Шестнадцать (гет)

Солнце уже давным-давно окутывало город своим теплым светом, за окном птицы пели незамысловатые трели, гул машин доносился откуда-то со стороны улицы.

Да, Маринетт не слишком повезло с местоположением квартиры: здание пекарни находилось недалеко от дороги. С точки зрения бизнеса это было просто восхитительно, но вот с точки зрения сна в своей комнате — отвратительно. В будни никаких претензий не возникало: звуки начинали тревожить ровно в семь-восемь утра, прямо в момент пробуждения. А вот по выходным это особенно раздражало, ведь не обременённые работой люди стягивались на свидания, пикники и прогулки, используя личный транспорт.

Шум не затихал: стоило только прикрыть глаза и расслабиться, как громко проезжала очередная машина.

Она проснулась не от будильника, а это уже чего-то да стоило. Телефон молчал, вокруг стояла тишина — словно бочка с густым мёдом. Такая же густая, тягучая и сладкая. Лишь изредка в неё проникала чайная ложечка дёгтя — шум жизни вокруг. Но даже с автомобильным гулом за окном Маринетт была счастлива. Счастлива, что у неё выходной, счастлива спать в своей кровати, счастлива, что наконец-то проведёт время с семьёй, а не с бесконечной кипой рабочих бумаг.

Даже не открывая глаз, женщина видела, что в комнате уже вовсю резвятся солнечные зайчики. Ноги, по привычке высунутые за пределы кровати, уже напекло, и Мари скинула с себя одеяло. Она сладко потянулась, чувствуя, как хрустит спина и один за другим вправляются позвонки, ногами откинула одеяло как можно дальше, раскинула руки в стороны и замерла. Вдруг это мгновение сейчас исчезнет? Маринетт испуганно, но лениво приоткрыла глаза. Открытое окно впускало в комнату тёплый приветливый воздух, а на прикроватной тумбочке всю неделю копились чашки с водой. Женщина взяла одну из кружек, но заметила в ней плавающую мошку.

«Фу», — подумала она с улыбкой. Сегодня тот день, когда никто и ничто не сможет испортить ей настроение. Даже дохлые насекомые. В конце концов, на этот день у неё были планы. Не самые лучшие, конечно, но она пока не готова отказаться от малинового мороженого в ведёрке и слезливых мелодрам.

Женщина потянулась к другой кружке. Страшной, уродливой, со сколом у донышка и отбитой ручкой. За столько лет эта кружка пережила десятки падений и трагедию посудомойки. Пара глотков холодной воды — и Мари готова ворваться в этот день.

Ноги коснулись пола. Линолеум охлаждал перегретые солнцем ступни, но ощущался приятнее всего на свете. Приятнее рабочих шпилек уж точно.

Первым делом Маринетт Дюпен-Чэн отправилась в комнату сына. Она не видела его практически два дня. Один день Мари пропустила из-за работы, а во второй настолько сильно хотела спать, что ей было не до проверок взрослого юноши. Вчера она уснула, стоило лишь голове коснуться подушки, — но сегодня планировала исправить ситуацию и, проснувшись в прекраснейшем настроении, направилась в детскую, дабы проведать своё чадо. Однако сделать этого она не смогла — люк в комнатушку был закрыт владельцем.

Ничего страшного, это потрясение Мари сегодня способна пережить. Женщина расположилась на кухне, принимаясь варить кофе. Где-то снизу уже давно работали родители, из-за чего на кухне было довольно тепло — печи пекарни не только хорошенько прогревали всё здание, но и наполняли его ароматом свежей выпечки, которая, конечно же, уже приелась жильцам этого дома.

Мари открыла морозилку, откопала среди полуфабрикатов небольшое ведёрко с ванильным мороженым, залезла в него столовой ложкой и отправила её в рот.

Восхитительно.

Той же столовой ложкой она погрузила порцию мороженого прямо в горячий кофе и с наслаждением сделала первый глоток. Жизнь — до этого словно стоявшая на паузе — заиграла новыми красками. Женщина потянулась к маленькому радио, которое когда-то подарил ей сын, и включила первую попавшуюся волну. Из динамиков тихо донеслось что-то смутно знакомое. Она села на диванчик. Пижама была закапана кофе и мороженым, чашка обжигала нежные руки, а слова песни возникали в голове сами собой. Лишь через пару секунд Мари поняла, что это одна из старых песен Джаггеда Стоуна. Да, в ней он пел о любви: красивой и нежной. Лишь сейчас Маринетт Дюпен-Чэн по-настоящему расслабилась: она сидела на чистейшем диване в грязной пижаме, двигалась в такт музыке с полной кружкой кофе и тихо подпевала. Она наконец-то чувствовала себя живой. Словно вся предыдущая неделя разом свалилась с её плеч и навсегда канула в небытие.

Сполна насладившись утром, женщина отправилась обратно в свою комнату. Выходной выходным, но домашние дела никто не отменял. Хотя для неё эти хлопоты наоборот были в радость. Уборка была её методом расслабиться и отдохнуть. Вот и сейчас она планировала как следует расслабляться и отдыхать. Сначала Мари сняла с окон шторы и тюль, наблюдая за происходящим на улице, а затем принялась стаскивать с одеяла пододеяльник. Пудрово-розовая ткань в белый горошек оказалась на полу. Вслед за пододеяльником на полу оказались и наволочки, и простынь, и телефон, который каким-то чудом был зажат простынёй. Мари дёрнулась из-за резкого грохота и с опаской покосилась на мобильник, побаиваясь к нему подходить. Да, устройству было много лет, но Маринетт пока не была готова его менять. А вот её неуклюжесть и неосмотрительность были к этому давно готовы. Она подошла поближе, подняла телефон и разочарованно вздохнула: помимо пары старых сколов на дисплее теперь красовалась огромная паутина треснувшего стекла. Женщина попыталась включить устройство, но оно не поддавалось на провокации, щеголяя тёмным экраном.

