В диапазоне между (гет)

Приятного чтения❤️

Маякните там, как вам подобное развитие событий) старалась не перемудрить, но и чтоб совсем без перспектив не оставлять🙈

Спина мгновенно похолодела. И так расшатанная нервная система не то чтобы давала сбой, она мигала яркими красными вспышками в голове и надрывно гудела, закладывая уши, передавая мозгу сигнал SOS без передышки. Джена отрицала происходящее. Железобетонная, выдрессированная годами обучения в вузе и бесконечными практиками, маска ледяного спокойствия будто вклеилась в мелкие морщинки лица, лишь в глазах отдаваясь глубоким сожалением о своей жизни. Джена отрицала. Хотела отрицать, очень-очень хотела. Но Джена все знала и ещё лучше все прекрасно понимала. Карты Таро, рождественские гадания, отливки из воска, свечи, чистки, приметы, приговорки, руны, шепотки, нестандартная история, о которой не пишут в учебниках, в конце концов.

Она знала. Она интересовалась. Она въелась в эти знания под подначивания прабабушки ещё будучи школьницей, но тогда это было что-то в роде приятного бонуса к основной, бытовой образованности девушки. А теперь… а теперь придется это все вспоминать. Теперь придется не просто вспоминать, а вытягивать щипцами из своего захламленного мозга всю информацию, все подкасты. Вспоминать не просто элементы "колдовства", но и как это все работало на практике. С кем говорить? Как говорить? О чем? Где жить, вдруг требуются особые условия? Надо ли как-то по-особенному праздновать языческие красные даты? А если придется проводить какие-то важные ритуалы, откуда узнать, как их, собственно, проводить? Есть ли какой-то свод правил общения с нечестью? Может, к домовому только по будням обращаться, а к лешему по средам заходить? А если какие-то проблемы случаются, можно ли просить у них помощи? И если просить — как? И что ещё за "сдирать заживо кожу"?..

С каждым новым вопросом давление в висках лишь увеличивалось. Резко захотелось развидеть домового, перестать слышать эту дерзкую девчонку, облик которой даже в сознании ну прям кричал о её вредности, забыть все, что она когда-либо знала о мифах и легендах и просто плыть по течению. «Поплывем… по течению… под аккомпанемент русской хтони. Ну мечта!»

Девушка подняла пустые глаза к зеркалу.

— А вот тут давай поподробнее, что ли. Что ещё за смерть в муках? Я на это не подписывалась. — севшим голосом сказала в пустоту Джена. В голове сам собой всплыл собственный образ с черными пятнами на плечах, когтистые лапы которых раздирали макушку надвое, стягивая кожу с заливающегося кровью лица. Она резко в ужасе зажмурилась и начала быстро мотать головой в попытках отогнать жуткое наваждение. Нет, такого не хотелось. Ни капельки.

— Ну как? Ужас, ну ты совсем дурная! Ты получила свои силы не при рождении, кто-то тебя ими наделил. Значит, ты по собственному желанию пошла на службу к нам, нечисти. — улыбающимся тоном задиристо проговорило пространство в ответ. — Для особо одаренных ещё раз объясняю: ты получаешь от нас силу видеть, общаться, колдовать, а в обмен на это иногда выполняешь наши небольшие прихоти. Хотим же мы малого — всего лишь неспокойной жизни тем, кто тебя окружает. Как часто ты должна творить зло и насколько большое — это уже на твое усмотрение. Главное делай, иначе мы придем за тобой раньше положенного, и-хи-хи!! — и Зеркалица залилась новой волной смеха. Девушка продолжала буравить свое отражение потухшим взглядом.

«Вот с одной стороны — не счастье ли? Буду ходить по лесам и горам, ругаться со всякими вурдалаками да ещё и легально гадать и порчи ебашить. Но с другой… что-то мне не нравятся эти условия, касательно смерти. Нет, я помню, что у нас в мифологии и людоеды, и просто желающие убить человека на каждом шагу, но… Господи боже мой, чтож за ебань-то такая со всем этим…» Она повернулась спиной к зеркалу, облокотилась на раковину и закрыла руками лицо. «И самое главное в итоге остается одно: как мне это, блять, поможет? Меня домовой на своем горбу по морю катать будет? Или я себе наколдую… не знаю… ковер-самолет какой-нибудь? А как? Все упирается в мои собственные знания. Ну ахуеть теперь. Это ещё слава богу, что я хоть что-то знаю, не зря грешила всю жизнь, емае. Но я же знаю не все. Далеко не все. А как узнать? На интуитивном уровне? Ну это ахуеть сколько работы меня ждет, знаете ли.»

