Запретное наследие Блэков (гет)

Новость о том, что девчонка Малфоев стала девушкой Гарри Поттера, разлетелась по школе быстрее, чем пожар в камине в холодный зимний вечер. Уже на следующее утро Мириэль чувствовала на себе взгляды, когда шла в Большой зал. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью, кто-то показывал пальцем, не стесняясь, кто-то откровенно усмехался, провожая её насмешливыми взглядами. Она ожидала, что всё утихнет через пару дней, но к концу первой недели поняла, что ошиблась. К концу второй недели её жизнь превратилась в настоящий кошмар.

Её постоянно донимали вопросами. Слизеринцы подходили первыми, и в их глазах Мириэль видела не любопытство, а злорадство. Драко, окружённый своей вечной свитой — Крэббом и Гойлом, которые маячили за его спиной как две огромные тени, не упускал возможности сделать язвительное замечание при каждой встрече. «Ну как там твой Поттер?», «Передавай привет своему геройскому дружку», «Малфои всегда падали низко, но чтобы так…» — эти голоса звучали в её голове даже ночью, когда она лежала без сна, глядя в потолок и сжимая край одеяла побелевшими пальцами.

Когтевранцы и пуффендуйцы были другими. Они не издевались — они просто хотели знать. «Вы правда вместе?», «Как вам это удалось?», «А правда, что вы живёте в одной гостиной?» — вопросы сыпались один за другим, и Мириэль чувствовала, как её терпение с каждым днём истончается, как старая мантия, которую вот-вот разорвёт ветром. Даже гриффиндорцы, её однокурсники, косились на неё с любопытством. Кто-то подходил, пожимал плечами и говорил: «Ну, Поттер мог выбрать и получше», а кто-то просто отводил взгляд, когда она проходила мимо, делая вид, что не замечает.

Последней к ней подошла Джинни Уизли. Мириэль знала, что у Джинни были чувства к Гарри. Это было заметно даже по тому, как она смотрела на него на уроках — долго, пристально, с какой-то болезненной надеждой, которая никогда не сбывалась. Поэтому когда Джинни подошла к ней после обеда, когда в коридоре стихли голоса и только где-то далеко хлопнула дверь, Мириэль внутренне приготовилась к худшему.

— Это правда? — спросила Джинни, и её голос звучал ровно, но в глазах плескалась боль, которую она пыталась скрыть за маской безразличия. Наверняка, как и многие другие до нее, она хотела знать, как Мириэль удалось заполучить Гарри.

— Нет, — ответила Мириэль устало, чувствуя, как тяжесть этого вопроса давит на плечи. — Это всё ложь. Мы с Гарри просто друзья. И я устала это повторять.

Джинни посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнула, развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Её рыжие волосы мелькнули за поворотом и исчезли.

Мириэль ненавидела отвечать на эти вопросы. Каждый раз, когда кто-то подходил к ней с этим дурацким «Это правда?», ей хотелось закричать или запустить в говорящего чем-нибудь тяжёлым. Но она держалась. Сжимала зубы, коротко бросала «Нет» и уходила, стараясь не смотреть на любопытные лица. Сенсация на то и сенсация, чтобы не утихать несколько недель. А раз так, то ей придётся пережить ещё несколько несчастных недель, отвечая на дурацкие вопросы. И она уже знала, что рано или поздно сорвётся.

К счастью, всё и правда утихло. За две недели до Рождества стало удивительно спокойно. Где-то помог Снейп, который не терпел, чтобы на его уроках обсуждали всякую ерунду, и снимал баллы при первых же намёках на посторонние разговоры. Его чёрные глаза метались по классу, выискивая нарушителей, и даже самые смелые студенты предпочитали молчать. А где-то справилась и сама Мириэль. Однажды на перемене, когда очередной любопытный студент задал тот же самый вопрос, она повернулась к нему, посмотрела ледяным взглядом, от которого у него побежали мурашки по коже, и сказала:

— Если ты спросишь меня об этом ещё раз, я найду способ проклясть тебя так, что мадам Помфри не сможет тебя вылечить.