Ну нет.

Это тоже не повод расстраиваться и руинить свой выходной тоской по железяке без кнопок.

— Мамуль, — она поцеловала матушку в щёку, едва спустившись из квартиры, — дай, пожалуйста, позвонить. — На лице застыла глупая улыбка. — Я разбила телефон.

Сабин без лишних слов протягивает дочери мобильник, практически не отрываясь от дел. Пекарня уже открыта, работа идёт полным ходом, и Маринетт быстро удаляется обратно в квартиру, чтобы не попасться в таком виде кому-то из посетителей. Будет крайне неловко предстать перед покупателями в грязной пижаме с уродливыми Микки-Маусами, спутанными волосами и босиком. На лестничной клетке, не заходя в комнату, Маринетт набирает номер подруги. Она знает его наизусть, но это на самом деле не требуется: Алья не меняла свой номер телефона со школьных лет, и с тех самых пор она записана у Сабин как «Лучшая Алья». Можно подумать, она знала ещё одну Алью, которая уже не была лучшей.

Набрав номер подруги, Маринетт заметила в углу экрана цифры часов.

Половина двенадцатого дня.

Звучало не слишком плохо: день только начался, режим не сбит и осталась ещё целая куча времени на полноценный отдых.

— Алло? — испуганно прозвучало после гудков.

— Всё нормально, я просто разбила телефон, — тут же отозвалась Маринетт, опережая все возможные вопросы. — У тебя остался твой старый?

— Ты как всегда, подруга, — послышался вздох облегчения. — Привезти? У меня есть сплетни.

— Ты меня радуешь, мисс Сезар, — рассмеялась Мари. — У тебя есть часа два, пока я убираюсь.

— Жди, Дюпен-Чэн. — В той же манере ответила Алья и положила трубку.

Маринетт с годами не менялась. Она не была как «хорошее вино» — лучше с годами не становилась. Она бывала иногда всё такой же рассеянной, всё ещё жила мечтой стать известным модельером и всё так же любила наводить порядок, отпуская поток мыслей куда-то во вселенную. Изменились лишь жизненные обстоятельства, которые научили её контролировать себя гораздо лучше, чем прежде.

Чтобы не томиться в длительном ожидании подруги без дела, женщина принялась завершать свои маленькие домашние радости. Постельное бельё было отправлено в стирку, и на его месте появилось чистое, сладко пахнущее кондиционером с ароматом свежести Альп. Маринетт не бралась за домашние дела целую неделю и немного переживала по этому поводу. Как и подавляющая часть матерей, она считала, что если оставить подростка дома одного, обязательно приключится что-то необъяснимое и ужасное. Например: квартира порастёт мхом, а ребёнок умрёт от голода и будет беззастенчиво пропускать школу. Хьюго, конечно, и так её пропускал, но в этот раз хотя бы по уважительной причине. О том, что он сам организовал себе эту «уважительную причину», Мари тоже помнила. Но, проходясь по квартире в поисках грязи и пыли, Маринетт поняла, что дела обстоят не так уж и плохо.

Вслед за постельным бельём в расход пошли тряпки для уборки, которыми убирать было не слишком много. Женщина протёрла неочевидные места-пылесборники, помыла пару тарелок и прошлась чистой тряпкой по столешницам.

«Вот и всё, вот и вся уборка», — возникло в голове.

Сначала Маринетт слегка расстроилась этому факту. Нет, не потому что она не сможет забыться в хлопотах, а потому что на секунду почувствовала себя ненужной. Она увидела, что, в принципе, здесь справляются и без неё. Но уже через секунду обрадовалась этому обстоятельству. Без неё справляются — и это здорово.

С этой чудесной мыслью женщина зашла в ванную комнату. Изначальной целью была всё та же уборка, но всё пошло не по плану.

Прохладная вода стекает по волосам, делая их тяжёлыми и неприятно-скользкими. Маринетт любила забираться под душ и ждать, пока вода нагреется, прогревая и своё тело. За это время она успевала обдумать всё, что крутилось в голове, всё, что беспокоило. В конце концов, если ты можешь отрефлексировать что-то за полторы минуты прогрева воды — не такая уж это и большая проблема. Она подставила лицо под лёгкие струйки, которые с каждой секундой становились всё теплее и теплее. Воздух в ванной наполнялся приятной теплотой и ароматом персикового геля для душа, а кроме звука воды не было ничего. Совсем ничего. Сегодня её — впервые за долгие годы — устраивала собственная жизнь. Не идеальная, не как с картинки, но она была гораздо лучше той, что Мари представляла себе ещё пару лет назад.

Тёплая вода вместе со следами шампуня стекала по лицу, капала с груди, спускалась мыльной пеной по спине и, сбегая по ногам, исчезала где-то в воронке слива. Даже тогда вода не останавливалась и продолжала течь всё дальше и дальше, по пути, известному только ей. Аромат шампуня смешался с запахом персикового геля, а пар поднялся к потолку, затягивая зеркала матовой дымкой.

И память услужливо, но совершенно неожиданно подсовывает девушке образ из прошлого.