— Слушай, а тут нет случайно никаких книжек или, ну, кого-нибудь, кто мог бы меня по-человечески научить всему? — надежда в голосе была такой слабой, будто эхо, растворившееся в тишине ванной, прежде, чем его услышали.

— Нет конечно. — насмешливо прозвенела Зеркалица. — Ты у нас тут одна такая… знающая… — «Ага, ещё одно обзывательство в копилку. Спасибо.» Джена была готова к такому ответу. Было бы странно услышать, что, оказывается, есть куча книг, в которых записаны страшные тайны несуществующего здесь народа, или, ещё шикарнее, живые мастера этого черного дела. — Но ты же и так колдунья. Зачем оно тебе все вообще? — девушка зависла.

— Не поняла. — она убрала руки от лица и нахмурилась, буравя взглядом кривые половицы ванной. — В этом же и вся фишка, не? Чтобы колдовать надо знать, как это делается. — В ответ на это Джена получила лишь новую порцию бесящего смеха. «Я ей щас эту ухахáху вырву откуда-нибудь»

— Ну ты даешь! И-хи-хи-хи-хи!!! Ты же кол-дунь-я! Глупая, но кол-дунь-я! — по слогам выговаривала Зеркалица в перерывах между закатистым хохотом. — Ну и жилица у меня, вот повезло-то! И-хи-хи-хи-хи!!!

— Да прекрати ты ржать уже наконец! — гаркнула девушка, не выдерживая больше открытых издевательств со стороны вынужденной соседки. Кровь закипала от раздражения. — Ты можешь это нормально объяснить? Я же щас решу, что могу от балды заговоры придумывать, и буду ходить "А че это у меня ничего не получается?"!!!

— Ну так это и есть! Все верно! — перебила гневные крики Зеркалица. Джена снова зависла от нового открытия. Она уставилась куда-то в угол комнаты, но смотрела в себя, пытаясь срастить всю сказанную ей информацию. До сих пор не верилось во все открывающиеся ей возможность, а теперь ещё и не верилось в то, что она может сама создавать все нужные ей заговоры и остальную требуху. Сама! Буквально! «Мда, факты убили, методы добили»

— Ну, конечно, нужно будет практиковаться, подбирать удачные формулировки и слова, методом проб и ошибок находить нужные условия для того, чтобы нужный ритуал сработал… — задумчиво протянула девушка из пустоты, явно наслаждаясь этой пыткой дробной информацией. Джена на это лишь скептично подняла бровь, будто ожидая такого подвоха.

— Методом проб и ошибок, говоришь… ну, да. Тогда все, в принципе, логично складывается. Было бы слишком легко, если бы все мои бредни сбывались по щелчку пальцев.

— Вообще-то, по-хорошему, так и должно быть. Просто должны быть правильные бредни. — заумным тоном поправила размышления девушки Зеркалица. Джена закатила глаза и тихо цыкнула.

— Да поняла я уже, поняла. Спасибо за информацию. — она повернулась обратно к зеркалу и начала рассматривать свои глаза, оттягивая нижние веки, задерживаясь на продольном шраме. Кожа на нем сухо стянулась и начинала жечься от прикосновений. «Очередное неприятное, однако, открытие» — Кстати, раз уж ты такая говорливая…

— Да-да? — протянула Зеркалица ожидающим тоном.

— Если я случайно в толпе задела человека плечом? Или на ногу наступила? Это считается тем вредом, который от меня требуется? Им же будет неприятно, логично?

— Нет! Это совсем не то! — капризный голос резко перешел на высокие ноты, которые крайне неожиданно резанули слух, отчего девушка поморщилась. — Вред должен быть мало-мальски, но ощутимый! А вообще с чертями об этом поговори, всякие гадости по их части. — негодующие возгласы сменились легкой обидой.

— С чертями, значит… ладно. А что тогда по твоей части? Ты типо проводник мой? Будешь на вопросы всякие отвечать, да? — губы тронула легкая ехидная усмешка. Девушка отвлеклась от зеркала и повернулась к входной шторке, содранной в порыве злости. «Надо бы починить, все равно руки хочется чем-то занять, пока пиздим»

— Ну нееет! — протянула Зеркалица своим капризно-обиженным тоном. — Да, я — существо крайне миролюбивое, но я всего лишь живу в зеркале! Я могу подсказать тебе, что надеть, описать, как ты выглядишь, но ответов на все твои вопросы у меня нету! И не будет! — под такие яростные возгласы не хватало только топнуть ножкой.

