Розовая заря (гет)

Ынсу сидела, облокотившись о стену и прижав к груди колени. Я удивилась, насколько могут человека изменить обстоятельства. С первой нашей встречи мне казалось, что Ынсу ничто не может сломить: её похищали, травили, но несмотря на это, она встречала все невзгоды с улыбкой и даже нашла в себе силы оставить свой мир, чтобы вернуться к любимому человеку.

— Почему? — спрашивала она. — Почему это всегда происходит со мной?..

Ынсу не плакала, но злилась и не теряла надежды освободиться от верёвки. Соннян — напротив, казалась спокойной, будто не её похитили непонятно для какой цели.

Я почти не слушала, что она говорила. Прикрыв глаза, подумала только о том, что всё это — просто сон. Оставалось только проснуться… Я открыла глаза, но к ещё большему огорчению ничего не изменилось. Всё такое же сырое помещение, похожее на чью-то усыпальницу, и всё та же деревянная клетка.

Я начала давиться нервными смешками.

— …Талтал нас больше не выручит, поэтому остаётся надеяться только на себя.

— Понятно, — ответила я. По щекам текли слёзы. Я чувствовала, что меня колотило. — Какой у нас план?

— Нам нужно вести себя тихо и набраться сил для побега.

Обессилев от отчаяния, я тоскливо глядела, как пламя факела бросает причудливые тени на стену.

Раздался короткий приказ:

— Рабам пора есть.

Стерегущие стражники открыли клетку, и нас начали выводить.

Упираясь и задерживая движение, я орала на мужчину, который меня тащил за шиворот:

— Убери от меня свои руки, ты, сволочь!

Рубаха моя натянулась там, где не надо, полы уже разошлись, а завязки и вовсе грозили развязаться и оголить грудь. В предвкушении интересного зрелища, он нехорошо усмехался.

«Ну уж нет, такой радости я тебе не доставлю!» — я затихла, прижимая ледяные ладони к себе. Впервые я пожалела, что была без нижней сорочки и без дурацкого, вечно сползающего вниз бинта, которым местные женщины пользовались вместо бюстгальтера.

«Всё равно шерстяная ткань тёплая и толстая, — думала я, — так что ничего не видно, поэтому негоже мне, точно луковице, носить сто одёжек в такую жару. В эпоху, где нет дезодоранта».

Да, днём-то и правда было тепло, но вечером в этих краях начинались самые настоящие заморозки...

— По какому праву вы похитили нас? — возмущалась Ынсу, безуспешно пытаясь наступить воину на ноги или ударить его локтем. — Мы не преступницы и не рабыни! В суд на вас подать мало!

А Соннян, всего-навсего, ударила парня, который нацепил на неё кандалы, головой и разбила бедолаге нос. Несмотря на свой призыв к осторожности, даже она не смогла стерпеть такого невежливого обращения. Я злорадно смеялась, глядя на то, как он пытался остановить кровь, при этом используя непечатанные слова в её адрес. Наверное, это нервное. Остальные рабы, казалось, опешили от такой наглости и раскрыли рты. Один из них шепнул другому:

— Сейчас кому-то попадёт…

На балконе мелькнула фигура старика в дурацкой шляпе с широкими полями и с… даже не знаю, как это назвать, — вуалью? Я, конечно, видела такое в тех же дорамах, но думала, что такие шляпы носили только девушки.

Он вышел на свет, опираясь на костыль и подволакивая ногу. Лицо его было неприятным.

— Кто это там кричит? — спросил работорговец.

— Новые рабыни, господин, — виновато доложил воин, пытаясь удержать меня за руки. — Брыкаются, не хотят идти есть.

Смотря на нас, этот… нехороший господин по прозвищу Чёрная Рука прищуривался и кривил в усмешке длинный рот, от чего становился похож на жабу. Но глумиться и правда было над чем: волосы наши были растрёпаны и засалены, лица и руки — чумазые, а юаньская форма изрядно потрепалась.

— Привести их ко мне.

— Слушаюсь.

Оказавшись у Чёрной Руки мы немного поутихли. Но его «опричники» продолжали держать нас.

