Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 9. Первый из камня

Декабрь пришёл в Хогвартс неожиданно — за одну ночь всё покрылось инеем, а окна замка затянуло морозными узорами. В Большом зале уже поставили двенадцать рождественских ёлок, от которых пахло хвоей и чем-то сладким.

Страх понемногу утих. После Хэллоуина прошло больше месяца, и ничего больше не случилось. Люди привыкают ко всему — даже к тому, что в подземельях прячется неизвестный монстр. Но тишина осталась. Говорить громко всё ещё не решались.

Слухи ползли по замку, как туман по озеру утром. Говорили, что Наследник нападает только на кошек. Говорили, что следующая жертва — человек. Говорили, что цель уже выбрали. Но никто уже не вздрагивал от каждого шороха. Просто иногда поглядывали по сторонам — и шли дальше.

--

Гермиона почти не вылезала из библиотеки. Теперь она сидела в дальнем углу, заваленная фолиантами, которые, казалось, вот-вот погребут её под собой. Иногда я заходил туда после уроков — не чтобы читать, а чтобы убедиться, что она ещё жива.

Она сидела согнувшись над страницами, проводила пальцами по строчкам, что-то шептала, делала пометки на полях. Пальцы у неё были в чернилах, а под глазами залегли синие тени.

— Ты хоть спишь? — спросил я, опускаясь на стул напротив.

Она подняла голову и посмотрела на меня так, будто вопрос был непростительно глупым.

— Высплюсь, когда всё закончится, — отрезала она и снова уткнулась в книгу.

Я постоял ещё немного, но она больше не поднимала головы.

Рядом с Гермионой сидел Невилл. Не читал — просто держал раскрытую книгу перед собой, но глаза его бегали по сторонам. Он не сжимал палочку. Не смотрел на дверь с вызовом. Он просто сидел ровно, дышал спокойно — но я заметил, что он следит за входом. Без паники. Без страха. Просто — присматривает.

Я присел рядом на свободный стул.

— Присматриваешь? — спросил я тихо, чтобы Гермиона не услышала.

Он перевёл на меня взгляд. Не отвёл глаза. Не покраснел.

— Кто-то же должен, — сказал он спокойно и снова повернулся к двери.

Это было так не похоже на прошлогоднего Невилла, который сжимался в комок от любого резкого звука. Я кивнул сам себе и вышел.

--

А Джинни я почти не видел.

Она перестала появляться в Большом зале. Иногда я замечал её в коридорах — бледную, с горячечным блеском в глазах, сжимающую сумку побелевшими пальцами. Она вздрагивала от каждого шороха — даже сейчас, когда все уже успокоились. Один раз я окликнул её, но она не услышала — или сделала вид. Прошла мимо, уставившись в пол, быстрая, как тень.

Однажды вечером я увидел Рона в гостиной. Он сидел в кресле у камина, мрачно помешивал угли кочергой, не глядя по сторонам. Я остановился рядом, помедлил.

— Как Джинни? — спросил я.

Рон отложил кочергу и посмотрел в огонь.

— Не знаю. Она сама не своя в последнее время. Не ест, не спит. Я пытался поговорить — отмахивается.

Я ждал ещё секунду. Он ничего не добавил. Я отвернулся и ушёл.

Рон с тех пор, как окаменела кошка, стал другим. Он почти не шутил, редко улыбался, а по ночам я слышал, как он ворочается в постели, не находя места. Мы почти не разговаривали.

--

Утром четырнадцатого декабря я проснулся от крика.

Не вопля — скорее всхлипа, который разорвал тишину спальни и повис в воздухе, как мокрый лист на стекле. Я сел на кровати. Рядом зашевелился Рон.

— Что там? — спросил он спросонья, приподнимаясь на локте.

Я не ответил. Натянул мантию поверх пижамы и выбежал в гостиную.

Там уже толпились люди. Первокурсницы плакали, прижавшись друг к другу. Старшекурсники хмуро переговаривались, сбившись в группы. Кто-то сидел на подлокотнике кресла, закрыв лицо руками. В воздухе пахло страхом — острым, едким, как дым от сырых дров. Камин горел, но его тепло не доставало ни до кого.

— Колина нашли, — голос дрожал. — На втором этаже. Окаменевший. С фотоаппаратом в руках.

Мир качнулся. Колин Криви. Маленький, восторженный, с фотоаппаратом на шее — он вечно таскался за мной, щёлкал на каждом шагу, просил сфотографироваться. Я отмахивался, а он улыбался и щёлкал снова. Он был безобидным. Всего на год младше меня.

Я снова подумал о том, что пытался забыть: голос из стены, который слышу только я. И язык, на котором могу говорить. Что, если это как-то связано с тем, что случилось с Колином? Что, если я — следующий? Или хуже — причина?

Я стоял посреди гостиной и не мог пошевелиться. Кто-то задел плечом, кто-то пробежал мимо — я не реагировал.

— Жив, — тихо сказал кто-то из старшекурсников. Голос был тяжёлым. — В больничном крыле. И неизвестно, когда очнётся.

Гермиона стояла у окна, прижав ладони к ледяному стеклу. Она не плакала. Но я видел, как дрожат её плечи — мелко, часто, как в ознобе. Она смотрела на заснеженный двор, но я понял: она ничего там не видит.

Невилл подошёл к ней и встал рядом. Не касался. Не говорил. Просто стоял, глядя туда же, куда и она. Его лицо было бледным, но глаза смотрели спокойно. Он не прятал взгляд. Не отводил его в сторону.