Та же ванная комната, тот же душ. Тот же аромат персика, разносящийся по всей комнате. Та же Маринетт Дюпен-Чэн, что стоит под тяжёлыми каплями воды. Секунда — и под душем стоит уже Ледибаг, что-то печатает в маленьком йо-йо. Ещё секунда — и под душем снова Маринетт, но уже не одна. Рядом её отчитывает Тикки, которая терпеть не может повышенную влажность, воду и всё, что с ними связано. Одно сообщение, а столько нравоучений.

Маринетт одёргивает себя, стараясь думать о чём-то другом. Стремительно перебирает в голове более-менее приятные темы, вспоминает список дел на сегодня, но ничего не выходит. Случайно — смывая бальзам с волос — она попадает себе в глаза, и неприятные воспоминания уходят сами собой, сменяясь судорожными попытками вымыть мыло из-под век.

Уже через двадцать минут Маринетт Дюпен-Чэн сидела на том же кухонном диванчике, но уже в свежей пижаме, с новой чашкой кофе и без радио на фоне. Она ни о чём не думала — она просто наслаждалась. Наслаждалась до тех пор, пока сонный мальчишка в пледе не плюхнулся на диван рядом с ней.

— Доброе утро, — Маринетт улыбнулась. — Кофе будешь?

В ответ юноша прошептал что-то нечленораздельное и откинулся на спинку дивана. Мари налила ему бодрящий напиток, добавила — как и себе — порцию пломбира и с улыбкой протянула сыну. Из-под пледа вынырнула рука, жадно схватила чашку, и в секунду та была опустошена.

— Буду, — довольно произнёс Хьюго и вернул матери посуду.

Он делал так всегда, и в этом не было ничего удивительного для Мари. Это был своеобразный утренний ритуал выходного дня, который соблюдался уже чуть больше года. Вторая чашка кофе уже была у Хью на коленях, и он с наслаждением касался её губами, делая небольшие глотки.

В этом они были похожи.

— Как себя чувствуешь? — Женщина взглянула на сына, словно пытаясь найти ответ на свой вопрос без его объяснений.

— Да уже всё нормально, — беззаботно отозвался он. — Оказывается, мне нужно было просто выспаться. — Мальчик добродушно улыбнулся. — А как твоя работа?

— Я от неё устала, — честно отвечает Мари и снова делает глоток. Она и правда устала от этой активной беготни, но усталость не отменяла того, что работа ей нравилась. — Назовём это одним из проектов, который потребовал очень много сил и времени для завершения. — Она выдохнула.

— Да ладно тебе, — он прекрасно всё понимал. Да, ему всего пятнадцать, но он не глуп. — Я не против того, что у тебя есть работа и что ты можешь иногда на ней пропадать. Я уже не маленький, могу дома и один переночевать. — Хью понимал, что сейчас его маму волновало именно то, что она бросает его одного. — Как видишь, квартиру не сжёг, ничего не сломал, — он взглянул на гипс и ухмыльнулся, — к тому же бабуля с дедом всегда рядом. От них так просто не избавишься.

— Вообще, я хотела с тобой поговорить…

На самом деле она не знала, как начать этот разговор. Мари и сама терзалась сомнениями по поводу продолжения работы с Адрианом Агрестом. Их контракт не был краткосрочным, не имел каких-то временных рамок, но коллеги искренне считали, что их совместная деятельность закончится после выборов. Вообще, это был бы вполне логичный виток истории: Маринетт помогает с подготовкой, а потом — когда её помощь уже не требуется и цель достигнута — удаляется восвояси, вспоминая работу как очередной этап своей жизни. Но Адриан решил иначе: он захотел видеть женщину рядом с собой гораздо дольше, чем она рассчитывала изначально. Но… Она не вправе принимать такое решение одна. У неё есть семья, которая — как казалось Маринетт — в ней нуждается.

— Я сидел дома и ничего ещё не успел натворить, — непонимающе выдал мальчик.

— Спасибо и на этом, — женщина улыбнулась. — Господин Агрест предложил работать с ним и после выборов…

— Я думал, ты с этим олигаршонком будешь только до оглашения результатов, — Хьюго сделал несколько маленьких глотков кофе.

— Я тоже так планировала, но вчера он предложил продолжить сотрудничество и после.

— Уверена, что он не хочет стать моим папочкой?

Маринетт показательно скривилась, словно увидела в своей чашке дохлую мышь вместо кофе.

— Думаю, с этим я разберусь сама в случае чего.

— Как знаешь, — он равнодушно дёрнул плечами. — Я тут точно справлюсь. Только предупреждай, когда задерживаешься, я же тоже переживаю. — Последние слова он произнёс тем же тоном, что и мать. Она говорила так, когда он не ночевал дома и приходил наутро прямо на лекцию о человеческих взаимоотношениях от Маринетт Дюпен-Чэн.

— Я пока только думаю, — Мари встала с дивана, потянулась и беззаботно закинула грязную чашку в раковину. — Скоро придёт Алья, так что мы облюбуем твой балкончик.

— Да пожалуйста, — он снова напустил на себя максимально равнодушное лицо. — Я поваляюсь на твоей кровати и посмотрю сериал на твоём телеке.

— Идёт.

Такие спокойные и умиротворённые разговоры в этом доме не были редкостью, но нередко разбавлялись скандалами. Зачастую кого-то из собеседников не было дома, и второму это очень сильно не нравилось. Естественно, большинство конфликтов возникало из-за того, что Хью то пропадал ночами, то заявлялся как-то с явным ароматом алкоголя, то сбегал после запретов на выход из дома. Как-то Мари, собирая вещи в стирку, заметила, что от одежды мальчика подозрительно пахнет какой-то гарью. Так она поняла, что её сын курит. С тех пор их отношения подпортились, но через некоторое время всё пришло в норму и адекватное общение вернулось. Хью не курил при матери, а она свято верила в то, что он перебесится.

