Хотя быстрее будет мне допить кефир и пойти куда глаза глядят. — Что нужно?

— А чего так недружелюбно? — девушка наморщила носик и надула губы. — Я, может, познакомиться хочу, а ты сразу режим «буки-бяки-забияки» включила.

Буки-бяки-забияки? Звучит так, будто мы — маленькие дети, не поделившие песочницу. Не хватает только подружки, которая за пределами песочницы крикнет… крикнет… я быстро посмотрела по сторонам. Ульяны, крикнувшей бы «Девочки, не ссорьтесь — лопатка у меня», поблизости не оказалось.

— Ну да ладно. Я — Катя Коврова из второго отряда. Будем знакомы, — она протянула мне руку. Я посмотрела на протянутую ладонь и отвернулась, предпочтя рукопожатию вид летающей в солнечных лучах пыли.

— Александра Чехова. Первый отряд.

— Та самая Чехова?

От удивления я посмотрела на прилипалу ошарашенным взглядом.

— В смысле «та самая»?!

— «Та, кто бросила вызов Двачевской и выжила», — произнеся это она похихикала в ладошку. — Твоя популярность бежит впереди тебя: местные мальчишки и девчонки уже готовы нести тебе свои бесценные сокровища, лишь бы ты защитила их от Двальяновского ига.

Честно? Блять!

Простите мне мой французский, но план «сидеть и не отсвечивать» провалился — отсветила на весь лагерь так, что местная детвора меня чуть ли не святой считает… эх, а я ведь просто психанула.

— Ты, должно быть, шутишь?

— Не-а, — её простодушная улыбка выбила из меня всякую уверенность в том, что она надо мной подшучивает. — Ты теперь местная легенда и достойна упоминания в анналах истории.

— Нет уж, спасибо. Предпочту бесславную и тихую смерть от старости.

— Да ну тебя! — Катя в шутку махнула рукой. После взмаха она распечатала булочку и жадно в неё вцепилась. Наконец-то блаженная тишина… ага, да, только в моих розовых фантазиях. — Что плохого в популярности? Это же круто! Приятно, когда тебя любят, ценят, уважают и восхваляют твои заслуги. Что толку жить серой мышкой, когда есть возможность проявить себя?

— Пойти на помост и заколоть кота зубочисткой? Тоже мне подвиг.

Катя прыснула, выплюнув часть булочки на поднос.

Заметив на столе баночку с зубочистками, я достала одну и принялась ломать её на мелкие кусочки — хорошее успокоительное, особенно в общении со всякими надоедами.

— Остальные мышки запомнят тебя героем! Это славная смерть!

Непрошибаемая девушка. Я всем видом показываю свою незаинтересованность в разговоре, а она будто не видит этого или же попросту игнорирует.

Чёртовы экстраверты!

Залпом осушив стакан, я встала со скамьи. Моё запястье обвили тонкие пальчики Кати. Гнев и ненависть вспыхнули во мне, и я пронзила девушку остервенелым взглядом — терпеть не могу, когда кто-то трогает меня без моего на то согласия, хотя бы мысленного.

— Да подожди ты уходить! У меня к тебе есть шикарное предложение!

Гнев чуть поубавился. Я села обратно, хотя и с огромной неохотой — она от меня всё равно не отстанет.

— Ну и?

— Вступай в мой кружок.

Хочу медленно отрывать от неё по кусочку, а после — одним движением свернуть ей шею. Чаша моего терпения за сегодня несколько раз уже переполнилась, а эта… эта… эта заноза в заднице №2 норовит наполнить её ещё раз. Похлеще занозы в заднице №1 — Ульяны.

— Да вы меня уже задолбали со своими кружками, — процедила я сквозь зубы. — Это моё личное право — вступать или нет. Вот захочу и никуда не вступлю.

— А я и не настаиваю.