Старик подошёл ближе и, наклонившись слишком близко, посмотрел на меня через лупу.

— Открой рот, я хочу видеть зубы.

— Зубы? — я посмотрела на него исподлобья. — Я тебе лошадь, что ли?

Чёрная Рука молча взял меня за подбородок и, несмотря на сопротивление, сдавил костлявыми пальцами щёки, раздвигая челюсть. Это было больно. Я себе щёку прикусила, что даже слёзы потекли.

Сузив маленькие злые глаза ещё больше, торговец ответил на мой судорожный вздох:

— Я дважды не повторяю… — и, задрав мне голову вверх, повертел её в разные стороны. — Хм-м-м… Да, хорошие.

Затем проделал тот же осмотр ладоней, что и Талтал.

— Руки мягкие и белые. Дочь купца или вельможи, небось.

Чёрная Рука рванул мою форму. Он перекинул мою косу в одну сторону — в другую. Нахмурился, заметив на оголённом плече шрам от плети.

— Необычная, а что толку? С таким во дворец тебя не продашь даже в слуги.

Я завыла от бессилия.

— Девственница, хоть?

— Д-да… — я искренне надеялась, что ему не придёт в голову это проверять.

— Это уже лучше, — видя мой затравленный взгляд, торговец усмехнулся. — Покорять норовистую, необъезженную лошадь всегда интересно. Так что и на тебя покупатель найдётся.

Полагаю, сие издевательство творилось не иначе, как в ответ на мои дерзкие реплики. Потому что остальных он осматривал менее въедливо.

— Лицо породистое, но руки жилистые и грубые, как у воина. Если не в наложницы, то в слуги или гецзи* точно сгодишься.

В отличие от корёсцев, торговца не удивили остатки тёмно-рыжей краски на волосах Ынсу.

— Хной красила, — предположил Чёрная Рука. — Артистка бродячая?

— Лекарка, — поправила женщина.

— Какие сокровища добыли мои воины! — восхищённо проговорил он и улыбнулся. — За такой товар можно много денег получить.

Наконец, Соннян заговорила:

— Если Вы хотите денег, то позвольте связаться с одним человеком.

— Это с кем же?

— С королём Корё, — ответила я за неё. Приврав для красного словца, что Нян — невеста Ван Ю, получила от неё локтем в бок.

Наблюдая за нами, Чёрная Рука расхохотался.

— Она? Да я в жизни не поверю, что какая-то оборванка может быть королевской невестой.

Ынсу серьёзно обратилась к старику:

— Вы зря смеётесь. Если бы Вы разрешили нам отправить письмо королю, то он бы решил эту проблему.

Чёрная Рука прекратил смеяться.

— Вот что, не морочьте мне голову. Я поверю только тогда, когда получу свои деньги. У вас их нет, поэтому замолчите и идите есть, пока вам хотя бы это позволено.

Когда торговец нас оставил, Соннян спросила рассерженно:

— Это что было? Какая невеста? Ты что несла сейчас?

— Между прочим, я почти не соврала.

— Ты просто невыносима!

После ужина нас поволокли обратно в клетки, а на следующее утро повезли в Дайду.

Дайду или, как его ещё тут называли, Великий Ханбалык сперва показался мне весьма процветающим городом с его многочисленными улочками, базарчиками и ровными дорогами. От пёстрости одежд, встречавших работорговца местных жителей рябило в глазах. Среди нескончаемых людских потоков я даже успела ухватить взглядом выступление китайских акробатов.

— Доро-о-огу! — гнусаво возвестил разномастную толпу впереди идущий стражник.

Народ отступил по обе стороны к прилавкам и склонил головы в знак уважения. Детишки тыкали пальцами и дёргали за одежду взрослых, обращая внимание на нашу неспешно двигающуюся процессию.

«Процветание» закончилось, когда мы свернули в менее людные и более неблагополучные кварталы. Колесо нашей телеги наехало на полусгнившую дохлую крысу, откуда-то дико несло помоями. Дороги между зданиями стали уже, унылые, заброшенные бараки и кроны почерневших деревьев оттеняли лазоревое небо. Местные мужчины с интересом поглядывали на прибывшую «свежатинку», неприлично причмокивали и улюлюкали нам вслед.