— Ну-ну, ты ведь не договариваешь… — Джена превратилась в одно большое ехидство, прищуривая веки под удивленные вздохи Зеркалицы. Да, она многого не знала, но кое-что! Кое-что в голове ещё осталось. И дразнить Зеркалицу этим своим знанием ей очень понравилось. Она с садистским рвением тихо подначивала существо, ожидая, когда она сдастся и все расскажет сама.

— Ну всё! Достала ты меня! Если все правильно сделаешь да скажешь, будущее тебе показать могу… — тон из капризного плавно сменился на униженный, и Зеркалица будто бубнила себе что-то под нос. — Жениха могу показать… или ещё, что попросишь… но только если сделаешь всё правильно! — Джена мысленно удовлетворено кивнула сама себе. Об этой способности зеркалиц она знала, но самое главное было то, что мозг сам собой уже начал подкидывать вероятные приговорки, которые нужно было бы сказать зеркалу. «На заметочку возьмем. Сейчас мне пока рано в это лезть.»

— Ну вооот! Я это и хотела услышать! Самое интересное, и не говоришь. Разве так можно? — промурлыкала девушка, заканчивая наматывать волокна старой шторки на гвоздь. Более менее починив импровизированную дверь, она снова развернулась к зеркалу.

— Слушай, давай я тебе последний вопрос задам и уже есть пойду. Ты живешь только в этом зеркале? Или я могу тебе второе поставить в другую комнату и ты будешь между ними… перемещаться. Туда-сюда, хе. — легонько хмыкнув на последнем замечании, девушка облокотилась на дверной проем, ожидая ответа.

— Я в одном живу. Принесешь второе зеркало — будет вторая зеркалица. "Туда-сюда", как ты выразилась, я могу только по пустым зеркалам! И так как я тоже устала от твоего любопытства и недалекости, чтоб больше не слышать от тебя вопросов, я сразу продолжу. Пустыми зеркала становятся тогда, когда мы сами добровольно их покидаем. Это значит, что ты должна уважительно ко мне относиться, чтобы я от тебя не ушла, понятно?! — быстро вернув себе былую браваду ответила Зеркалица. Джена на это лишь хмыкнула и самодовольно протянула:

— Понятно, понятно. Давай тогда, отдыхай, ма харошая. — картинно присев в реверансе и произнеся с показной лаской последние слова, девушка развернулась и пошла завтракать.

Окамы, по её собственной просьбе, заходили к ней теперь лишь раз в день. За этот один раз врач проводил осмотр, они приносили еду и забрасывали её тонной комплиментов. А, ну и ещё иногда "радовали" своими изощренными способами скрасить её мнимое одиночество, да. Жизнь постепенно текла в размеренном и комфортном режиме, предоставляя девушке любимую ей тишину и время на обдумывание огромного количества вопросов. За все эти дни над чем она только не ломала голову.

Одними из самых важных решений были добровольное, волевое и ужасно самоотверженное ожидание "чего-нибудь" на Камабакке и предпочтение праздного безделья физическому труду. Да, пока что хотелось простого человеческого "пожить". Без спешки куда-либо, без спасения мира, интриг и острых эмоций. Просто жить, наслаждаться морскими закатами с теплого песчаного берега, есть пусть и сомнительные, но однозначно деликатесы от окам и засыпать под мерный плес прибоя. Ну, а когда ещё можно будет так умиротворенно любоваться пейзажами? У вас был дом в десяти метрах от моря? Вот и у Джены его никогда не было. А такой дом хотелось. Да, косой, с кривой крышей, со старой мебелью и потертыми приборами, но он был! Миленький, одноэтажный, уютный и такой… бесплатный! Ну грех не взять от него максимум!

Поэтому пока что девушка усилием воли заставила себя не тревожиться о собственном будущем. Она была убеждена, что, если что-то и должно произойти, оно обязательно произойдет и без её каких-либо действий. Ответственная часть сознания каждый день кричало о том, что надо научиться постоять за себя, обращаться с каким-нибудь оружием, раскрыть силу… «Ну вот и, собственно, раскрыли. И напрягаться лишний раз не пришлось. Осталось дело за малым, вжиться в роль Бабы-Яги и как можно скорее выйти в море. Как-нибудь. Потому что умереть здесь от собственного безделья будет ну очень тупо. Они же мне даже выбора, блин, не оставили, суки такие! А вредить окамам — себе дороже. Да и хорошенькие они, хотя и дурные до невозможности»