Они дорожили друг другом, как бы ни были недовольны чужим выбором.

Вот и сейчас Хьюго принимал выбор матери, вне зависимости от того, какой именно выбор она всё-таки сделает. У него уже не так сильно болела голова по поводу Адриана Агреста — у него болела голова просто так, из-за лёгкого сотрясения. Но это бывало изредка, поэтому не сильно волновало мальчика. Сейчас он развалился на кровати в комнате матери, включил на телевизоре какой-то старый сериал, закутался всё в тот же плед и тупо залип. Ему это было нужно: расслабить мозг, чтобы впоследствии напрячь его по максимуму.

Он слышал, как кто-то топал по лестнице, и по громким разговорам у двери и шуршанию пакетов понял, что пришла Алья. Он обязательно к ним сунется, но чуть позже. А пока у него нет ни сил, ни желания, нужно просто подремать под сериал.

Алья Сезар пришла меньше чем через полтора часа после звонка. Такое быстрое прибытие подруги означало лишь одно: у неё явно есть что рассказать, и она намерена поделиться этим как можно скорее. Мари встретила подругу тёплыми объятиями и крепким чаем, но та открыла один из своих пакетов, недвусмысленно намекая, что бутылочка белого сухого должна скрасить их дружескую атмосферу гораздо ярче какого-то там чая.

— Ну не-е-ет, — тихо взвыла брюнетка, впуская подругу на кухню.

— Да, Дюпен-Чэн, — ехидно произнесла Алья и аккуратно поставила позвякивающие пакеты на диван. Бутылка явно была не одна. — Да.

Во-первых, журналистка хотела отпраздновать первый месяц работы Мари у Адриана Агреста; во-вторых, хотела узнать, как у той дела на работе и за её пределами; в-третьих, у неё и самой произошло кое-что интересное, что Маринетт точно должна узнать. В конце концов, они не виделись немногим меньше месяца, и новостей накопилось достаточно много, чтобы выделить вечер и посплетничать. Под недовольным взглядом подруги Маринетт сдалась и достала из кухонного ящика два винных бокала. Вместе с пакетами Алья направилась на балкончик, а хозяйка дома смиренно поплелась за ней, по пути хватая пледы, телефон и закуску, чтобы не опьянеть, как это было в особняке Агрестов.

— Ну, рассказывай, — журналистка уселась в кресло и со всей дури оттолкнулась ногой, раскачивая его. — Я жажду подробностей твоей работы с твоей экс-любовью.

— Да ничего необычного, — Маринетт расставила на столе закуски и закинула в рот кусочек сыра. — Вчера не ночевала дома, потому что одна из твоих коллег подставила нас, и пришлось готовиться к этому чёртову интервью в режиме выживания, — она недовольно поморщилась. — Я так злорадствовала, когда кто-то сразу после съёмок её отчитал и лишил премии, что аж страшно от себя стало.

— Ого, а я слышала о вашем интервьюере только хорошее, — Сезар пожала плечами. — Кто-то даже восторгается её работой. Что там у вас случилось, что тебя до такой степени всё взбесило?

— Да ничего особенного на самом деле, — Мари махнула рукой. — Она просто перенесла интервью на субботу из-за каких-то своих личных дел, потом пыталась вывести господина Агреста на неудобные вопросы, и, видимо, это всё было запрещено правилами, потому что сразу после записи её отчитали за это как школьницу. — Женщина хищно улыбнулась и воткнула в пробку вина штопор. — Теперь я просто жду, когда это интервью выйдет в эфир. Надо посмотреть, как его смонтировали. — Она плавно нажала на оба рычага. Пробка осталась на винте, а по балкончику разнёсся кисловатый аромат вина, сразу же растворяясь на свежем воздухе. Да, Алья такое любила.

— Господина Агреста? — Она изогнула бровь. — Что за неудобные вопросы? — Журналистка наблюдала за тем, как подруга быстро и чётко выполняет все действия, словно делает это несколько раз в день.

— Да там… — Маринетт раскраснелась. — Я по привычке запудрила ему лицо своей пудрой, а эта мадам прицепилась к этому во время записи.

Алья рассмеялась, и сделала это настолько громко, что прохожие, шествующие мимо пекарни, подняли голову вверх в поисках источника звука.

— Ты очаровательна, — произнесла она, перестав задыхаться от смеха.

Маринетт в очередной раз смутилась. Она знала, что эта привычка до добра не доведёт, но не думала, что она стрельнёт спустя восемь лет. Она появилась совершенно случайно. Хьюго тогда только начал учиться в школе, благодаря чему у Мари появилось значительно больше времени на работу и подработки, за которые она охотно бралась, чтобы заработать как можно больше денег. Одной из таких подработок стала работа с Альей на её первой студии. Им тогда нужен был визажист, потому что у Джулеки элементарно не хватало на всех времени, и девочки подумали, что самым лучшим вариантом будет пригласить на время Маринетт. И ей будет чем заняться, и деньги лишними никогда не бывают. Тогда её чехвостили за то, что она не пудрила людей, идущих в кадр, из-за чего кадры выходили не слишком хорошими, а лица — весьма пересвеченными из-за отблесков. С тех пор Мари пудрила всё и вся даже просто перед селфи или дружескими фотографиями.