В её тоне нет ни намёка на недовольство, раздражение или что-то ещё. Она и вправду будто игнорирует все мои негативные эмоции и продолжает улыбаться так… так… как будто мы старые друзья. Будто она знает, что под моими колючками спрятан мягкий пушистый животик и я очень люблю, когда тёплые пальцы зарываются в подшёрсток и гладят его.

— Я сейчас полдник проглочу и мы пойдём в кабинет кружка — у нас там сейчас будет собрание, — Катя подняла левую руку и пристально посмотрела на маленькие наручные часики на тонком чёрном кожаном ремешке. Недовольно цыкнув, она налегла на булочку пуще прежнего. — Побудешь у нас почётным гостем: посидишь в сторонке, посмотришь что да как, а может даже дашь парочку советов как знаток этого дела, а там… ну, а там уже решишь хочешь ли ты к нам кружок или нет. Ой, да не смотри ты на меня так!

— Как?

— Как мышка с потешной зубочисткой на кота.

А и вправду: я наставила на неё зубочистку и уже приготовилась сражаться. Не то что бы Катя видится мне каким-то котом — скорее прилипшим к одежде репьём, который никак не хочет отцепляться от неё.

Обратив внимание на кучку из примерно десяти зубочисток на столе, я осознала, что гнев во мне уже не пылает, а просто неприятно, как назойливая головная боль, постукивает в висках.

— Я не заставляю — можешь и не идти, а если пойдёшь, то можешь уйти как станет скучно.

— Не хочу, — буркнула я себе под нос. — Не пойду сегодня. Вот завтра получу обходной и тогда приду за подписью. Не раньше.

— Любишь играть по правилам? — беззлобно усмехнулась Катя.

Пошарив по карманам своей юбки, она положила на стол завёрнутое в обёртку из-под конфеты нечто — после самопального леденца Ульяны ко всяким карамелькам у меня теперь настороженные отношения.

— А если я тебе за это дам конфетку? Не хочешь? Тогда две… нет, три! Три карамельки!

Три карамельки разных вкусов. Я развернула одну и закинула в рот. Самая обычная мятная карамель без кислых сюрпризов.

— Это компенсация за потраченные нервы и время, — оставшиеся карамельки я подвинула к Кате. — Я всё равно никуда с тобой не пойду.

— А если так? — к двум карамелькам добавился маленький пакетик разномастных конфет. — Пойдёшь?

— Скажи, а за окном, часом, не стоит чёрная Волга, и ты не запихаешь меня в багажник, чтобы привести в Богами забытое место и делать со мной всякие грязные вещи?

— Стоит, — Катя хитро посмотрела на меня и подмигнула. Я нервно сглотнула. К такому меня жизнь не готовила. — У администрации лагеря, но мне её никто не даст, да и водить я не умею.

Задолбавшееся от всего окружающего сознание подкинуло мне мысль, что неплохо было бы разжиться ключами от Волги и свалить из лагеря. Коробка там наверняка механическая, а папа меня учил водить на механике. Вполне приятные воспоминания если не считать того факта, что я получала подзатыльник всякий раз как бросала сцепление.

— Ты же от меня не отстанешь, да? — она кивнула, расплывшись в улыбке победителя. — Ладно. Пойдём. Только скажи хотя бы что это за кружок такой, в который ты так старательно пытаешься меня затащить?

— Ох, — девушка охнула и, выпучив глаза, затараторила: — А я не сказала? Прости-прости! Совсем забыла! В театральный! Театральный кружок! У нас там так…

— А можно было раньше мне об этом сказать?!

Я имею полное право возмущаться: сначала Шурик меня пытался в кружок затащить и я ему отказала, причём дважды. Не прошло и пяти минут как прилетела вторая просительница, причём в ней нет ни грамма тактичности, так ещё и память как дуршлаг — сразу принялась тащить на экскурсию, забыв даже сказать из какого она кружка будет.

— Эм-м-м… прости?