Чёрная Рука приказал остановиться у обшарпанного здания и, спешившись, направился внутрь, переговорить с кем-то.

«Это сон. Это сон...» — повторяла я про себя, провожая взглядом очередную немытую рожу.

Ынсу хмыкнула.

— А корёсцы говорят ещё, что в Юань лучше живётся. Кошмар, здесь же полнейшая антисанитария!

Соннян происходящее, казалось, не смущало. И на возмущённый монолог докторши она никак не среагировала.

В вечер нашей продажи, когда ещё никого не было, я увидела знакомое лицо — Им Чжоюна, собственной персоной! Отчего-то я его органически не выносила.

«Интересно, что этот хрыч тут забыл?» — подумала я и шепнула Ынсу:

— Смотри, кто здесь…

— О! — воскликнула она.

Соннян заметила нашу заинтересованность.

— Кто это?

Ынсу рассказала, что Им Чжоюн — хозяин постоялого двора, где мы жили раньше.

— Он мне два раза предлагал стать его женой, так что нам повезло, — докторша улыбнулась и потёрла руки в предвкушении. — Надеюсь, он нас тоже видел и можно будет договориться, чтобы он нас купил. Это будет нашим планом «Б».

— Мысль хорошая, — согласилась Нян. — Только согласится ли он? Всё-таки, ты дважды ему отказала…

— А как же Чхве Ён? Ты с ума сошла? — негодовала я. — Совсем необязательно жертвовать ради нашей свободы своим счастьем. Мы же договорились, что попробуем сбежать…

Ынсу замотала головой:

— Глупый ты всё-таки ребёнок! Так у нас появилось два выхода. Мне же не обязательно сдерживать своё обещание.

Мне не нравилось, что Соннян поддерживала Ынсу.

— Так мы точно сможем освободиться, — говорила Нян. — Я не всесильна. Особенно сейчас, когда я не солдат королевской гвардии, а всего лишь рабыня. Я не могу сказать, что у нас точно всё получится. Ты сама в этом убедилась, когда мы полтора месяца прятались в юаньском лагере.

— Ты печёшься только о своей волчьей шкуре да о короле! — безапелляционно заявила я. — О других ты совсем не думаешь!

Назревала ссора. Воины Чёрной Руки стояли у стены, на почтительном расстоянии от нас, но могли услышать злобный шёпот и помешать «хитроумному» плану.

— Ты несправедлива, — ответила Нян тише. — Если всё получится — у меня будут развязаны руки, и я смогу освободить Ынсу. Она вылечила меня, поэтому я ей благодарна. Ты можешь предложить что-то получше? Нет? Тогда не возмущайся. И да, если уж пошёл такой разговор, было бы мне всё равно — я бы оставила вас двоих, когда Талахай гнался за нами. А ты? Ты ведь пошла со мной только потому, что без неё и шагу ступить не можешь.

— Просто… кто знает, на что способен этот человек, когда узнает, что Ынсу его кинула?

Нашу перебранку остановил двигающийся в нашу сторону Им Чжоюн.

— Вот мы и встретились с Вами, Ю Ынсу. Наконец-то я нашел Вас.

— Да, — ответила Ынсу с несвойственной ей лаконичностью, — здравствуйте.

Я издала смешок.

— Я разговаривал с этим торговцем, но он упёртый, поэтому не отдаст Вас мне просто так, — сказал Им Чжоюн и с жаром добавил: — Но я буду бороться за Вас! Я надеюсь, Вы станете моей.

Ынсу снисходительно улыбнулась, чуть теплее, чтобы обнадёжить, и кивнула на нас:

— Хорошо. Только у меня есть условие: освободите и этих девушек…

В отличие от корёсцев, чья страна практически закрыта для иностранцев, юаньцы имели дела не только с персами, но и с греками, венецианцами и славянами, которых они называли сэму. Я слышала, что в императорском дворце есть целый кэшиктен** таких. Светловолосые или цветноглазые рабы считаются тут очень дорогой диковинкой.

Один человек даже как-то сказал о моих глазах: «Словно матушка-прародительница Этуген* * смотришь мне в душу».