Больше вопросов не было. Тишина опустилась на неё, как тёплое одеяло, которое укрывает в холодную ночь. Мириэль наконец могла спокойно ходить по коридорам, не боясь, что кто-то дёрнет её за рукав. Она снова начала есть нормально, перестала вздрагивать от каждого шороха и даже пару раз улыбнулась. Правда улыбка пропадала в ту же секунду, как появлялся кто-то незнакомый.

Дни тянулись однообразной чередой. Утром зелья, где Снейп сверлил её тяжёлым взглядом, но не придирался, только иногда бросал колкие замечания. Потом трансфигурация, где МакГонагалл задавала им сложные превращения и требовала идеального исполнения. Потом обед, где близнецы Уизли умудрялись превратить обычную трапезу в маленькое представление, запуская фейерверки над головами и заставляя всех смеяться. Потом травология или история магии, потом ужин, потом библиотека, где Гермиона заставляла их учить даже то, что не входило в программу. Потом сон, который снова прерывался кошмарами. Мириэль привыкла к этому ритму. Она даже находила в нём странное утешение. Когда каждый день похож на предыдущий, можно не думать о будущем. А о будущем ей думать не хотелось.

Однажды вечером, когда Мириэль сидела в гостиной Гриффиндора и делала вид, что читает учебник по трансфигурации, Гермиона отложила своё перо и посмотрела на неё с той особенной внимательностью, которая обычно предвещала серьёзный разговор.

— Чего такая кислая? — поинтересовалась она, хотя Мириэль заметила, что она уже несколько минут не сделала ни одной пометки. — Скоро Рождество. Будет Святочный бал. Неужели ты не хочешь на него попасть?

Мириэль усмехнулась, отложила книгу и перевернулась на животе, поджав под себя ноги. Она лежала на ковре перед камином, и тепло от огня разливалось по спине, но не могло согреть её изнутри. Новость о том, что будет какой-то там бал, довольно быстро разлетелась по школе и тут же обросла сплетнями, которые всё чаще походили на нелепую чепуху. Кто-то говорил, что пригласят профессиональных музыкантов из самого Парижа, кто-то шептался, что танцы будут длиться до утра, а близнецы Уизли уже строили планы, как пронести на бал контрабандой огневиски, спрятав бутылки в мантиях.

— Меня не должно было здесь быть, — ответила Мириэль, положив подбородок на сложенные руки. — Ты же знаешь, меня привезли, чтобы я не разрушила школу. А раз так, то делать мне здесь нечего. К тому же дядюшка Люциус очень хочет меня увидеть.

Она скорчила неприятную мину при этих словах, и Гермиона нахмурилась, откладывая перо в сторону. Едва ли Люциус успел забыть о своём обещании «серьёзно» поговорить с племянницей. Под серьёзностью понималась порция пыток Круциатусом и пара дней, проведённых в темнице особняка в компании крыс и прочей ерунды. Что это, как не весёлые каникулы?

— Но они же должны дать тебе разрешение! — воскликнула Гермиона, поворачиваясь к Мириэль всем телом. — Когда ещё ты сможешь попасть на бал в Хогвартсе? Неужели они лишат тебя такой возможности?

Мириэль безрадостно усмехнулась. Лишат, при этом ещё и будут улыбаться, словно совершили великое дело. С детства они старались отгородить её от всего, что могло вызывать радость. Она не праздновала дни рождения и другие праздники, редко выходила из особняка и вообще жила так, словно её и не было. Хогвартс был первой дверью, которую они не смогли закрыть перед её носом.

— Гермиона, ты плохо знаешь моих родственников, — сказала Мириэль, поморщившись, словно от зубной боли. — Если тётя Нарцисса настоящий ангел и может позволить мне пойти сюда, то Люциус скорее прикует меня цепями и заставит заниматься уборкой. Домовика мы, к сожалению, лишились.

Глаза Гермионы мигом загорелись, и Мириэль мысленно выругалась. Она знала этот взгляд. Он означал, что сейчас начнётся долгая лекция о правах домашних эльфов, которую она слышала уже сотни раз. Но Гермиона не была бы собой, если бы упустила такую возможность.