— Сразу бы сказала, что из театрального — глядишь и не была бы такой «букой-бякой-забиякой», — Катя удивлённо хлопнула веками, а я, тем временем, притянула к себе пакет с конфетами и сунула его в карман юбки. — Мне интересен театральный кружок — в своей школе я состою в таком и хотела бы взглянуть на ваш.

Опустим тот факт, что школу я закончила лет как восемь лет назад, а вместе со школой и театральный кружок остался лишь в воспоминаниях.

— Значит ли это, что ты к нам присоединишься?

— Не фа-а-акт, — растянула я, придавая своим словам немного драматичности. — Мне бы по другим кружкам ещё пройтись. Вдруг окажется, что театр — это не моё. Может мне с литераторами будет интереснее? Или я чаи люблю гонять? А может во мне всё это время дремал талант великого барабанщика?

На лице Кати, пусть и всего на доли секунды, проступила тень печали, скрывшаяся сразу же за широкой улыбкой и румяными щеками.

— Можешь вступать куда захочешь, а я же хочу тебе показать, что ты нигде не найдёшь такой атмосферы, какая царит в театральном кружке!

— В-о-о-о загнула! А потянешь ли?

— Потяну! — Катя залпом осушила стакан кефира и зажала оставшуюся половину булочки в зубах. — Пошли уже в кружок — наверняка все там уже нас ждут.

* * *

Катя болтала без умолку. По большему счёту, это была бессвязная белиберда, которую можно было бы и пропустить мимо ушей, если бы Катя периодически не спрашивала: «Ты меня слушаешь?». Приходилось поддакивать, а на её: «На чём я остановилась?» напоминать ей тему разговора.

Десять долгих, мучительно бесконечных минут, под восхваление её кулинарных талантов и рассказе о жизни там, за стенами лагеря, привели нас ко второму зданию клубов.

Широко раскинувшееся одноэтажное здание с кучей зарешеченных окон. Оно в несколько раз больше первого здания, перед входом в который и висела доска с объявлениями кружков и клубов. Здесь ещё видны следы относительного свежего ремонта: свежая штукатурка на стенах, выкрашенные решётки и новые двустворчатые парадные двери. Из старого разве что на каменных ступеньках виднеются следы потёртостей говорящие о том, что это здание активно используется.

Катя вприпрыжку взобралась по ступенькам и толкнула двери. Они, хоть и поскрипывая, послушно поддались. Я поднялась по лестнице и почувствовала в воздухе аромат свежезаваренного чая. Катя принюхалась и облизнулась.

— Ага. Значит чайные лоботрясы уже здесь, — девушка открыла ближайшую к входу в здание дверь. Аромат чая разлился по воздуху ещё сильнее. — Печенье или жизнь?

— Опять ты? — кто-то недовольно буркнул из кабинета.

— Нет, товарищ Ленин. Пришёл раскулачивать вас во славу народа и компартии.

Кое-какие сомнения в театральной натуре Кати у меня ещё есть, но теперь их стало чуточку меньше — послышались несколько коротких смешков.

— Кушай и не обляпайся, Катенька.

Сколько недовольства в голосе из кабинета. Я увидела лишь протянутую руку с пакетом печенья. Катя схватила пакет, а рука тут же с силой захлопнула дверь.

— Машка Ломоносова, — пояснила Катя, развернув пакет и достав оттуда пару пластинок печенья. Одну она протянула мне. — Нет, нос у неё не ломаный, да и мамзель она, в целом, приятная, но конкретно меня она не любит.

— Интересно, почему? — с издёвкой поинтересовалась я. Ответ был на поверхности — таких заноз в заднице, как Катя, любить трудно.

— А я почём знаю? Может, парня у неё увела? — недоверие скользнуло в моём взгляде. Катя в ответ похихикала.