Девушка тихо жевала всухомятку оставленный со вчерашнего ужина пирог и думала, как ей приспособиться к очередному подарку судьбы. На ум приходило пока что лишь одно решение: начать вести собственную книгу с записями о придуманный заговорах и заклинаниях. Таких же тут нет? Нет. Значит появятся. К тому же по памяти какие-нибудь особенно заумные формулировки она не факт, что сможет применять сходу, поэтому решение записывать все и вся казалось весьма разумным. Портило настроение лишь то, что, в случае, если ее захотят убить, она сможет только треснуть этой книженцией по голове, и на этом её оборонительные навыки заканчиваются. Отсюда шел ещё один вывод: первым делом надо будет собрать коллекцию проклятий и прочь, желательно быстродействующих. Она никогда не видела и не слышала, чтобы тем ведьмам и знахаркам из рязанских лесов приходилось с кем-то сражаться, отчего перспектива создавать подобного рода заклятия немного пугала. На ком их проверять, в конце концов? Не на себе же. «Не на себе… на ком-то другом. Должно быть что-то режущее, отрывающее руки-ноги…»

Она медленно встала и поставила кипятиться чайник, буравя пошедшую ржавчиной стальную стенку. «Придется вредить людям. Это, конечно, будет самозащита, но…» Сердце невольно потяжелело. Размышлять и фантазировать о том, какие ведомые и неведомые вещи она может придумать, оказалось совсем не так интересно и захватывающе, как почудилось на первый взгляд. За каждой строчкой заклятия, порчи, будет стоять ущерб человеку. За каждым гадким проклятием будут стоять чужие мучения.

«С другой стороны, это же не я лично буду другим вредить… проклятия… бля, да кому я пизжу. Я же буду эти заклятия насылать, значит, моими руками и будет "твориться зло". Час от часу не легче, пиздец» Девушка тяжело вздохнула, глядя на закипающий чайник. Смирение с мыслью, что она теперь вынуждена делать что-то плохое другим людям ради собственной безопасности, ощущалось как предательство самой себя. Это было непривычно, не по её правилам. Не соответствовало её морали, принципам, шло против всего её мировоззрения и представления о том, что хорошо, а что — плохо. Любой вред другому человеку раньше казался абсолютно недопустимым, наказуемым, а теперь это превратилось в вынужденную меру. Все перевернулось вверх дном. Да, этого стоило ожидать, и она, честно, ожидала. Но легко смириться с этим? Ей было нелегко принять даже тот факт, что кто-то за пределами Камабакки может покуситься на её здоровье и жизнь, что уж говорить о том, что надо будет дать соответствующий отпор. «А дать отпор будет необходимо. Крайне необходимо. Я хочу жить, смеяться, веселиться и заниматься прочей хуйней. Слава богу, блин, что мои истеричные замашки тут могут быть очень кстати. Вот разозлит меня кто-нибудь или напугает, может, у меня само собой получится. Мне тогда больше страшно за свою жизнь будет, чем за здоровье другого человека. Под адреналинчиком, так сказать…»

Девушка опять устало выдохнула и неспешно налила себе чай. Мешая ложкой кипяток, она вернулась к столу и посмотрела в окно. День выдался опять невероятно солнечный и теплый, шелковые воды моря переливались под лучами гладкими волнами и успокаивающе шелестели. Девушка невольно представила те же самые волны, но раза в три больше высотой, агрессивнее, чернее, и в душе само собой заскреблось сомнение. Море было непредсказуемым, внезапным, жестоким, и выжить тут могли лишь точно такие же люди. На чаше весов лежал груз запятнанной совести, глупых ошибок и тихий страх против счастливой жизни, полной новых эмоций, красот и мужчин.

Да. Ещё один не менее весомый аргумент. Джена была полностью довольна своей внешностью, а яркие шрамы постепенно начала воспринимать как данное. «Грудь у меня нормальная, попа на месте, ляхи на окамовских харчах отъела замечательные. Харизма присутствует, опыт общения с нарциссами и долбаебами — колоссальный. В принципе, при всех этих вводных, а особенно после мужчин юристов, мне уже никто не страшен. Тут справимся. Ну и потешить эго, как же без этого. Только вот если я буду вечной "дурой в беде", потешу я разве что публику, и поэтому все, блять, упирается в способности. Надо что-то с этим делать, и одной йогой тут уже не обойтись.»