Поэтому у Им Чжоюна задёргался глаз, когда он посмотрел на нас, явно прикидывая, сколько ему это будет стоить.

«Скряга! — подумала я, сдерживаясь, чтобы не засмеяться уже в голосину. — Бороться он будет. Ынсу, какая же ты дура».

Наконец, началось представление, по ошибке именующееся торгами.

Чёрная Рука выставил нас на продажу втроём, толкая эпичную речь о нашей уникальности.

Смешно о таком писать, но моя первоначальная ставка, как «самого редкого экземпляра», считалась страшно высокой — целых пятьсот золотых! Ынсу и Соннян обошлись немногим дешевле. Типа, скидка за опт.

Несмотря на это, люди недовольно галдели, что цену сильно заломили, а Им Чжоюн, как и многие, сдулся после третьего повышения. Беспомощно разведя руками, он покинул аукцион.

«Как можно было доверить это ему?» — недоумевала я.

Ухоженная женщина в ярком наряде повысила цену до четырёх с половиной тысяч за всех. Все присутствующие замолчали.

— Продано! — довольно закричал торговец.

Меня душила невыносимая обида за то, какое унижение нам предстоит. Женщина, которая нас купила, оказалась (внимание!) помощницей хозяйки борделя.

Согласовав всё с Чёрной Рукой и отдав ему деньги, она повела нас по улицам Дайду. Гадкий работорговец предупредил её о нашем необузданном нраве, и было решено вести нас с перемотанными пеньковой верёвкой руками.

Наконец мы очутились у дверей большого каменного здания, фасад которого был украшен красными фонарями. Это был так называемый «дом развлечений», где мне предстояло провести остаток этой никчёмной жизни.

Помню, день нашего появления тоже ознаменовался происшествием.

В то время, пока помощница хозяйки насчёт нас отдавала распоряжения престарелой служанке, я всюду совала нос. Не знаю, зачем мне понадобилась та разрисованная ваза, но она привлекла моё внимание. Я неосторожно махнула рукой, намереваясь потрогать её, и она разлетелась вдребезги.

Соннян, рассматривавшая обстановку (наверняка она просчитывала возможность нашего побега), укоризненно взглянула в мою сторону, а Ынсу просто покачала головой. Я сконфузилась и опустила глаза в пол. Но на этом проказы не закончились.

Как только служанка повела нас в купальню, я словно взбесилась: завопила и начала упираться. По необычно тихому поведению Ынсу и Соннян, я поняла, что они решили спокойно дождаться возможности побега (хотя по глазам первой было видно, что она тоже не отказалась бы устроить подобную сцену). С собой же я совладать не смогла, уж очень была растеряна и перепугана. Если часть дороги до Дайду я проспала от хронической усталости, то в тот момент мной овладела какая-то непонятная резвость.

— Не хочу! Не буду! — кричала я. Но всё равно это не помогало.

На балконе во внутреннем дворе столпились здешние обитательницы, принялись обсуждать нас и гаденько похихикивать.

— Это новенькие?

— Да, только сегодня привезли. Настоящие дикарки.

— Точно. Посмотри, какие жалкие.

— Поганое отребье, — процедила девушка, стоящая рядом со мной.

Она была одной из шести новоприбывших рабынь, но отличалась от общей массы опрятным видом. Она была одета в кипенно-белую юбку, голубую рубаху, выглядывающую из-под плотного облегающего жилета. Волосы были тщательно причёсаны и забраны в низкий хвост.

Из-за дверей купальни возникла немолодая женщина, рослая и раздутая, как сварившийся пельмень. Жестом она приказала подойти ближе и, достав из-за пазухи крошечные предметы, похожие на два куска кремня, стукнула камнем по камню. Прямо перед моим носом возникли небольшие искры.

— На удачу, — пояснила она.

Тогда я не знала, но обитатели «Дома опавших листьев» были суеверны. Настоящая кисэн или гецзи, как их называли юаньцы, перед началом своей карьеры обязательно проходит такой ритуал.

