Происхождение | Genesis (джен)

Пятница, 8 ноября 1991 года. Утро встретило меня тем же самым дребезгом будильника, той же серостью за окном, что и все предыдущие дни. Но сегодня к списку моих утренних ритуалов добавилось критическое осознание, которое я не мог больше игнорировать: в зеркале на меня смотрел человек, чья щетина начала приобретать откровенно угрожающий вид. Я вздохнул, нужно было покупать бритву.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы эта щетина превратилась в полноценную бороду? И как бы я выглядел с бородой? Возможно, солиднее. Но солидность мне сейчас была нужна совсем иного рода. Та, что достигается чистым воротничком и аккуратным внешним видом, а не той, что приходит с возрастом и сединой. Хотя, это опять же ярлыки. Почему бы не гоняться за чужими представлениями о корректном внешнем виде, а действительно отрастить, если бы она мне нравилась. Вздохнув, я повернул кран и умылся ледяной водой, которая обожгла лицо, прогоняя остатки сна и пространных рассуждений о «фэшне» и самопрезентации. Да уж, у меня есть о чем подумать, кроме бороды.

Рабочий день на складе прошел под знаком макаронных изделий. Это было одновременно и благословением, и проклятием. Благословением: потому что коробки с пастой были легче, чем мешки с сахаром, которые, как мне рассказывали старожилы, иногда приходили в смену и ломали спины даже самым крепким парням. Проклятием: потому что этих коробок было бесконечно много. Тонны пачек с фузилли и спагетти, пенне и ригатони. Каждый раз, когда очередная коробка шлепалась на паллет с характерным глухим стуком, я думал о том, что где-то в Италии люди, возможно, прямо сейчас едят эти самые спагетти с томатным соусом и бокалом кьянти, даже не подозревая, какой путь проделали их макароны через руки усталого парня в промерзшем манчестерском складе. Эта мысль почему-то забавляла меня и помогала скоротать время.

В три часа дня, когда смена наконец подошла к концу, я отправился в бухгалтерию, чтобы получить свою первую настоящую зарплату в этом мире. Это был момент истины, который я ждал с некоторым внутренним трепетом. Не потому, что сомневался в честности работодателя, а потому, что деньги означали начало настоящей, осязаемой жизни здесь. Бухгалтерия представляла собой маленькое окошко в стене, забранное мутноватым стеклом, за которым сидела хмурая женщина в роговых очках, вечный страж финансовых потоков. Она подняла на меня взгляд, полный того особого профессионального безразличия, которое вырабатывается у людей, годами имеющих дело с чужими деньгами, но не имеющих к ним никакого личного отношения. Молча перебрав какие-то бумаги у себя на столе, она положила на оконный столик тонкую пачку купюр разного номинала. Я также молча пересчитал. Шестьдесят четыре фунта.

— Неделя неполная, мистер Смит, — сухо пояснила она, заметив мой изучающий взгляд. Ее голос был под стать внешности. Сухой, как канцелярская скрепка, и такой же неэмоциональный. — Мы засчитали вам вторник как полный день.

Я кивнул, мысленно производя подсчеты, приятно удивленный ходом навстречу от работодателя, засчитавшего мне один неполный день как полный. Шестьдесят четыре фунта за три с половиной дня тяжелой физической работы были честной суммой, даже более чем. Я знал, что многие на таких складах получают меньше, особенно те, кто работает неофициально. Выйдя из бухгалтерии, я еще раз пересчитал купюры и сверился со своим кошельком. Мой общий баланс теперь составлял сто девяносто один фунт, почти те самые двести, с которых я начинал в день отъезда из приюта. Но теперь, помимо этой суммы, у меня была одежда, обувь и, что гораздо важнее, работа. Официальная, оплачиваемая работа. Я чувствовал, как внутри разгорается теплое чувство удовлетворения.