— Вот видишь! — сказала она воодушевлённо, подаваясь вперёд. — Ты сама говоришь, что он жесток с эльфами. Ты должна мне помогать! Мы могли бы начать с того, что ты расскажешь мне, как там устроено в Малфой-мэноре.

Мириэль на мгновение прикрыла глаза. Какой же ужас. И как они умудрились снова вернуться к обсуждению домовиков?

— Мой ответ по-прежнему нет, — ответила она в конце концов, открывая глаза и глядя на Гермиону с усталой решимостью. — Гермиона, многим домовикам нравится выполнять поручения. И я с Роном уже говорила тебе об этом. Не все эльфы хотят быть свободными.

— Потому что они не знают, что это такое! — горячо возразила Гермиона.

— Или потому что они не хотят этого знать, — парировала Мириэль. — Оставь их в покое. И меня заодно.

Гермиона хотела возразить, но Мириэль уже отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. За стеклом медленно падал снег. Крупные хлопья кружились в тусклом свете уличных фонарей, ложились на подоконник и таяли, не успевая коснуться камня. Тишина в гостиной была почти полной — только потрескивали дрова в камине да где-то далеко, за толщей стен, гудел ветер. Мириэль смотрела на снег и думала о Рождестве, которого боялась. О Святочном бале, на который её вряд ли пустят. О Люциусе, который уже затачивал слова для того самого «серьёзного разговора». О Гермионе, которая пыталась помочь, но не понимала, что некоторые стены не разрушить добрыми намерениями.

Через несколько дней после того, как слухи наконец стихли, Мириэль снова оказалась в гостиной одна. Гермиона ушла в библиотеку, Гарри пытался разобраться с подсказкой к следующему заданию турнира, а остальные студенты разбрелись кто куда. Она читала книгу по трансфигурации, хотя мысли её были далеко. Рон появился из лестничного прохода неожиданно, замер на секунду, увидев её, потом сделал глубокий вдох, словно собирался прыгнуть в ледяную воду, и подошёл.

— Привет, — сказал он, и голос его звучал неестественно бодро. — А я вот тут вспомнил... ты в курсе, что близнецы хотят превратить коридор на третьем этаже в болото?

Мириэль подняла голову и посмотрела на него, не понимая, к чему он клонит. Вообще было довольно странным, что он подошел к ней. Вроде бы он уходил куда-то вместе с Гарри.

— Нет, — ответила она. — И мне, честно говоря, всё равно.

Конечно это было не правдой. За последнее время близнецы Уизли стали ей настоящими друзьями и было бы весело снова провести с ними время, если бы не приближающееся Рождество.

— Ну, просто я подумал, тебе могло бы быть интересно, — Рон переминался с ноги на ногу и явно не знал, что сказать дальше. — Они такие... придурки иногда. В хорошем смысле. В смысле, они не придурки, они просто... любят пошалить.

— Уизли, — Мириэль закрыла книгу и посмотрела на него в упор. — Ты хочешь что-то сказать?

Рон покраснел. Это выглядело особенно забавным, ведь цвет лица был близок к цвету волос и они почти смешались. Рон тем временем открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Я просто подумал, что мы могли бы... ну, не знаю... поговорить. О чём-нибудь. Не о серьёзном. Мы же учимся на одном курсе.

Мириэль недоуменно уставилась на Уизли, не понимая чего именно тот хочет. Может быть он решил снова подшутить, а может его кто-то подослал специально. Кто знает.

— О чём? — спросила Мириэль.

— Ну... — Рон замялся. — Например, о квиддиче. Ты любишь квиддич?

— Нет.

Не совсем правда, но и ложью назвать нельзя. Мириэль когда-то любила квиддич. В детстве она любила летать с Драко наперегонки, но это веселое занятие сошло на нет очень быстро, когда Нарцисса вознамерилась воспитать их племянницы леди. С тех пор Мириэль не садилась на метлу.

— А что ты любишь?

Мириэль задумалась. На самом деле она не знала, что любит. Ей никогда не задавали таких вопросов. Малфоям эта информация была не к чему а настоящих друзей у нее до Хогвартса никогда не водилось.

— Не знаю, — честно ответила она. — Мне никто не предлагал выбирать.