В купальне стояла ещё одна дама, с каменным лицом следящая за процессом нашего насильственного купания. Долговязая, одетая в чёрный кафтан и мужские брюки, она напоминала мне обуглившуюся жердь.

— Поживее, Мама велела мне их осмотреть и привести.

Покончив с купанием, Пельмешек вышла из комнаты. Позже я узнала, что её звали Соён. А Жердь велела выстроиться в ряд. Глянув в сторону той девицы, что не была продана вместе с нами, она спросила:

— Ты служанка из дворца?

— Да, и учтите, я тут временно!

— Кому ты там нужна, если тебя выгнали сюда, — Жердь протянула к ней свои руки. Толкнула несколько раз пальцами в щёки, под разными углами разглядывая её лицо.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Сними полотенце.

Самоуверенная девица сконфузилась, однако сделала, как она сказала. Жердь взяла её за плечи и посадила на возвышение, развела ей колени и засунула свою руку между ними. Дворцовая служанка выпучила глаза.

Шокировано открыв рот, я отвернулась, чтобы не видеть мерзости разворачивающейся картины. Услышав возглас и шлепок, я заметила на лицах подруг такие же эмоции.

— Девственна. Одевайся.

Жердь осматривала и опрашивала всех таким же манером. Мне не давала покоя мысль, что рукой, которой она ковырялась в… ну сами поняли, она дотрагивалась до лица следующей девушки.

«Антисанитария-я-я! Фу!» — у меня нарастала паника.

Не вытерпев, я и Ынсу начали пререкаться с ней на тему гигиены, хотя Соннян настойчиво прикладывала палец к губам. Жердь обернулась и, подойдя к нам, выдернула сначала докторшу, затем меня из строя.

— Языкатые, я смотрю, — на худом строгом лице появилась глумливая ухмылка. — Встать в конец ряда!

Мы с Ынсу переглянулись и лишь брезгливо скривились. Возражать этой садюге больше не стали, от греха подальше.

Наконец, подошла и моя очередь. Она также шлёпнула меня по ноге для острастки. Запустила руку между ногами, уперевшись пальцем прямо туда. Не знаю, как чувствовали себя Ынсу и Соннян во время и после осмотра. Честно, я даже не помню их диалог с Жердью дословно. Но лично я, ошалев от происходящего, некоторое время сидела на своём месте.

— Как с животными…

Жердь велела всем одеваться и идти к некой Маме.

Мамой, но чаще — госпожой здесь звали хозяйку. Я полагала, что эта женщина довольно стара, потому что Пельмешку и Жерди я бы дала лет по сорок, если не больше. Каково же было моё удивление, когда ею оказалась не седовласая солидная особа, а моложавая женщина лет тридцати-тридцати пяти с набелённым рисовой пудрой лицом. Она сидела за столиком и дожидалась нас. Рядом стояла служанка и услужливо подливала хозяйке чай.

— Я наслышана о том, что произошло сегодня, — сказала она, оценивающе осматривая нас. — Поэтому считаю, нужно объяснить правила моего дома.

— А что тут объяснять? — не задумываясь, спросила Ынсу. — Ведь понятно, для какой цели мы здесь.

Лощёная фифа проигнорировала её недовольство:

— В этом доме существует своя иерархия — женщины делятся на три ранга: высший развлекает тех, что побогаче, средний составляет досуг гвардейцам и торговцам, а низший — простые служанки.

— Высший — это кисэн, что ли? — поинтересовалась я возмущённо. — Какая разница, если они тоже мужиков ублажают?

— Нет, в моём доме девушки высшего ранга только танцуют, поют и ведут беседы, не больше.

— Определите нас туда, — серьёзно сказала Нян, чем рассмешила хозяйку.

— Мордашки у вас троих видные, а ты, — она указала на меня, — совсем редкая птица.

Я уже совсем не понимала, что происходит, и тихо спросила у Ынсу:

— Нян что, с ума сошла? А как же…

«Мы бежать вообще-то собирались! — с возмущением подумала я. — Как же легко они с Ынсу могут отказаться от своих возлюбленных. Лучше бы она в слуги попросилась. Ой, неспроста это всё... Что она там уже химичить собралась?»