— Одна из моих душевных травм, между прочим, — недовольно произнесла Мари.

— Если бы твой Адриан блестел в кадре, я бы тебе этого не простила, — засмеялась Алья и взяла бутылку. Сделав пару глотков прямо из горла, она разлила вино по бокалам.

— Если ты ещё раз скажешь «твой Адриан», я начну ехидничать по поводу твоего Нино, — раздражённо заметила Маринетт.

— Как бы тебе сказать… — Алье и нужно было, чтобы подруга как-нибудь сама вспомнила про её бывшего, потому что просто не знала, как завести этот разговор. — За эти пару недель он ночевал у меня раза четыре.

Маринетт обомлела и в удивлении уставилась на журналистку, но та и бровью не повела. Мари молчала, потому что не хотела делать поспешных выводов и ждала ещё каких-то вводных. Они сидели и смотрели друг на друга несколько минут. Они обе помнили, почему такая — казалось бы — крепкая пара распалась. И дело было не совсем в работе и графиках, как эта парочка уверяла всех вокруг. А ведь всем вокруг они тогда казались идеальными. Понимающие друг друга, чуткие по отношению друг к другу, всегда вместе и всегда заодно. В те годы пришла пора выпускных, университета и первой работы. И пришло время выпорхнуть из родительского гнезда. Она с этим успешно справилась, а он — нет.

Она училась и уже работала как проклятая, а он учился и любовался на девушек в клубах, где работал диджеем. Она ревновала.

Она копила на первый взнос по ипотеке, а он копил на новый хороший микшер. Она бесилась.

Она хотела жить долго и счастливо, а он хотел жить интересно и постоянно на адреналине. Она разочаровалась.

Она хотела семью и детей, а он хотел выступать и собирать овации. Она собирала вещи.

В итоге она повзрослела, а он так и остался взбалмошным ребёнком.

И тогда Алья не выдержала.

Она верила, что любовь — это когда ничего не боишься и уверена в завтрашнем дне. Но уверенность пропала. Вместе с ней исчезло и желание тянуть на себе эти отношения и ждать каких-то решительных действий. Девушка ушла в карьеру ещё глубже, но уже не знала, куда углубился Нино. До неё доходили слухи, что первые пару месяцев он активно углублялся в стакан. Спустя год они снова начали общаться. Общаться так, будто ничего не произошло. Общаться так, будто всю свою жизнь были просто друзьями.

— Я жду подробностей, — серьёзно заявила Маринетт и сделала один-единственный глоток вина.

— После тех посиделок у Адриана мы начали активнее общаться, — журналистка нервно сглотнула. Она никогда не любила лгать, но сейчас говорить правду ей было слишком неловко. — Потом встретились, чтобы прогуляться, и прямо на улице нас застал ливень. Ну мы и спрятались от дождя у меня в квартире. — Она крутила в руке бокал, беспощадно сжимая его за ножку. — Ну, мы мокрые, уставшие. Естественно, мы избавились от мокрой одежды, переоделись и решили согреться чем-то горячительным.

— Насколько я понимаю, потом вы грелись ещё и в кровати в разных позах. — Заключила Мари.

Она слишком хорошо знала подругу. Как и то, что её чувства до сих пор не остыли.

— Да, — просто ответила Алья.

— Понимаю, это один раз. А дальше как вышло?

— Мы просто решили, что можно и потрахаться по дружбе, пока не найдём кого-то.

Смущение пропало. Она это произнесла, и теперь можно влиться в подробности и послушать мнение своей подруги по этому поводу. Журналистка поведала незатейливую историю про дружбу с привилегиями, рассказала о том, что Нино всё ещё хорош в постели, как когда-то много лет назад. Всем своим видом она показывала, что всё ещё любит его. Всем своим видом она старалась не показывать, что всё ещё любит его, но дурацкая улыбка и восхваления до уровня бога выдавали её с головой.

— Алья Сезар, — грустно начала Маринетт, — что же ты будешь делать, когда он найдёт себе какую-нибудь девушку и ваши встречи интимного характера прекратятся?

— Я и рассказала тебе об этом, чтобы ты дала мне совет с высоты своего жизненного опыта. — Она вздохнула. — У тебя с Котом была такая ситуация, вы же тоже просто трахались…

— Я не любила его, — возразила брюнетка. — И я бросила его сама. При этом мне было дико стыдно за свой обман, и я не повторяла бы больше такого опыта.

— Я делаю это чисто ради здоровья, — отмахнулась девушка. — Я больше не школьница, чтобы постоянно ждать и надеяться.

— Но если ждёшь и надеешься — поговори с ним и лучше прекрати, чтобы тебе не было потом слишком больно. — Мари перевела глаза на свой бокал. — Больно будет, даже если не любишь. Если есть совесть, конечно.

В воздухе снова повисла тишина, каждая из подруг смотрела в свой бокал.

— Давай мы не будем пока трогать эту тему, — нерешительно начала Алья. — Давай лучше поговорим о тебе. Как там твоя работа и как ты умудрилась разбить телефон? Он же у тебя уже двенадцать лет.

Она уже взрослая девочка, сможет и принимать важные решения, и пережить любую ситуацию. У неё всё стабильно, а про нестабильного «друга» она уже рассказала. Пора побыть слушателем.

— Ну… — Маринетт всё ещё не отошла от новостей и судорожно вспоминала, что же хотела рассказать. — Адриан предложил остаться работать на него и после выборов.

— Когда? — Алья выгнула бровь.

— Позавчера вечером, в ресторане.