— Иди уже отсюда! — дверь в кружок любителей чая резко распахнулась и оттуда показалась черноволосая миниатюрная девушка с серыми глазами и ростом ниже меня сантиметров примерно на пятнадцать. Мне почему-то тут же захотелось нарядить её во всё миленькое и чёрное.

— Бу-бу-бу. Так бы и затискала эти миленькие маленькие щёчки, — Катя сунула кулёк мне и принялась тискать куколку за щёчки, оставляя на коже той крошки от печенья.

— Сама ты маленькая! Я вообще-то на год тебя старше!

Маша с трудом убрала руки Кати. В глазах одной был юношеский задор, а в глазах второй — не ненависть, но ничем не прикрытое раздражение.

— А ты кто? — теперь внимание переключилось на меня.

— Я…

— Маш, ну ты чего? Не узнала её что ли? — Катя схватила меня за плечо и притянула к себе. Наши щёки соприкоснулись и мне стоило огромных трудов подавить в себе приступ гнева от проявленного неуважения к моему личному пространству. — Это же та самая… ну эта… как её…

Рука-лицо-вздох разочарования.

— Чехова.

— А, да, точно! Чехова!

Кое-как я выпуталась из цепкой хватки Кати.

Маша смерила меня оценивающим взглядом.

— Хулиганка, — небрежно бросила она, скрестив руки на груди. Презрение — это, пожалуй, меньшее что можно разглядеть в палитре эмоций на её лице по отношению ко мне. — Не лучше Двачевской.

Подобное сравнение не доставляет мне никакой радости, но я тактично промолчу. Отведу руку за бедро, сожму пальцы в кулак и проглочу обиду.

— Это сейчас она защитница угнетённых, но помяни моё слово — она сильнее сблизится с Двальяновским игом и иго уже будет Двачехольяновским.

— Опять твои пессимистичные порывы? — хихикнула Катя. — Я вот верю, что она так не поступит.

— И почему же?

— Да у неё всё на лице написано.

Маша снова уставилась на меня. Как бы я не пыталась скрыть недовольство — у меня получалось это плохо. Моё лицо было подобно открытой книге:

Меня задело то, что меня окрестили хулиганкой.

Задело сравнение с Двачевской.

Задело то, что меня уже записали в лагерные тираны даже толком не разобравшись кто я и с чем меня есть: с перцем, солью или лучшее и вовсе не есть.

— Ты как обычно: у тебя все гады и хулиганы. Одна ты Венера Милосская. Боишься, что если подпустишь к себе людей поближе, то они тебе руки отломают?

Маша недовольно прыснула. Я буквально почувствовала струящийся по воздуху едва подавляемый гнев. Девушка молча вцепилась в ручку и захлопнула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась хлопьями штукатурка. После послышался рык и отчётливое, полное злобы:

— Коврова — дура!

Табличка на двери гласила: «Клуб любителей чая».

Вот и познакомилась я с чайными гурманами, и я с полной уверенностью могу сказать, что в этот клуб я вступать не собираюсь — эта Маша совершенно не умеет следить за своим языком. Уверена, что при нашей следующей встрече она меня ещё помоями обольёт и если в этот раз моим щитом (и провокатором) выступила Катя, то в следующий раз меня защитить будет попросту некому.

Отставить подобные мысли! Я — взрослая девочка и вполне могу постоять за себя. Ничего не изменится, если я продолжу в этих вопросах полагаться на других.

Мы отошли от двери чайного клуба и прошли вглубь здания.

— Вот вечно она так: видит в людях только плохое.

— Отчасти я её понимаю.

— А я нет, — Катя украдкой посмотрела на меня и заметила мой сочувственно-печальный взгляд. — Нет, не спорю — в людях полно плохого, но хорошего всё же больше.

— Увы, но нет, — она резко остановилась и развернулась. Её лицо наполнилось неподдельным удивлением. — Люди — злобные создания, и у меня такое ощущение, что над ней когда-то неплохо так поиздевались. Может всё дело в её маленьком росте?