Рон кивнул, будто это был нормальный ответ, хотя выглядел он растерянным.

— А... ну... я люблю шахматы, — сказал он. — Магические шахматы. Они сами двигаются, и если сделать неправильный ход, они начинают орать. Однажды я чуть не проиграл, и мой король разбил доску.

Мириэль представила эту картину. Рон, красный от злости, спорит с шахматной фигурой, которая оскорбляет его на чём свет стоит. Это было почти забавно.

— Похоже, ты проигрываешь даже в шахматы, — сказала она, и в её голосе проскользнула лёгкая насмешка.

— Я не проигрываю! — возмутился Рон. — Я просто... иногда... ладно, проигрываю. Но редко! На первом курсе мы играли в шахматы и чуть не погибли!

Они постояли в неловкой тишине. Рон явно хотел сказать что-то ещё, но не решался. Потом он вздохнул.

— Ладно, я пойду, — сказал он и развернулся.

— Уизли, — окликнула его Мириэль.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она. — За... ну, за попытку.

Рон кивнул и ушёл.

Несколько дней после этого разговора Рон не подходил к ней. Он старательно отводил взгляд, когда они оказывались в одной комнате, и садился как можно дальше за обедом. Мириэль чувствовала на себе его затравленные взгляды и понимала, что ему, наверное, тяжело. Но она не могла заставить себя простить его просто так. Не тогда, когда внутри ещё всё болело от его слова.

Гермиона не настаивала. Она только однажды, когда они шли на трансфигурацию, тихо сказала:

— Он правда сожалеет. Ты видела, как он пытается?

— Видела, — ответила Мириэль.

— И?

— И я не готова.

Гермиона не стала больше ничего говорить.

Потом был урок прорицания. Башня Трелони встретила Мириэль привычным запахом ладана, старых штор и чего-то сладковатого, от чего начинала болеть голова. Она села на своё место и приготовилась скучать, как обычно. Профессор Трелони, закутанная в бесчисленные шали, расхаживала между столами, заглядывая в хрустальные шары и качая головой. Сегодня она была особенно взволнованной, то и дело останавливалась и смотрела на Мириэль долгим, тяжёлым взглядом, который невозможно было не заметить.

— Дитя моё, — сказала она, когда урок уже подходил к концу, и её голос прозвучал глубже, чем обычно. — Подойди ко мне.

Мириэль нехотя поднялась и подошла. Трелони взяла её за руки, и Мириэль почувствовала, как холодные пальцы профессора сжали её запястья с неожиданной силой.

— Ты стоишь на пороге, — прошептала Трелони, и её глаза закатились, оставляя видны только белки. — Скоро ты узнаешь имя того, кто дал тебе жизнь. Но правда будет страшнее, чем ты думаешь.

В классе воцарилась тишина. Кто-то из учеников нервно хихикнул, кто-то замер с открытым ртом. Гарри и Рон, сидевшие за этим же столом, были готовы в любой момент вмешаться. Гарри уже слышал это же самое пророчество, поэтому особо не был удивлён. Удивление вызвало то, что это "пророчество" было повторено дважды за последний месяц.

— Тени прошлого тянутся к тебе, дитя, — продолжала Трелони, и её голос стал ещё тише, будто она говорила сама с собой. — Они хотят, чтобы ты вспомнила. Но помни: не всё, что ты узнаешь, принесёт тебе радость.

Она отпустила руки Мириэль, и её глаза снова стали нормальными. Она будто не понимала, что только что произошло, и оглядела класс с привычной мечтательной рассеянностью.

— Продолжайте вести записи, мои дорогие, — сказала она своим обычным голосом и отвернулась к окну.

Мириэль вернулась на место. Её руки дрожали. Она не слышала, о чём говорили вокруг. Она слышала только стук собственного сердца.

Предсказание Трелони не выходило у неё из головы. Она прокручивала его снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл. «Скоро ты узнаешь имя того, кто дал тебе жизнь». Знала ли она его? Хотела ли узнать человека, который подарил ей жизнь? Возможно, но несмотря на это ей было очень страшно.