К слову, я начала привыкать, что история несколько изменилась. Ван Ю действительно подходил Соннян в отличие от императора. Среди тех разговоров, которые у нас велись в палатке Талтала, был и тот, в котором я спрашивала Нян об императоре. Я получила от неё сногсшибательный ответ:

— Помнишь день, когда я тебя допрашивала? Тот парень, который был со мной, и есть император.

— Этот сопляк? — уточнила Ынсу, а я загоготала, вспомнив до смерти напуганного мальчонку лет семнадцати на вид.

— Из-за этой скотины умер мой отец, — с ненавистью сказала Соннян.

Всё это время думая о нашем туманном будущем, я также сочувствовала Соннян:

«Ынсу права: не насильно же её вести к злейшему врагу».

В отличие от Марти с Доком назад нам было уже не повернуть, и дальше оставалось только «сыграть в лотерею». Что-то ведь они могли изменить удачно. Может быть, и нам повезёт…

— Ты, — обратилась хозяйка к докторше, оценивающе осматривая её. — Слыхала, ты врачуешь. Красива, но старовата. Сколько лет?

Ынсу, уязвлённая такой оценкой, ответила сквозь зубы:

— Тридцать пять.

— О-хо-хо, — произнесла хозяйка и откашлялась. — В таком возрасте гецзи высшего ранга заканчивают свою карьеру, а не начинают. Силёнок хватит? Чтобы попасть в высший ранг нужно очень постараться.

Ынсу вздёрнула подбородок, явно намереваясь высказать эксцентричной хозяйке всё, что о ней думает.

К слову, Ынсу при всей своей открытости и доброжелательности была человеком чересчур импульсивным и эмоциональным, что очень странно для врача. Тётя Аня, будучи заведующей терапевтическим отделением, обладала строгим, сухим характером и объясняла это тем, что слишком сложно вести себя иначе и не переносить на себя переживания пациента.

Честно, приходя с кузеном к ней на работу после школы, мы чувствовали себя странно от циничности шуток медиков за обеденными посиделками. Профессиональная деформация, так сказать.

Однако в одном они с Ынсу сходились несомненно — временами использовали в своей речи крепкие трёхэтажные конструкции, когда их кто-то выведет из себя. И потому я подумала, глядя на её гневно раздувающиеся ноздри:

«Сейчас будет мясо».

Однако обошлось. Соннян, чувствуя недоброе, сжала плечо докторши и лаконично ответила на такой оскорбительный выпад:

— Хватит.

— Ну, посмотрим-посмотрим…

* * *

Сразу после освобождения от тюркского плена Талтал спешил в лагерь. Морозный ветер бил в лицо, прогоняя сонливость.

Талтал всю ночь с ужасом думал о том, что оставил трёх взбалмошных женщин совсем одних. Кто знает, что они могли натворить в его отсутствие? Особенно Ючжин. С этой непредсказуемой девицей совсем сладу не было.

Талтал искоса поглядывал на Ло Бёнсу, который частенько намекал насчёт «шакалов и лисиц», чем успел изрядно надоесть не только ему, но и генералу Байану. Однако Талтал сохранял невозмутимость и не поддавался на провокацию.

«Наверняка хочет подтвердить догадку. Разумеется, если не следил за мной и моими людьми».

Ло Бёнсу уже почти поравнялся с ним и, не теряя попытки вывести Талтала на чистую воду, снова спросил:

— К кому это Вы так торопитесь?

«Ведь не отцепится, прямо как клещ», — подумал Талтал, глядя на Ло Бёнсу. Он вздохнул и ответил, словно говоря простую истину:

— Чем быстрее соберём всё наше добро и доберёмся до Дайду, тем быстрее предстанем перед канцлером и получим свою награду.

Последние слова попали в цель: глаза Ло Бёнсу алчно заблестели.

— Да, верно, — мечтательно произнёс он. — Кто знает, может быть, получится отхватить себе хорошее звание в дворцовой гвардии?

Всю оставшуюся дорогу они ехали молча.

По прибытии их небольшой отряд встретил изнурённый, взлохмаченный сотник, доложивший о потерях.