Девушка залилась смехом.

— И что тут смешного?

— Ты бы знала, как она у мальчиков популярна в нашей школе, — Катя сложила руки на груди, отвела взгляд в сторону и обиженно фыркнула. — А вот на меня они даже не смотрят — «пришибленной» считают.

Будь бы я парнем, то я была бы такого же мнения, хотя и будучи девушкой я считаю так же: Катя, у тебя не все дома. Впрочем, не мне говорить, у кого все дома, а у кого не все.

— Хотя… может ты и права. Может и было что-то такое в её прежней школе… но да ладно. Гадать нет смысла.

Зайдя за поворот и пройдя по широкому коридору метров двадцать мы остановились у кабинета с табличкой: «Худрук Сибирцев М.Л». Катя достала из кармана рубашки ключ и открыла дверь в небольшой кабинет. Я бы назвала его каморкой, если бы тут не было окна.

— Присаживайся, — девушка жестом показала мне на ряд деревянных стульев с откидными сиденьями. — Чайку?

— Кофейку.

— Буржуйские у вас замашки, барышня, — Катя открыла дверку тумбочки и достала оттуда кучу кружек, чайных ложек, сахар и чай. Последним оттуда она достала стеклянную банку и протянула её мне. — Может, лучше нашего цикория отведаете?

— Вот сама его и пей, а я кофе буду… тут же есть кофе?

— Кофе для взрослых, а тебе всего шестнадцать. Родители не заругают если узнают? — сказав это Катя похихикала. Схватив стоящий на тумбочке чайник она вышла из кабинета, предоставив меня самой себе.

Наконец-то я одна! Правда всего на минуту, а может и на две. Хоть дух переведу и осмотрюсь.

У окна стоит небольшой столик с бюстом товарища Ленина, а рядом вычищенная до блеска пепельница. Грузными стопками навалены папки с завязками и книжки по театральному искусству. По бокам от стола расположились, как местные титаны, набитый книгами шкаф и большая железная картотека с приклеенными к ним язычками с указанием годов и лагерных смен.

Возле двери стоит ещё один столик, на который Катя небрежно кинула пакет с печеньем. Пакет порвался по шву и часть печенья разлетелась по поверхности стола, а одна из них застыла на краю, не зная, то ли остаться на столе, то ли свалиться на пол.

Над дверью висят настенные часы, и время на них показывало без пяти пять. Два часа до ужина.

Театральный кружок, значит? Если бы Катя сразу сказала мне, что она из театрального, то и подкуп бы не пригодился, да и нервы мне бы она сберегла. Странная она и, если быть честной, то она мне кого-то напоминает, но кого? Знала ли я этого человека лично? А может это был персонаж из какой-нибудь телепередачи? А был ли он вообще человеком?

Мои мысли были прерваны вернувшейся с наполненным до краёв чайником Катей. Она водрузила чайник на подставку, щёлкнула кнопкой и принялась раскидывать по чашкам комплектующее для чаепития. Когда чайник вскипел, она разлила кипяток и протянула мне чашку с таким взглядом, что я даже усомнилась, «а кофе ли в моей чашке?»

— Да кофе там, кофе. Правда он совсем не крепкий — кофе нынче в дефиците, так что считай, что я от сердца отрываю.

Приняв кружку и сделав глоток, я успокоилась — блаженное тепло и кофеин.

За эти полдня в новом мире я изрядно истосковалась по тому, что в том мире было для меня как само собой разумеющееся: кофе, шоколад и сигареты. Без сигарет я могу спокойно прожить, если не случится чего-нибудь из ряда вон выходящее… этот лагерь, Советский Союз и моя молодость, как пример. Кофе и шоколад для меня, как писателя, жизненно важный ресурс. Без них тяжко будет, но уж как-нибудь проживу.