Внимания к себе хотелось. ОЧЕНЬ хотелось. Стыдилась ли она этого? Ни разу. Она считала, что если уж снизошла такая благодать, то надо ею пользоваться и выжимать из этой возможности все соки, купаясь в благосклонности сильного пола и получая все, что нужно, с минимальными усилиями. Возможно, это говорила в ней деформация с прожитой жизни, которая яро ткнула её носом в простую истину: чем ты ярче и притягательнее, тем больше неожиданных плюшек тебе будет со стороны общества. С возрастом контраст отношения к себе становился все заметнее и заметнее. Чего стоили только эти экзамены у некоторых молодых преподавателей мужчин, которые в открытую завышали баллы? Безусловно, такое было очень приятно, а оттого, что случалось редко, ещё и ценно, но разве так должно было функционировать общество? В какой-нибудь идиллии, конечно же, нет. Но тот мир был весьма далек от этой самой идиллии, а этот и подавно. Бесило ли её это? Безумно. Иногда от этой животной несправедливости хотелось ударить кого-нибудь и научить, как жить. Но… раз есть возможность — надо пользоваться. «Я и так в ущемленном положении. Я ничего не умею. Так что пусть пока я молодая и красивая это, во-первых, продлиться как можно дольше, а во-вторых, принесет мне как можно больше пользы»

Взгляд сам собой вернулся к пейзажу за окном. Надо было что-то делать. Теперь, когда начали прорисовываться какие-то пути, неясные перспективы, оставаться на одном месте казалось кощунством. «А раз так, то надо бы ознакомиться со всей флорой и фауной. На Лешего посмотреть, что ли?..»

* * *

Воздух в лесу Камабакки сильно отличался от знойно-тропического бриза побережья, где окамы вырезали свои странные подобия кораблей. Девушка, терзаемая неуемным любопытством от открывшихся ей способностей, брела по глубоким зарослям исполинских деревьев, неся в руках то небольшое зеркало, которое ещё час назад висело в ванной над раковиной. Одной идти в неизвестные заросли было до жути страшно, а просить в сопровождающих кого-то из окам? Смешно. Они скорее распугали бы всех и заставляли нервничать каждую минуту, чем приносили чувство защищенности. Поэтому лучшим компаньоном неожиданно оказалась такая удобная для транспортировки Зеркалица.

Здесь было влажно и густо, Джена шла, вслушиваясь в звонкую, но не природную, умиротворяющую тишину, а в настороженное, плотное молчание, будто сам лес затаил дыхание и наблюдал за каждым её шагом. Свет пробивался сквозь полог лиан и гигантских листьев косыми, пыльными столбами, в которых кружились мириады мошек. Девушка шла, с треском ломая под ногами хворост, и чувствовала себя чудовищно громкой, чуть ли не чуждой для этого леса. «Надо было все-таки уговорить!!» чуть ли не плача от досады думала Джена. Домового она тоже звала с собой, но тот от такой прогулки отказался наотрез, пробормотав что-то про «хозяев местных» и «не нашего круга». Зеркалица же загадочно молчала, лишь сказав перед самым выходом из домика: «Иди. Его территория. Увидит первым. Говори уважительно».

И он увидел.

Сначала Джена подумала, что это игра света и стволов. Старая, полузасохшая камабакковая пальма странно изогнулась, а кора на её стороне напоминала не то лицо, не то маску. Но когда она сделала шаг в сторону, «маска» плавно повернулась за ней, и в углублениях-глазницах вспыхнул тусклый, как тлеющий уголь, огонёк.

— Заблудилась, птаха? — Голос раздался не из дерева, а со всех сторон сразу. Он был похож на скрип старых сучьев на ветру, на шелест опадающей листвы и на отдаленный ропот ручья. — Чужая. С запахом железа и чернил. Зачем в мой круг ступила?

Джена заставила себя выпрямиться, вспомнив наказ Зеркалицы. «Не показывать страх. Они его чуют, как собаки»

— Не заблудилась. Тебя искала, Хозяина леса.

Наступила пауза. Скрип, шелест, ропот — всё стихло. Затем со ствола отделилась тень — нет, не тень, а сама субстанция леса, сотканная из мха, коры, переплетённых корней и сумерек сдвинулась куда-то вбок, формируясь в причудливый силуэт. Фигура была высокая, долговязая, с конечностями, похожими на сучья. Он подошёл ближе лишь на шаг, но этого было достаточно, чтобы разглядеть лицо — борода из лишайника, нос, словно коряга, а в глубине орбит всё так же догорали угольки-глаза.