Талтал молча оглядел место недавнего сражения: над выжженной огнём землёй поднимались клубы дыма, по всей территории лежали десятки трупов. Лагерь был почти пуст, и осталось много раненых. Рассеянно дослушав жалобы сотника ещё и на недостаток провизии, он пошёл в свою юрту.

«Возможно, девушки ещё не в курсе окончания их «заточения»».

Но всё, что он нашёл в тот день — серебряный крест с медальоном. Талтал помнил, что такой висел на шее у Ючжин, да записку от Соннян:

«Спасибо, что спрятали нас. Я никогда не забуду этого и обязательно выполню свою часть уговора», — прочитал он, теребя в руках потерянный медальон.

Соннян обещала помочь свергнуть канцлера. Только как? Ну и что, что она умна, этого все равно мало. Талтал жалел, что согласился на эту глупую авантюру с кучей неприятных последствий, создаваемых одной жутко наглой и глупой девицей.

Талтал усмехнулся при мыслях о Ючжин. Он находил её нелепой. Растрёпанные русые волосы, всегда собранные в хвост, вечное ворчание и большие зелёные глаза — первое, что приковало его взгляд к ней, придавали девушке сходство с совой.

Её диковинный вид не трогал сердце Талтала, но вкупе с детским характером и невообразимой глупостью вызывал интерес и заставлял задаваться вопросом, откуда она такая взялась.

Своей грубостью и нахальством Ючжин частенько провоцировала Талтала отпускать едкие замечания в свою сторону. Было забавно наблюдать за её попытками одержать победу в словесном поединке и злостью, когда этого сделать не получалось.

Поймав себя на мысли, что непозволительно часто он думает об этой девушке, Талтал снова взглянул на медальон и решил, что при первой возможности непременно отдаст его владелице. Ему ни к чему чужая вещь.

«Что эта пигалица там говорила? Боится остаться одна? Тогда наверняка увязалась за Ынсу, а та, судя по её рассказам, и сама не особо знает куда идти, — рассуждал Талтал. — При первой же возможности спрошу у Ван Ю, куда направляется Соннян. Наверняка он её уже видел и в курсе её перемещений».

* * *

3 ноября 1341 год. Корё, Кэгён.

— С тех пор, как ты узнала, когда открываются врата, ты только и делаешь, что пишешь без отдыха. Так нельзя! — привычно ворчала Ынсу. — Знаешь что? Я жалею, что решила взять тебя с собой... Вот, что! Бросай свою писанину, и идём с нами гулять, — сказала Ынсу, пытаясь вырвать тетрадь у меня из рук. Я замотала головой, вцепившись в свой дневник.

— Оставь меня, ступай одна. Я из окна видела, тебя уже Чхве Ён дожидается. Не думаю, что моё присутствие будет уместно на вашем «свидании», — это была глупая отговорка. Чхвё Ён всё понимал, оттого и вёл себя крайне тактично, что было не свойственно его прямолинейному нраву.

— Много ты думаешь, — фыркнула Ынсу. — И проблем столько же из ничего делаешь, от того и мучаешься. Вот отправлю-ка тебя назад…

— Зачем? Из моего возвращения ничего хорошего не выйдет. Я и так много чего сотворила.

Ынсу пристально рассматривала моё лицо:

— Ты хорошо лжёшь, но глаза тебя выдают, — её весёлые карие глаза, казалось, читали всё, что у меня было на душе. — Это ведь не главная причина?

Я фальшиво засмеялась и пожала плечами.

— Всё дело именно в этом.

— Нет, не в этом, — сказала Ынсу и ушла, качая головой.

Примечания:

*Гецзи (кит. 歌妓, аналогично кор. — кисэн) — куртизанки, обученные музыке, танцам, пению, поэзии, поддержанию разговора — всему тому, что было необходимо для развлечения мужчин из высших классов на банкетах и вечеринках. Они подавали еду, напитки, за деньги оказывали интимные услуги, но не были проститутками как таковыми.

**Кэшиктен (монг.) — военный отряд сэму, возглавляемый Байаном.

* *Этуген (от монг. Этүгэн эхе) — монгольская богиня земли, составляющая пару Тенгри — богу неба.