Катя, брезгливо поморщившись, сделала несколько коротких глотков из своей кружки с цикорием и быстрыми укусами проглотила печенье, будто пытаясь вытеснить неприятный для неё привкус. Выражение «от сердца отрываю» обрело самое что ни на есть прямое значение.

— Уже почти пять. Где же их носит?

Девушка села за стол и принялась нервозно постукивать ноготком по его лакированной поверхности. Вероятнее всего она говорит об остальных членах театрального кружка и худруке Сибирциве. Интересно какой он? Хороший ли он худрук и как относится к ребятам? Понимаю, что с Альбиной Викторовной из моей школы он вряд ли сравнится, но всё же…

— Хи-хи, — похихикала Катя. Я подняла взгляд и, поставив брови домиком, посмотрела на неё. — Хорошие воспоминания? — украдкой кивнула и взяла со стола печенье. — О парне думаешь?

— Нет у меня никакого парня, — мой ответ был подобен ледяному булыжнику, но щёки всё равно слегка покраснели. Не мудрено, что при упоминании парня я на мгновения буду задумываться о Шурике. Вот и сейчас подумала о нём: он наверняка сейчас в эстрадной подсобке до сих пор разбирается с неподатливой колонкой. — Я думала о худруке из своей школы и о вашем худруке, Сибирциве. Что он за человек такой?

— Как человек хороший, да только вот… не будет его до конца смены, так что мы предоставлены сами себе.

— А что с ним случилось?

— Поехал в отпуск и пропал где-то в лесах Сибири, — казалось бы, Катя должна хоть как-то показать, что ей грустно или больно от этой мысли, но нет — если у неё и был печальный повод, то это очередной глоток цикория. — Да ничего с ним не случиться — он может за себя постоять и уж какой-то там медведь нашему Мишке не страшен. Мишка? А это мы так худрука называем: большой, сильный, бородатый, но очень добрый дядька. В нашей школе он преподаёт литературу, а летом в «Совёнке» работает худруком. Пока его нет, нас курирует ответственная за чайных лоботрясов — Чайкина Маргарита Харитоновна.

Только я собиралась задать парочку вопросов о кружке, как дверь открылась и в кабинет вошёл высокий и хорошо сложенный парень. Кареглазый шатен. В моём понимании он был бы самым обычным парнем, если бы у него чуть выше лба не было бы пятна седых волос.

— Явился… и запылился, Коля.

— Запылился?

— А ты в зеркало на себя посмотри.

Коля приоткрыл дверку шкафа. Там висело зеркало почти на всю длину и ширину дверки. Наклонившись и осмотрев себя с головы до пят, он смахнул с головы то, что я приняла как за пятно седых волос — пятно от муки.

— Опять в столовой помогал, да? — голос Кати не выражал злобы, но осуждение там всё же присутствовало. Она ясно давала ему понять, что какой бы не была причина опоздания, в качестве оправдания она её не примет.

— Машину с продуктами помогал разгружать. Разве ж это преступление, Катенька?

— Будь бы обстоятельства другие, то Мао Дзэдунь с ним, но у нас послезавтра День Нептуна, а ты, Николай Нептунович, у нас там в качестве главного действующего лица.

— Боишься, что я себе коробками спину сорву? — Коля взял со стола чашку цикория и пару пластинок печенья. Он сел на длинной скамье с мягкой обивкой рядом с главным столом. — Всё будет в порядке — я знаю свои пределы.

— Но ты не знаешь предела своей доброты и готов помогать всем, кто только попросит, — Катя злилась и Коля не мог этого не заметить.

Он поднял руку, прося мгновения тишины. Отпив из кружки и откусив половину печенья, продолжил уже он:

— Свою роль я выучил так, что она от зубов отскакивает и я даю тебе своё слово, что даже косой, хромой и больной, я буду участвовать и тебя не подведу.

Катя скрестила руки на груди и плюхнулась на царское место.