Мысли путались, и Мириэль провалилась в ещё один кошмар. На этот раз женщина с браслетом стояла ближе, чем когда-либо. Она протягивала руку и шептала: «Пришло время». Мириэль проснулась с криком, который застрял в горле. За окном серел рассвет. Сегодня была пятница. Очередная неделя наконец-то подошла к концу.

В пятницу после обеда Мириэль получила записку. Короткую, без объяснений: «Мисс Малфой, жду вас в своём кабинете в пять часов. Профессор МакГонагалл». Она пошла, не зная, чего ожидать. Может быть, её будут ругать за неудачи на зельях. Может быть, статья всё-таки дошла до преподавателей. А может, Люциус написал жалобу или уговорил перевести ее на Слизерин.

Кабинет декана Гриффиндора оказался не таким, как она представляла. Тёплый, почти уютный, с большим окном, выходящим на замерзшее озеро, где в вечерних сумерках отражались звёзды. На подоконнике стояли горшки с какими-то цветами, которые цвели даже зимой, а на стенах висели портреты бывших деканов, которые притворялись спящими, но Мириэль заметила, как один из них приоткрыл глаз, когда она вошла.

— Садитесь, мисс Малфой, — сказала МакГонагалл, указывая на стул напротив своего стола.

Мириэль села. Стул оказался неожиданно мягким, и это почему-то её успокоило. В воздухе пахло сушёными травами и старыми книгами, и этот запах напоминал ей библиотеку, где она иногда пряталась от всех.

— Я хотела спросить вас, как проходит ваша учёба, — начала МакГонагалл, складывая руки на столе. — Я знаю, что поначалу ни факультет, ни школа не приняли вас. Как вы справляетесь?

Мириэль выпрямила спину. Она не привыкла жаловаться, и не собиралась начинать сейчас.

— Всё хорошо, профессор, — ответила она ровным голосом, хотя в душе понимала, что это не совсем правда.

МакГонагалл грустно улыбнулась. Эта улыбка старила её на несколько лет, делая лицо мягче и человечнее.

— Я думала, что это ошибка, — сказала она тихо. — Что вы не должны были попасть на Гриффиндор. Точнее, я знала, что вы попадёте на мой факультет, но не думала, что будете так похожи на своего отца.

Мириэль замерла. Сердце пропустило удар, и она почувствовала, как ладони мгновенно вспотели.

— Вы знали моего отца? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Профессор, пожалуйста, скажите мне. Кто он?

МакГонагалл помолчала, будто решая, говорить или нет. Она смотрела на Мириэль долгим, изучающим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Знала, — сказала она наконец. — Он был моим учеником. Очень талантливым, но очень трудным подростком. Он бросал вызов всем правилам и всегда поступал по-своему.

— Кто он? — Мириэль подалась вперёд, забыв о приличиях. — Профессор, пожалуйста, я должна знать.

— Не сейчас, — перебила МакГонагалл, и её голос стал твёрже. — Есть вещи, которые я не имею права вам рассказывать. К тому же сомневаюсь, что вы захотите знать правду о своем отце. Она может показаться вам ужасной.

Мириэль хотела возразить, но профессор подняла руку, останавливая её.

— Я вызвала вас не для этого, — сказала она. — Малфои дали разрешение на ваше участие в Святочном балу. А значит, вам нужно праздничное платье.

Мириэль моргнула, пытаясь переключиться с одной новости на другую.

— Какое разрешение? — спросила она.

— Вы несовершеннолетняя, мисс Малфой. Формально ваш опекун должен дать согласие на ваше участие в школьных мероприятиях за пределами школы, в которой вы обучаетесь. Люциус Малфой дал его.

Мириэль не поверила своим ушам. Она смотрела на МакГонагалл, ожидая, что та скажет, что это шутка, что это ошибка, но профессор не улыбалась.

— Зачем? — выдохнула Мириэль. — Зачем ему это?

— Не знаю, — честно ответила МакГонагалл. — Возможно, он решил, что не стоит лишний раз привлекать внимание к вашему конфликту. А возможно, у него другие планы. Но это не наша забота.

Она откинулась в кресле и посмотрела на Мириэль поверх очков.