Брюнетка добавляла подробностей и наблюдала, как лицо подруги в изумлении вытягивается.

— Давай я лучше начну с самого начала.

И она правда начала с начала. Со своего первого визита в огромный особняк, с переживаний и внутреннего мандража, который старалась не показывать при совершенно чужих людях. Она поведала и про первый визит в офис неописуемой красоты, упомянула про трудности, возникшие с коллективом, и про то, как Адриан Агрест великодушно решил работать из того самого огромного особняка. Свой длинный рассказ она закончила недавними событиями: ночёвкой у Адриана, интервью и просьбой работать дальше.

— И что ты решила? — с неподдельным интересом спросила Алья.

— Я ещё не решила. — Маринетт взяла бокал за ножку, понюхала вино и поставила обратно на стол. — Кстати, если мне позвонят, я не на связи. — Она вытащила из кармана новой пижамы свой разбитый телефон и протянула его подруге.

Та покрутила устройство в руках, критически осмотрела и выдала многозначительное: «Мда-а…»

— Вообще, я поговорила с Хьюго по этому поводу, — Мари наблюдала, как Алья вытаскивает из телефона симку и карту памяти. — Он вроде не против.

— Ох, кстати, — журналистка остановилась. — Твой отпрыск приходил ко мне недавно, да приходил с благой целью.

— Почему сразу не сказала?

— Да там ничего серьёзного, ну и я замаялась с работой, если честно.

— Давай ты уже расскажешь нормально, — когда дело касалось Хью, Маринетт сходила с ума от переживаний.

— Он попросил меня нарыть что-нибудь на твоего начальника, чтобы за тебя не волноваться. — Сказала она на одном дыхании.

— И ты нашла? — Настала очередь Маринетт удивляться.

— Да там мелочи, — журналистка отмахнулась который раз за вечер и вставила симку Мари в свой старый телефон. — Я же прекрасно понимаю, что даже если и было что-то провокационное, всё уже давно зачищено, поэтому остались только документы из общего доступа. Всё то же самое он мог узнать, просто порыскав в интернете и походив по городу. А тут просто толстая папка с той же информацией, просто собрано всё в одном месте. — Она закончила, щёлкнула чехлом и протянула телефон подруге.

— Спасибо, — Мари начала настраивать старый-новый девайс. — Меня пугает такое рвение Хьюго, если честно. — Она вздохнула. — Он уже шутит про то, что Адриан претендует на место его отца.

— Пойми мальчика, — грустно констатировала Алья. — Единственные нормальные мужики в его жизни — Лука и твой отец. Остальные особи мужского пола будут расцениваться им как угроза твоему спокойствию. — Она улыбнулась. — На самом деле он примет любое твоё решение, как когда-то Тикки.

— Тихо…

Дальше они уже обсуждали мелочи: Алья рассказывала про трудности на работе, тупых людей и свою чрезмерную усталость, а Маринетт делилась мелкими деталями своих трудовых будней с Адрианом Агрестом.

Она так же поделилась тем, что не может понять, как правильно реагировать на заботу о себе. Поведение начальника слишком напоминало ей поведение Луки в самом начале их отношений: нежность, забота, красивые мелкие жесты и человеческое тепло, которого Мари давно не чувствовала.

И именно на фразе «да пусть всё идёт своим чередом» в балконном люке возникла голова мальчишки.

— Да, а пока всё идёт этим вашим чередом, я иду на выступление, — задорно произнесла голова и исчезла.

Когда до Маринетт дошёл смысл сказанных сыном слов, его уже не было в квартире. Он задорно махал ей рукой снизу, на подходе к пекарне.

— Вот же засранец, — разочарованно протянула она. — Он меня в могилу загонит.

— Ничего рассказать не хочешь?

Сначала Мари не понимала, о чём хочет знать Алья, но через несколько секунд размышлений до неё всё-таки дошло, что про травмы Хьюго она так и не рассказала.

— Я даже сама не знаю, что там произошло, — она откинулась на кресло и забралась на него с ногами. — Меня вызвали в школу из-за его драки, Адриан отвёз нас в больницу, ему наложили гипс и сказали, что он заработал сотрясение. — Она отодвинула от себя бокал. — Вот и вся история.

— А Адриан действительно как-то много времени и внимания тебе уделяет, — равнодушно отметила Сезар. — Не думала об этом?

— Я целенаправленно не думаю об этом, — Мари пожала плечами. — Опять же, пусть всё идёт своим чередом.

Они сидели молча ещё несколько минут. Маринетт настраивала старенький телефон и скачивала нужные ей приложения. В голове крутились мысли, жужжа, как пчёлы в улье. Женщину очень расстраивало, что Хьюго так наплевательски относится к своему здоровью. Идти и выступать на сцене и, соответственно, нервничать из-за этого в то время, когда у тебя загипсована рука и, пусть и лёгкое, но всё же сотрясение — глупо и неосмотрительно, да ещё и вредно для здоровья.

Но самого Хьюго сейчас это волновало в последнюю очередь. У него ничего не болело, чувствовал он себя прекрасно, а путь до бара преодолел довольно быстро. Волосы взъерошены, загипсованная рука немного ноет, но не доставляет какого-то явного дискомфорта. Рисунок на любимой толстовке уже потёрся из-за многочисленных стирок, но парень считал, что этот кусок ткани приносит ему удачу, поэтому постоянно — каждое воскресенье — таскался в нём на выступления. Вообще, он впервые оказался на сцене бара именно в этой толстовке и решил, что это не иначе как судьба и он не будет отходить от своего образа оборванца.