— Да знаю я… знаю… идеальный ты наш…

Из этого разговора я поняла, что театральный кружок пусть и курирует некая Чайкина, но главная здесь всё же Коврова — в отсутствии худрука она взяла на себя все доступные ей, как пионерке, бразды правления. Достойно уважения, но справится ли она с такой ответсвенностью?

Коля обратил своё внимание на меня, но спросить «Кто я?» не успел — дверь открылась и в кабинет вошли ещё двое.

— Аты-браты-акробаты. Явились наконец-то!

— Хорошо, что вообще явились, — ответил один из пришедших.

— Вожатый нас вообще отпускать не хотел, — продолжил второй. — Он посеял свою записную книжку и обвинил меня в том, что это я её стащил.

— А вы что хотели со своей репутацией? — укоризненно пробасил Коля. — Главные хулиганы после Двальяновского ига.

— Хулиган он, а не я, — обиженно надулся первый.

— Мы то хотя бы подшучиваем над своим вожатым, а не над всем лагерем.

— Подшучиваешь ты, а нагоняй получаем мы оба.

Я получше присмотрелась к пришедшим — два брата. Они похожи друг на друга как две капли воды: одинаковый рост, телосложение, цвет глаз, даже волосы одного и того же цвета — светло-каштанового. Чем-то они мне напомнили двух сцепившихся тоненькой веточкой желудей, упавших с ветки одного дуба.

— Мальчики, прекратите ссориться — конфеты у меня, — в маленькой каморке стало на одного человека теснее. Высокая голубоглазая девушка с короткими пшеничными волосами. От её красоты моя челюсть чуть не проломила пол, а во мне самой разыгралась зависть.

— Конфеты? У тебя есть конфеты?!

Девушка положила на столик пакет, щедро набитый конфетами, и два брата тут же принялись разбирать его на составляющие. Пока они были увлечены конфетами, Коля и остальные обменялись приветствиями.

— Кхе-кхем, — Катя громко прочистила горло, привлекая к себе внимание всех присутствующих в кабинете. Два брата не обратили на этого никакого внимания.

— Эта конфетка мне, а эта — тоже мне. Ну ладно, так и быть, эта — тебе.

— Я хотел себе эту. Отдай!

Катя ещё раз, но более настойчивей, прочистила горло. Ноль внимания. Тогда она врезала кулаком по столу так, что начищенная до блеска пепельница подпрыгнула и ударилась со звоном по одной из наполненных чаем кружек. Один из братьев от испуга подпрыгнул, а второй — лениво повернул голову, выражая минимальную заинтересованность происходящим.

— Господа, проявите хоть капельку уважения — у нас тут гость вообще-то, а вы выставляете наш кружок в дурном свете.

Тихое хихиканье послышалось в кабинете. Поначалу я подумала, что хихикнул кто-то из присутствующих, но, поймав на себе любопытный взгляд восьми глаз, понимание снизошло на меня как гром среди ясного неба — хихикала я.

— Чехова, — представилась я, взяв пальчиками края юбки и аристократически поклонилась. — Дружная у вас тут компания.

— О-о-очень, — второй (или первый) притянул к себе первого (или второго) за плечо и кулаком растрепал волосы. — Я Антон, а вот этот зануда — Женя. Ни дня без книжки прожить не может.

— А ты ни дня без дурачеств.

— Но вы оба и дня без сладкого не проживёте, — хихикая вставила блондинка. Братья обиженно на неё зыркнули, и вернулись к разбору конфетных кучек. — Алина Дубова, рада знакомству.

— Взаимно.

Пусть знакомство с театральным кружком и началось с надоедливой Кати, но продолжается оно в приятном ключе. Эти люди… они невольно погрузили меня в воспоминания о моём театральном кружке из давно ушедших школьным времён: маленький, но очень дружный самобытный мирок. В его стенах все невзгоды реальности перестают иметь хоть какое-то значение.

— Ну раз уж мы все здесь собрались, то можем приступать…