Сдав смену, все еще ощущая приятную тяжесть зарплаты в кармане, я сразу направился в муниципальный отдел социальной службы, чтобы получить свое еженедельное пособие. Здание из серого бетона, типичный памятник бюрократии шестидесятых годов, встретило меня своими неизменными очередями и запахом дешевого линолеума. Того самого, который, кажется, специально создавали, чтобы вгонять людей в уныние. Я встал в конец очереди, которая тянулась от стойки до самого входа, и приготовился к долгому ожиданию. Вокруг меня стояли люди, в основном такие же бедняки, как и я, но было среди них и несколько человек в относительно приличной одежде, видимо, потерявших работу недавно и еще не успевших скатиться на самое дно. Процедура была отработана до автоматизма, словно мы все были деталями огромного конвейера по переработке человеческих несчастий: предъявление документов, ожидание в одной очереди, получение квитка, переход в другое крыло, ожидание в другой очереди и, наконец, поход к окошку кассы. Кассирша, полная женщина с обесцвеченными волосами и таким выражением лица, будто она отдает мне свои кровные, молча отсчитала двадцать фунтов пособия и пододвинула их ко мне через узкий проем кассы. Я поблагодарил ее кивком и спрятал деньги. Сто девяносто один плюс двадцать равно двести одиннадцать фунтов. Стоя на крыльце соцслужбы и глядя на серое, затянутое тучами небо, я произвел этот простой арифметический подсчет и ощутил странное чувство. Минимальная финансовая устойчивость была достигнута.

Сидя на жесткой деревянной скамейке у выхода из социальной службы, я позволил себе короткую передышку и задумался о будущем. Холодный ноябрьский ветер трепал мои волосы, но я почти не замечал его, погруженный в свои мысли. Логика подсказывала то, что подсказала бы любому разумному человеку в моем положении: стоит найти какие-нибудь курсы, получить специальность электрика или автомеханика, что-то такое, что даст твердую, настоящую почву под ногами, чтобы уже потом получить полноценное высшее образование. Это был разумный план, план, который обеспечил бы мне стабильное будущее без всяких рисков и авантюр. Я бы встретил симпатичную девушку, мы бы поженились, я бы стал уважаемым профессором физики в колледже. У нас были бы дети, которых бы мы взрастили с любовью. Они бы покинули родительский дом навстречу своей жизни. А мы бы с супругой состарились в покое и умиротворении, зная, что прожили прекрасные годы, взбунтовав яркой жизнью против абсурда существования сущего.

Не, херня какая-то.

Всё моё существо тянулось совсем не к этому. Оно тянулось к той самой искре в груди, к тому загадочному ядру, что пульсировало где-то в районе солнечного сплетения. Кто я такой? Что со мной произошло? Мутант из комиксов Marvel, о которых я смутно помнил, кажется, там были какие-то люди со сверхспособностями, которые назывались мутантами, и их боялись и ненавидели обычные люди? Или, может быть, я открыл в себе способность манипулировать энергией Ци, как описывалось в восточных трактатах по даосизму и боевым искусствам? Может быть, я каким-то образом стал обладателем такого дара? Или же я результат какого-то эксперимента, правительственного или частного? Ответов не было, и каждое новое предположение казалось одновременно и возможным, и совершенно безумным. Я твердо решил посвятить предстоящие выходные поиску информации и глубоким, изнурительным медитациям. Мне нужно было понять природу моей силы. Мне нужно было узнать, кто я такой.

Настроение было приподнятым после получения денег, и на углу улицы, ведущей к автобусной остановке, я увидел небольшой киоск, торгующий выпечкой и горячими напитками. Запах свежих булочек, смешанный с ароматом кофе, ударил в нос, и я решил позволить себе маленькую радость: настоящую, теплую, заслуженную. Я купил пару свежих булочек с повидлом, которые продавец ловко достал щипцами из-под стеклянного колпака, и пластиковый стакан обжигающего черного кофе, от которого поднимался пар, немедленно растворяющийся в холодном воздухе. Перед тем как подойти к продавцу, я максимально «свернул» свое поле, буквально вдавив энергию внутрь ядра, все-таки я не хотел, чтобы мои способности как-то влияли на технику обычных людей, даже таким незначительным, подсознательным образом.

— Погода сегодня дрянь, не находите? — бросил продавец, поправляя свой полосатый фартук и поглядывая на серое небо. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и добрыми глазами, какие часто бывают у людей, привыкших работать с публикой.

— В Манчестере другой не бывает, — отозвался я нейтральным тоном, принимая сдачу мелкими монетами и пересчитывая их на ладони. — Как дела в городе? Всё еще бастуют?