— Завтра мы едем на Косую Аллею за платьем. Я буду сопровождать вас. Можете взять с собой подругу.

Мириэль кивнула, всё ещё не до конца осознавая происходящее. В голове не укладывалось: Люциус согласился добровольно? Это было похоже на ловушку, но она не знала, в чём она могла заключаться.

— Спасибо, профессор, — сказала она и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди смешиваются надежда и страх.

Мириэль вышла из кабинета в смятении. С одной стороны, она узнала, что её отец был талантливым и трудным учеником. С другой — МакГонагалл так и не сказала, кто он. Слова профессора напрягли Малфой. Кажется об отце Мириэль она знала что-то такое, что мтрор шокировать Мириэль.

Всю ночь она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как ровно дышит Гермиона на соседней кровати. «Завтра. Завтра я куплю платье. А потом… потом я узнаю правду». Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Но она была.

На следующий день Мириэль и Гермиона ждали МакГонагалл у ворот Хогвартса. Утро было морозным, снег хрустел под ногами, и пар вырывался изо рта при каждом выдохе. Гермиона потирала руки, спрятанные в варежки, и нетерпеливо поглядывала на дорогу.

— Как думаешь, какое платье ты хочешь? — спросила она, пританцовывая на месте от холода.

— Не знаю, — ответила Мириэль. — Никогда не выбирала платье для бала. За меня всегда это делала тетя Нарцисса.

Гермиона удивлённо посмотрела на неё, но ничего не сказала. Она уже начинала понимать, что детство Мириэль было совсем не похоже на её собственное.

МакГонагалл подошла через несколько минут, закутанная в тёплую дорожную мантию.

— Идёмте, — сказала она. — Дойдем до Трех метел, а оттуда попадем на нужную улицу.

Они перенеслись на Косую Аллею, и Мириэль почувствовала знакомый толчок под ложечкой. Косая Аллея была украшена к Рождеству: гирлянды из падающих снежинок, ёлки, усыпанные светящимися шарами, и запах имбирного печенья, доносящийся из ближайших лавок. В воздухе пахло мятой и корицей, и Мириэль вдруг остро, до боли в груди, захотелось, чтобы этот запах остался с ней навсегда.

Магазин мадам Малкин оказался почти пустым. Мириэль растерянно оглядывала ряды платьев — шёлковых, бархатных, кружевных, — и не знала, с чего начать. В Шармбатоне форма была строгой, а в Малфой-мэноре она носила то, что ей покупали, не спрашивая совета.

— Помочь вам? — спросила мадам Малкин, появляясь из-за шторы. На ней было сиреневое платье, а в волосах красовалась огромная заколка в виде павлина. Кажется ведьма тоже успела подготовиться к Рождеству.

— Подберите что-нибудь для мисс Малфой, — сказала МакГонагалл. — Что-то подходящее для Святочного бала.

Мадам Малкин окинула Мириэль внимательным взглядом и кивнула.

Мириэль перемерила пять платьев. Первое было слишком пышным, и она чувствовала себя в нём тортом. Второе слишком бледным, и она терялась на его фоне. Третье оказалось жёстким и неудобным, и Мириэль заскучала уже через минуту. Четвёртое ей понравилось — тёмно-синее, с длинными рукавами, — но когда она посмотрела на себя в зеркало, что-то было не так. Она не узнавала себя.

— Попробуйэто, — сказала Гермиона, протягивая ей ещё одно платье. Её глаза горели азартом, и Мириэль вдруг поняла, что Гермиона получает удовольствие от этого процесса.

Тёмно-зелёное. Бархатное. С серебряной вышивкой по рукавам и подолу, которая мерцала при каждом движении, как звёзды в ночном небе.

Мириэль надела его и замерла. В зеркале стояла незнакомка. Красивая, взрослая. Конечно, было бы лучше распустить кудри, но не сегодня. Сегодня ей придется любоваться на себя такой какая она есть.

— Идеально, — сказала МакГонагалл. В её голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение.

— Беру, — тихо ответила Мириэль.

Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя, не в силах отвести взгляд. Впервые в жизни она чувствовала себя красивой. Не «приемлемой», не «не вызывающей вопросов». Красивой.