Столики бара уже были заняты: где-то сидели компании, где-то были грустные одиночки, пришедшие расслабиться, где-то восседали парочки, выбравшие себе формат «открытый микрофон» в качестве досуга. Хьюго был ещё совсем юн для того, чтобы выступать на более серьёзных сценах, но этот маленький «кружок по интересам» по воскресеньям его вполне себе устраивал. Посетители бара весьма хорошо оценивали юмор мальчишки, отчего его соцсети неплохо росли. Он не был звездой мирового масштаба, но несколько тысяч человек оценивали его видео и посты. И это здорово подстёгивало мальчика на дальнейшую работу над собой.

За столиками у сцены уже сидели старые знакомые юноши, с которыми он обычно выступал. Кто-то из них приветливо помахал мальчишке, когда тот проходил к барной стойке, чтобы записаться в очередь. В ответ Хью поднял загипсованную руку, глупо улыбнулся и, записавшись в журнал, юркнул за кулисы. Привычный маршрут по воскресеньям.

За кулисами уже стояла рыжеволосая девочка лет пятнадцати. Она озиралась по сторонам, словно выискивая что-то или кого-то, но, так и не увидев нужное лицо, грустно села на маленькую табуреточку за своей спиной. Закинув ногу на ногу, она облокотилась на колено и принялась ждать дальше. Все вокруг знали, кого эта девочка ждёт, и незаметно высматривали мальчишку вместе с ней.

— Миша, — он появился с другой стороны, чего она совершенно не ожидала. — Давно ждёшь?

Она окинула его изучающим взглядом, словно не могла понять, что в нём поменялось за пару дней, пока они не виделись.

— Да не, — Миша встала со стула, разминая затёкшие руки. — Что с тобой такое? — Она кивнула на гипс.

— Да всё в порядке, — он улыбнулся сдержанно, лишь кончиками губ. — Перелом и сотряс.

Девочка весьма скептически осмотрела друга. Как минимум, ссадины на его щеках и выцветающий фингал на виске говорили в пользу того, что рассказал он далеко не всё. Мишель нередко видела его с такими украшениями на лице, но крайне не одобряла такое поведение. Для неё это было деструктивным и отвратительным. Миша искренне считала, что из таких вот мальчиков вырастают отцы, доказывающие свой авторитет ремнём и кулаками. Отцы, не представляющие из себя ничего, но требующие безусловного послушания и внеземного повиновения. Отцы, пристрастившиеся к бутылке через пару лет после рождения ребёнка, если ещё не во время беременности жены. Такие же отцы, как и её собственный.

— Ты не меняешься, — тоскливо произнесла она. — Когда твой выход?

— После Лиффи, — он постарался улыбнуться как можно искреннее и теплее.

Вообще, всё сразу пошло не по плану Хьюго. Он хотел выдать пару искромётных шуток со сцены и как всегда рассказать про забавные домашние ситуации. Однако, глядя на разочарованную девчонку, решил пойти по проторенному пути межличностных и романтических отношений. Сегодня он будет, как и другие комики, — рассказывать про жизнь и искать поддержки в толпе зрителей и других выступающих. Воспримут ли серьёзно такой порыв от пятнадцатилетнего парнишки? Слава богу, никто не знает, что он так юн. Хотя, по субъективному мнению парнишки, зрители были не намного старше его, поэтому его речь должна была зайти им на ура.

Сцена освещается одним единственным прожектором, в помещении пахнет подгорелым попкорном и, кажется, пивом. На столике стоит бутылка воды, у столика — барный стул. Хьюго решительно делает шаг вперёд и оказывается на своём привычном месте. Старая толстовка светится под искусственным светом, рисунок издалека выглядит грязными неоновыми кляксами. Он здесь почти каждое воскресенье делится своей жизнью, чтобы другие посмеялись над его неудачами и промахами. Ему это нравится. А вот Мишель сейчас явно не понравится то, что он расскажет. Она не любит выносить личное напоказ.

— Всем привет, — произносит он, едва добравшись до микрофона. — Меня всё ещё зовут Хьюго Дюпен-Чэн и сегодня я не буду шутить. — Совершенно серьезно произносит мальчик. — Я — единственный человек в Париже, у которого сотрясение мозга, сломанное запястье и матушка, которая отчаянно делает вид, что не контролирует меня, но при этом роется в моих карманах и иногда выкуривает мои сигареты.

В зале послышались смешки, некоторые гости засмеялись. Мальчишка выдохнул.

— Она искренне верит в мою самостоятельность, — он саркастично закивал головой, — постоянно напоминает мне, что я взрослый мальчик, а пока я в душе — устраивает шмон. Причём делает это вполне логично для себя, — он делает паузу, — но слишком уж нелогично для меня.

Мальчишка отходит от микрофона и лезет единственной здоровой рукой в карман своих джинс. Перекладывает содержимое в загипсованную руку, слегка корчится, но вновь возвращается к микрофону.

— Чтобы вы понимали, — он слегка трясёт больной рукой, — это презервативы. А раньше в этом кармане у меня были сигареты и ягодная жвачка.

Зал взрывается от смеха.

— Я очень люблю свою маму, правда, — он бросает содержимое карманов на сцену. — Но что происходит в её голове? Задумайтесь, — он берёт микрофон в руку, потому что не привык стоять на одном месте, — она верит в меня настолько, что вместо лекций просто рассовывает по всем карманам презервативы. — Он пожимает плечами. — Сигареты, кстати, она если не выкуривает — выкидывает в унитаз. Делает это демонстративно и даже не смывает. — Он проходится вдоль края сцены. — Она думает, что без её подгонов я стану школьником-отцом. Мам, спасибо, про защиту я бы догадался.