— Хозяин… — протянул Леший, медлительно обходя её кругом. Деревья словно расплывались перед ним, легко шурша листвой, задевая костлявые палочные руки, а его ступни не оставляли следов на влажной земле, будто он летел над почвой. — Давно так не величали. Здешние… эти розовые, — он брезгливо махнул рукой в сторону поселения, — зовут «деревом-призраком» и боятся. А ты знаешь имена. Значит, и Зеркальную Сестру видишь, и Домового-Бережника. Интересно…

— Они сказали, я… колдунья. Но я ничего не умею.

— Колдунья? — Леший внезапно глухо рассмеялся, и его смех был похож на падение дупластого трухлявого дерева. — Не колдунья ты. Ведунья. Разница есть. Колдун — тот, кто договаривается с силами, торгуется, берёт взаймы. А ведунья… она ведёт. Сама свой путь прокладывает. Сила в крови, в слове, во взгляде… Ты не учила её, она проснулась с тобой, когда миры перевернулись.

Он остановился перед ней, и его взгляд стал пристальным, изучающим.

— Зачем пришла? Силу просить? Чтобы к этим податься? Они себя сами "морскими волками" величают, со своими кулаками да сталью.

Джена лишь кивнула, сглотнув. Её пусть и призрачная, далекая, но цель — податься в пираты, выжить в этом безумном мире — казалась сейчас такой наивной и дерзкой перед этим древним существом.

— Хочу постоять за себя. Хочу не бояться.

— Страх — он твой, не мой, — покачал головой Леший. — Я тебе кулаков не дам. Моя сила — в путанке троп, в шепоте листьев да в гневе бурелома. Не для дуэлей на палубе. Твоя сила… — Он прищурился. — Твоя сила в принадлежности.

Джену прошибло легкой дрожью. Слова Лешего инеем вырисовывались в сознании, расплываясь крепкими узорами, витевато кружа мысли во все стороны и никуда одновременно. Она немного замялась и решилась задать вопрос:

— А если я…

— Не место важно! — не позволив договорить, тут же возразил, как отрезал, Леший, и его голос на мгновение стал громким, как треск ствола. — Земля. Род. Миф, что в тебе спит. Ты думаешь, наши сестры-ведьмы заклинания шептали из книжек? Они разговаривали с миром. С ветром, чтобы тот ноги подсекал у врага. С водой в ручье, чтобы тоска на него напала. С собственной болью, чтобы обратилась щепой в сердце недруга.

Девушка замерла. В его словах не было инструкции, но была подсказка. Как ключ, поворачивающийся в замке.

— То есть… мне не нужно учить заклятья? Мне нужно… говорить? Приказывать?

— Не приказывать, — поправил Леший, и в его голосе впервые прозвучала нота, похожая на наставничество. — Называть. Назвать вещь — значит, познать её суть. Познать суть — значит, получить над ней власть. Ты видишь Домового? Видишь меня? Значит, ты видишь дух вещей. А раз так, то можешь говорить с духом ветра, духом боли, духом страха. Можешь попросить их о помощи. Или… указать им на врага.

В голове всё прояснялось, как после грозы. Сознание тут же подкинуло картину, как в детстве прабабушка шептала что-то над ссадиной, и боль, честное слово, тут же утихала. Как она выливала воду под порог своего домика в деревне со словами «куда вода, туда и беда». Это не были магические формулы. Это был разговор, диалог с невидимыми силами мира.

— Но как «показать» им врага? Как защититься самой? — задала свой главный вопрос девушка. Леший отступил на шаг, сливаясь с тенью ещё одного дерева.

— Защита? Славянская душа не каменной стеной защищается. Она врага запутывает. Лишает его силы, ясности, удачи. Ты можешь наслать куриную слепоту в солнечный день, чтобы меч врага мимо цели бил. Можешь привязать его страх к ближайшему дереву, чтобы ноги его не слушались. Можешь открыть в нём то, что он прячет — его собственную дрожь, его подлую мысль, чтобы она, как змея, его изнутри кусала. Это не порча в чистом виде. Это… правда о нём, которую ты делаешь видимой и невыносимой.

Он почти полностью растворился, лишь голос ещё висел в воздухе:

— Иди. Начни с малого. Поговори с ветерком. Попроси воду в ручье рассказать тебе новости леса. Когда поймёшь их язык… тогда приходи снова. Может, расскажу, как медведя в помощники позвать. Или как след свой от всех глаз спрятать. — И он исчез. Лес снова задышал обычными звуками: щебетом птиц, стрекотом цикад, но Джена стояла, переполненная откровением. Ей не нужен был меч. Ей не нужны были кулаки.