Обратная дорога в Хогвартс прошла в молчании. Гермиона сжимала свой маленький свёрток с голубым платьем и смотрела в окно кареты. Мириэль держала пакет с тёмно-зелёным бархатом на коленях и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Впервые в жизни у неё было что-то красивое, выбранное без оглядки на Малфоев.

В гостиную Гриффиндора они вернулись, когда уже стемнело. Камин горел ярче обычного, и кто-то играл на гитаре в дальнем углу. Мириэль положила пакет на кресло и села у огня, глядя на танцующие языки пламени.

Рон подошёл не сразу. Он сидел в другом конце комнаты, делая вид, что читает, но Мириэль чувствовала его взгляд. Она видела, как он несколько раз открывал рот, собирался с духом и снова замолкал. Наконец он поднялся и, заметно нервничая, направился к ней.

— Привет, — сказал он, садясь на соседний пуфик. — Я тут подумал... ты в курсе, что у нас на Рождество будет большой ужин? Ну, в смысле, в Хогвартсе. Все остаются.

— Я знаю, — ответила Мириэль, не глядя на него. — Святочный бал предполагает, что все, начиная с четвёртого курса, могут остаться в школе.

— И ты, наверное, уже думала, с кем пойдёшь на бал? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на надежду.

— Нет, — честно ответила Мириэль. — Я вообще не думала, что пойду.

Рон замолчал. Он теребил край мантии, сжимал и разжимал пальцы. Мириэль видела, как он нервничает.

— Слушай, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я хотел извиниться. По-настоящему. За всё. За слова про Малфоев, за усмешку, за то, что вёл себя как последний идиот. Я не должен был так говорить. Я ничего о тебе не знал, а уже сделал выводы.

Мириэль повернулась к нему. Рон выглядел несчастным. Его уши пылали, он не поднимал глаз.

— Я купил тебе это, — сказал он и протянул маленький свёрток, завёрнутый в золотистую бумагу.

Мириэль развернула его. Внутри оказалась шоколадная лягушка, но не простая — в красивой, блестящей упаковке, с какой продают только перед праздниками.

— Я знаю, что это ерунда, — сказал Рон, наконец поднимая глаза. — Но я подумал... может быть, ты любишь шоколад?

Мириэль смотрела на лягушку, потом на Рона. В его взгляде было столько надежды и страха одновременно, что она не выдержала.

— Ты идиот, Уизли, — сказала она, и в её голосе не было злости.

— Знаю, — выдохнул Рон.

— Но шоколад я люблю.

Она развернула фольгу, откусила кусочек и протянула остальное Рону. Шоколад был тёплым во рту, и Мириэль вдруг подумала, что, может быть, не всё так плохо.

— Мир? — спросил Рон, сжимая лягушку в руке.

— Мир, — ответила Мириэль.

Они сидели у камина и ели шоколад. Рон что-то рассказывал о том, как близнецы в очередной раз подшутили над Перси, и Мириэль слушала, кивала, даже пару раз улыбнулась. Она не знала, сможет ли забыть его слова. Но сейчас, глядя на его раскрасневшееся лицо и слыша его сбивчивый, смешной рассказ, она понимала: он правда сожалеет. И этого, может быть, достаточно.

Где-то наверху хлопнула дверь. Гарри спустился в гостиную, увидел их, сидящих рядом, и удивлённо поднял брови. Мириэль поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Гарри улыбнулся и сел рядом, не спрашивая ни о чём. Он тоже взял кусочек шоколада.

— А где Гермиона? — спросил он.

— В библиотеке, — ответил Рон. — Как всегда.

— Как всегда, — эхом отозвалась Мириэль.

Они засмеялись. И Мириэль подумала, что, возможно, это и есть то, что другие называют дружбой. Она не знала, сколько это продлится. Но сейчас, здесь, у камина, среди шума и смеха, ей казалось, что это может длиться вечно.

Снег за окном всё падал и падал, укрывая землю белым одеялом. Мириэль откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя почти спокойно. Впереди был Святочный бал, и у неё было платье, и у неё были друзья, и, может быть, Рождество в этом году не будет таким ужасным, как она боялась.