Он замирает на месте. Голова предательски закружилась, и к горлу подступила тошнота.

— Она подкладывает мне презервативы, но при этом не догадывается, что один из гандонов к ней подкатывает. — Он снова подходит к краю сцены и садится на неё, по-детски болтая ногами пару секунд. — Я про её начальника, если что. Кстати, её начальник — тот самый Адриан Агрест. Вы и без меня в курсе, кто он такой. Кандидат в мэры, бывшая модель, человек с обложки и все вот эти смазливые регалии. — Он закатил глаза.

Зал замолчал. Никто пока не понял, к чему была эта речь.

— Я в принципе не слишком доверяю всем этим красавчикам, они слишком успешно пользуются своим лицом.

Он нагнулся вперёд, будто сейчас заговорит шёпотом.

— Адриан Агрест мне не нравится, — громко и чётко произнёс мальчишка. — Он — лжец. Человек, который с экранов телевизора говорит о доступной среде для горожан, посещает школы с благими намерениями, но при этом рассекает по городу на машине, которая стоит дороже, чем все мои органы вместе взятые.

Зал рассмеялся.

— И нет, это не зависть, — спокойно и рассудительно произносит юноша. — Я просто знаю, что когда-то он сделал моей матери очень больно, и сейчас об этом даже не помнит, потому что напился в тот день, как свинья. Она вроде как пыталась признаться ему в любви.

Мальчишка пытается встать, но с первого раза у него не получается. Пока Мишель помогает ему справиться с этим казусом, зал молчит. Девушка ставит на стол стакан и уходит. Зрители ждут, что будет дальше, но в то же время все хотят услышать какие-нибудь грязные подробности про господина Агреста. Чужое грязное бельё и скандалы всегда были и будут интересны людям. Хьюго подсматривает в зал, проверяя реакцию публики.

— Кстати, это — моя Мишель, — он показывает вслед удалившейся девушке. — Но о ней мы поговорим в следующий раз. Сегодня мы поговорим о том, что происходит сейчас и невероятно бесит меня. — Он едва заметно выдохнул. — Пару раз в неделю этот смазливый олигаршонок водит её «на обед» по ресторанам, а ещё он перевёз офис в свой особняк, чтобы матушке комфортнее работалось. Видимо, он решил, что может купить не только весь Париж, но и мою мать. — Он скривился. — Мама пока не понимает, что это за приколы с его стороны. Наверное, она всё ещё воспринимает его как того самого школьника, в которого была влюблена когда-то. Только вот она не берёт в расчёт, что сейчас это уже взрослый мужик, который — судя по всему — хочет затащить её в свою золотую клетку. Или в постель, тут я не знаю.

Хью выдыхает и смотрит в зал. Снова кружится голова.

— Худшим сценарием будет, если они поженятся. И нет, отчимов я не боюсь. — Он игриво кивает на свой гипс. — Я и подраться могу. Но дело не в этом. Я просто чувствую, что он совсем не тот, за кого себя выдаёт. — Мальчишка хищно улыбнулся. — Просто задумайтесь о том, каким моральным уродом нужно быть, чтобы прийти со своим телохранителем в бар на стендап подростка и слушать, как я рассказываю про нерешительность моей матушки, вместо того чтобы попробовать честно поговорить с женщиной, к которой катишь яйца…

Где-то за кулисами громко вздыхает Мишель. Настолько громко, что микрофон улавливает звук. Но Хью продолжает.

— Красивый и богатый, но трус. — Мальчик пожимает плечами и пьёт воду, оставленную Мишей на столике. — «Просто старый друг», — передразнивает он маму.

Зал смеётся, а Хьюго вздыхает и трёт здоровой рукой с микрофоном лицо.

— Знаете, что самое мерзкое? — Он расхаживает по сцене. — В день драки менты приняли его за моего отца. — Он смеётся. — Спасибо, что отмазали, Адриан Агрест, но больше не надо.

Он смотрит в пустоту и зависает. Голова идёт кругом, но он замечает, что сладкая парочка собирается уйти.

— Ей нужен нормальный мужик, который возьмёт ответственность. Я младше почти в два раза, но даже я понимаю, что нужно брать ответственность за свои поступки, — он перекидывает микрофон в больную руку и собирает презервативы, которые раскидал по сцене. — Как минимум, я не разбрасываюсь такими ценностями.

Зал захохотал.

— Ты всё сказал? — На сцену вышла Мишель. Время Хьюго вышло, и пора готовить аппаратуру к следующему человеку.

— Всё, — отвечает Хью. Но после он смотрит на гипс. Вообще-то, этот тип вроде как помог им. — Господин Агрест, если вы всё ещё тут… Во-первых, спасибо за помощь после драки. — Он шуточно кланяется. — А во-вторых… Она любит розы, — произносит он конкретному зрителю, застрявшему у выхода. — И не любит, когда врут и опаздывают. — Мальчик выдохнул. Мать не слепая и сама разберётся, Хьюго прекрасно это знал. — Она заслуживает того, чтобы с ней честно разговаривали о чувствах, не прикрываясь работой и гориллой-охранником. Вот теперь точно всё.

Он ставит микрофон на место, отходит от него, берёт Мишу за руку и вместе с ней уходит со сцены под аплодисменты.

Он считает, что сегодня худшее выступление в его жизни, потому не оглядывается.