Её оружием было слово. Взгляд. Знание. Умение видеть суть и договариваться с духами мира. Она может стать хоть кем-то в этом мире не через грубую силу, а через свою нехарактерную для местных странность, через тактику, ломающую логику любого бойца Гранд Лайна. Она может быть не самой сильной в стычке, но самой опасной в долгой игре — ведь как защититься от тоски, внезапно накатившей посреди боя? Или от собственной тени, которая вдруг перестала слушаться?

С лёгкой улыбкой Джена повернулась и пошла прочь из леса. Зеркалица лишь томно вздыхала, видимо, тоже отходя от встречи с лесной силой. У девушки впереди было много работы, нужно было научиться разговаривать с этим миром. По-настоящему.

* * *

Первые попытки были унизительными. Джена сидела на поваленном стволе у ручья, кусала губу от злости и приказывала:

— Ветер, подуй сильнее.

— Вода, замри.

— Дерево, шевельни веткой.

Мир отвечал ей презрительным равнодушием. Ветерок ласкал листья, вода бежала себе дальше, а дерево стояло немым исполином. Она чувствовала себя полной идиоткой. Юридическое образование, острый ум, железная логика — всё это рассыпалось в прах перед необходимостью договориться с атмосферным явлением. «Ведунья. Ещё какая» с горькой иронией думала она, пиная от раздражения камень в воду.

Зеркалица, наблюдая за этим, лишь усмехалась сквозь блики зеркала, стоящего недалеко возле того же ствола:

— Ты с моряками так же разговариваешь? Приказываешь? Это не капрал и рядовой. Это… соседи. Очень старые, очень странные и слегка высокомерные соседи. Представь, что ты пришла в лесную общину, где все друг друга знают тысячу лет, и кричишь: "Эй, вы! Быстро мне помогите!". Тебе что, ответят? — издевательские нотки сквозили в каждом ее слове, но она говорила правильные, наверное, вещи. Джена на это лишь выругалась про себя, но поняла. Её ошибка была в подходе. Она пыталась взять силу, как берут в руки оружие, но сама сила была не предметом, а отношением.

На следующий день она пришла не командовать. Она пришла слушать. Это оказалось в тысячу раз труднее, приходилось не просто не говорить, а заглушить внутренний монолог: «Это бессмысленно, я трачу время, мне нужно учиться хоть чему-то полезному, а не медитировать на муравьев». Она заставляла себя дышать ровно, сидя спиной к тому же дереву, и просто впитывала шум леса. Не как фон, а как речь. Разделяла её на голоса: стрекот цикад — это один пласт, шелест листвы — другой, журчание ручья — третий. Сначала это была какофония. Потом — сложная, многослойная музыка без мелодии.

И тогда она услышала первое слово. Не ушами, а спиной, кожей, чем-то глубже. Дерево, к которому она прислонилась, издавало еле уловимую, низкочастотную вибрацию — глубокое, размеренное урчание, похожее на мурлыканье спящего гиганта. Это не было мыслью на понятном ей языке, скорее ощущение: «Старость. Укорененность. Терпение».

— Привет, — мысленно, без давления, послала она в ответ. — Тесно тебе тут?

Вибрация чуть изменилась. К ощущению "терпения" добавился оттенок "легкого раздражения от дурацкого вопроса" и четкий образ — корни, медленно, сантиметр в столетие, раздвигающие каменную почву. «Мое место», — будто сказало дерево всем своим существом. Это был не диалог, а… обмен состояниями. Её первая победа. Не магическая, а лингвистическая. Она нашла частоту.

С водой было иначе. Ручей был болтливее, но поверхностнее. Его "речь" была быстрой, зыбкой, полной обрывков и каких-то отдельных слов: холод, гладко, вперёд, камень-препятствие-обход, свет-солнце-блик. Джена опустила руку в струю и попробовала не говорить, а предложить образ. Она вспомнила, как дети в фильмах и книжках часто пускали кораблики, и мысленно "положила" этот образ в воду: щепка, несущаяся по течению. Вода тут же подхватила фантазию. Ощущение потока стало ярче, целенаправленнее, и вдруг, вместе с ним, пришел чужой вкус — медный, горьковатый, и образ: дальше по течению, под корнями, лежит ржавая пряжка от ремня какого-то несчастного окамы. Ручей не просто бежал, он запоминал и носил в себе всё, к чему прикасался.