--

Новость разлетелась по замку за несколько часов. На завтрак уже никто не смотрел — студенты сидели бледные, ковыряли еду и перешёптывались. На доске объявлений появилось короткое распоряжение: квиддичные матчи на этот сезон отменяются. Ни подписи. Ни объяснений.

Никто не спорил.

На следующее утро Большой зал выглядел пустым. Две скамьи за столом Гриффиндора стояли без учеников — родители забрали детей домой. Кто-то навсегда, кто-то до тех пор, пока не поймают Наследника.

— Мой отец говорит, что школа может закрыться, — услышал я обрывок разговора.

— Говорят, в прошлый раз так и было. Закрыли после смерти той девушки.

Я отодвинул тарелку и положил руки на колени. Есть расхотелось.

--

В больничное крыло меня не пустили.

Мадам Помфри вышла в коридор, когда я попытался приоткрыть дверь. В свете факелов она казалась выше и строже, чем обычно. Белый халат блестел при каждом движении.

— К Криви нельзя, — сказала она, не спрашивая, кто я и зачем пришёл. — Только семья.

— Я друг, — сказал я. Голос прозвучал глухо.

— Его брат уже здесь, — ответила она. — И это всё, что ему сейчас нужно.

За её спиной я увидел край кровати, белую простыню, тонкую руку с капельницей магической сыворотки. Колин лежал неподвижно — не такой, каким я его запомнил. Слишком бледный. Слишком тихий.

Мадам Помфри мягко, но твёрдо закрыла дверь перед моим носом. Я остался стоять в пустом коридоре. Пахло зельями — горько и тошнотворно. Где-то вдалеке капала вода. И больше ни звука.

За этой дверью лежал мальчик, который всего несколько недель назад радостно щёлкал затвором и кричал: «Гарри, улыбнись!»

Я не улыбался.

--

В тот вечер мы встретились с Гермионой в пустом классе на третьем этаже.

Она пришла первой — разложила на парте пергаменты, расставила чернильницы, словно готовилась к осаде. Говорила тихо, отрывисто, деловито. Но я видел, как дрожат её пальцы, когда она переворачивала страницы — мелко, нервно, будто она не могла их успокоить.

— Нам нужно достать волосы слизеринца, — сказала она, пододвигая ко мне список ингредиентов. — И варить зелье в месте, где нас никто не найдёт.

— Есть идеи? — спросил я, пробегая глазами строчки. Половину названий я видел впервые.

Она подняла голову. В её глазах появилось то самое упрямство — отчаянное, граничащее с безумием.

— Туалет Плаксы Миртл, — сказала она. — Туда никто не ходит.

Я моргнул.

— В женском туалете?

Она закатила глаза — быстро, по-деловому, без обычной снисходительности.

— Там уже много лет никто не появляется, Гарри. Вода течёт, трубы гудят, и единственная, кто там живёт, — это Плакса Миртл. — Она говорила быстро, отрывисто, почти не дыша. — Она никого не пускает, а если кто зайдёт — выбежит через минуту. Идеальное место. Туда никто не сунется.

— Но это же... женский туалет, — повторил я.

— А ты собираешься там жить или варить зелье? — она скрестила руки на груди. — Туалет заброшенный, Гарри. Идеальное место .

Я вздохнул. Плакса Миртл. Она же вечно плачет, насколько я слышал. Затопленный пол. И почти месяц в компании капающей воды.

— Ладно, — сказал я, потирая переносицу. — Добудь волосы. А я подумаю, как раздобыть остальное.

Она кивнула и закрыла учебник — быстро, будто боялась, что я передумаю.

— Спокойной ночи, — бросила она через плечо и выскользнула за дверь.

Я остался один с тиканьем часов на стене.

--

Позже, когда уже стемнело, я стоял у окна в гостиной и смотрел на заснеженный двор. Луна светила ярко, и снег искрился, как соль. На замёрзшем озере обычно по вечерам кто-нибудь катался на коньках. Сегодня там было пусто. Только снег и тишина.

Тишина. Будто сам замок затаил дыхание. Будто всё вокруг знало то, чего не знал я: Колин лежит в больничном крыле и, может быть, никогда не очнётся.

— Гарри?

Я обернулся.

Джинни стояла в дверях гостиной, бледная, с распущенными волосами, которые падали на плечи неровными прядями. На ней была старая хогвартская мантия, слишком большая даже для неё — наверное, чья-то старая, доставшаяся по наследству. Рукава свисали ниже кистей.

Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Глаза провалились, губы потрескались. Она мяла край мантии тонкими побелевшими пальцами.

— Джинни? Ты чего не в постели?

— Не спится, — она пожала плечами, но это вышло каким-то сломанным движением. Голос был тихим, пустым, как нежилой коридор. — Думаю всякое...

— О чём?

Она сделала шаг в комнату, потом остановилась. Посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, от которого становилось не по себе.Будто знала что-то, чего я не знал.

— О том, что всё это не зря, — сказала она медленно, растягивая слова. — Что за всё приходится платить.

— Не понимаю, — сказал я, делая шаг к ней.

— И не надо, — она шагнула назад, к выходу. Её пальцы сильнее сжали край мантии. — Просто запомни, Гарри. Что бы ни случилось — это не зря.

Я хотел остановить её, спросить, что значит это «не зря» и за что платить, но она уже ушла — бесшумно, как призрак. Я слышал, как скрипнула половица в коридоре, а потом стихло.

Только запах остался — сладковатый, тяжёлый, какой-то душный. Духи, наверное. Или что-то другое.

Я смотрел на пустой дверной проём и чувствовал, как внутри разрастается холодный ком.

Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное, большее, чем просто бессонница и учёба. Но я не понимал — что.

И боялся это узнавать.

--

Колин стал первым.

Но я чувствовал: не последним.