Продавец махнул рукой с тем специфическим выражением фатализма, которое свойственно жителям промышленных городов, привыкшим к экономическим потрясениям.

— Бастуют, митингуют... толку-то, — он вздохнул и начал протирать прилавок тряпкой. — Работы нет, цены растут. Каждый день одно и то же, по телевизору обещают, что скоро все наладится, а на деле только хуже становится. Мой шурин работал на текстильной фабрике, так ее закрыли в прошлом месяце, и теперь он тут сидит без дела. Хорошо хоть футбол по выходным радует. «Юнайтед» в этом сезоне неплохо идут, не находите?

Я кивнул, хотя почти ничего не знал о текущем положении дел в манчестерском футбольном клубе, хоть кажется и был знаком с историей клуба в прошлой жизни. В памяти всплывали только обрывки информации, и я решил, что стоит при случае изучить этот вопрос. В конце концов, футбол в Британии почти всегда был универсальной темой для разговоров. Я отхлебнул кофе, чувствуя, как обжигающая жидкость спускается в желудок и разливается теплом по всему телу, и решил пройтись пешком до следующей остановки, чтобы немного размяться и насладиться моментом спокойствия перед автобусной поездкой. Одиночество длинных городских улиц было мне сейчас необходимо, оно давало возможность подумать.

Город, если смотреть на него сквозь призму моего уникального восприятия, выглядел совершенно иначе, чем для обычных людей. Здания, эти бесконечные ряды кирпичных коробок, составляющих архитектурное лицо Манчестера, казались нагромождением серых теней, лишенных деталей и объема. Где-то марево энергии казалось гуще, где-то реже и тусклее, и я совершенно не понимал закономерностей. Я шел, закусывая булочкой, и наслаждался моментом спокойствия, глядя на этот скрытый от посторонних глаз мир энергий. Вокруг меня текла своя жизнь: редкие прохожие спешили по своим делам, подняв воротники против ветра, где-то вдалеке гудел мотор автобуса, из открытого окна паба доносились приглушенные звуки разговора и звон бокалов. Манчестер жил своей обычной жизнью, и я был частью этой жизни: одновременно и ее наблюдателем, и ее участником.

И тут это произошло.

Нечто, что заставило меня застыть на месте так резко, что я едва не поперхнулся горячим кофе. Жидкость плеснулась в стакане и обожгла мне пальцы, но я даже не заметил этого. Все мое внимание было приковано к небу. К серому, манчестерскому, безнадежно унылому небу, над которым парило нечто совершенно невозможное. Над улицей, лавируя между кирпичными трубами старых домов, словно играя в какую-то одному ей ведомую игру, летела птица. Но в моем спектре восприятия, том самом, что раскрывал передо мной скрытую энергетическую картину мира, она не была просто птицей. Она сияла. И это было не то рассеянное, фоновое свечение, которое я привык наблюдать в живых существах и городской инфраструктуре. Это был плотный, структурированный кокон силы, который буквально пульсировал в такт взмахам крыльев.

Более того, в лапах птицы был зажат некий предмет. И, что поразило меня еще больше, этот предмет светился также ярко, как и сама птица. Это был концентрированный сгусток энергии, теплый в моем восприятии, заключенный в какую-то материальную оболочку. Птица снизилась, пролетая всего в нескольких метрах над моей головой, словно специально давая мне возможность рассмотреть её в деталях. Словно она знала, что я здесь, словно она хотела, чтобы я ее увидел. Я едва не выронил пластиковый стакан, из которого продолжал тонкой струйкой вытекать кофе, прожигая мне пальцы.

Это была сова. Крупная, серая сова. Ее широкая голова с характерными «ушками» из перьев поворачивалась из стороны в сторону, желтые глаза осматривали улицу с выражением почти человеческого интеллекта. И в ее мощных когтях, покрытых чешуйчатой кожей, был зажат плотный тубус из тяжелой желтоватой бумаги, запечатанный чем-то, что в моем энергетическом зрении выглядело как капля раскаленного сургуча, пульсирующая алым, почти рубиновым светом. Сургучная печать! Настоящая сургучная печать, какие использовали в позапрошлом веке!

— Какого хрена?! — прошептал я одними губами, глядя вслед улетающей птице.