Её мысли в эти моменты были аналитичными и лишенным всякого щенячьего восторга. «Интересно. Не вербальная коммуникация, скорее, обмен сенсорными паттернами и примитивными концептами. Как протокол передачи данных, только на уровне чистого восприятия. Значит, чтобы "попросить", мне нужно не сформулировать просьбу, а создать в себе устойчивый, яркий сенсорный образ желаемого результата и… "транслировать" его, найдя резонанс с нужной стихией. Боже, заебешься».

Это было уже оружие. Пусть первое, примитивное, но оружие.

Она тренировалась. Училась "говорить" с ветром, представляя не "подуй", а ощущение свободы, скорости, устремленности в одну точку. И ветер, лениво гулявший меж деревьев, вдруг собирался в узкий, игривый вихрь и вращался ей в лицо, раздувая путанные кудри с лица. Еще одна маленькая победа. Она попробовала мысленно "поблагодарить", посылая образ прохлады и легкости. Ветер, кажется, оценил. Но лес и ручей — это одно. Море было другим.

Оно было не собеседником. Оно было титаном, божеством, безумным колоссом, и подойти к нему с мысленными образами корабликов было бы смертельным оскорблением. Девушка долго искала подходящее место, где атмосфера бы располагала, но… В итоге, она стояла на обрыве, где кончалась всякая причудливая растительность Камабакки и начинался бескрайний, ревущий простор Гранд Лайна, где вода была будто совершенно другая. Солёные брызги хлестали ей в лицо, рёв волн бил по барабанным перепонкам, а в ноздри ударял запах бесконечной, дикой, безразличной силы. «Будто на другом острове оказалась. Все, конечно, говорили о переменчивой погоде Гранд Лайна, но чтоб были настолько резкие изменения? Я ведь всего-то зашла на противоположную сторону острова…»

От этого вида внутри всё сжималось. Не от страха, а от осознания масштаба. Как говорить с этим? Как договориться с землетрясением, с ураганом?

Она села на край обрыва, подставив лицо яростному напору, и сделала то, что умела теперь лучше всего: стала слушать. Но море не делилось на голоса, оно было одним всепоглощающим чувством. Чувством голода. Чувством тоски. Чувством гнева. Оно говорило не образами, а инстинктами. В его рокоте была память о затонувших кораблях, оседающая привкусом ржавчины и сгнившего дерева на языке, ярость к скалам, что сковывают вольные воды, давящая на плечи скрежетом и натиском бури, и бесконечная, ненасытная тяга проглотить горизонт.

Джена не пыталась ответить, это было выше её. Вместо этого она просто признала, открылась этому чувству, позволила морскому безумию прокатиться через неё, не сопротивляясь, но и не растворяясь. Она — камень на его пути. Маленький, но свой. И тогда, в какой-то миг между вдохом и выдохом, в рёве волн она уловила нечто иное. Не слово, а вызов. Огромный, древний, обращённый ко всему живому. «Попробуй. Отними у меня кусок. Перехитри. Покори. Я съем тебя, или ты подчинишь волны. Третьего не дано».

Это и был его язык. Не диалог, а ультиматум. Закон моря, высеченный не в тексте, а в самой плоти и крови.

Джена медленно встала и неторопливо вытерла с лица солёную влагу, в которую превратилась смесь морских брызг и её собственных слёз от напряжения. В глазах горел не мистический восторг, а жёсткий, холодный азарт.

— Хорошо, — тихо сказала она бушующей бездне. — Принято к сведению.

Девушка не поговорила с морем, она получила от него инструкцию по применению. Чтобы выжить здесь, сила её ведуньи должна быть не уютно-лесной, а морской — такой же безжалостной, гибкой и всесокрушающей. Нужно не просить у стихий, а предлагать сделку. Отдать ветру свою легкость в обмен на скорость. Отдать воде свою память о боли в обмен на то, чтобы та отнесла эту боль врагу. Отдать земле свою непоколебимость в обмен на устойчивость.

Она повернулась спиной к океану и пошла прочь, к домику и беззаботным окамам. В голове уже строились планы. Если море понимает только силу и дерзость, то её способности должны стать психологической атакой, продолжением её воли. Нужно суметь вызвать не бурю, а панику, не потоп, а ощущение утопления, не молнию, а внезапный, парализующий ужас перед бездной, что смотрит из её теперь уже совсем не человеческих глаз.

Все только начиналось, но теперь у неё был не только добрый лес, но и самый грозный оппонент — целый мир. И с оппонентами Джена знала, как договариваться. Или как их ломать.