Где сходятся миры (джен)

Стив Роджерс проснулся гораздо раньше, чем предсказывали в прогнозах, и это была лишь первая из многих его проблем, и самая незначительная из них.

Пробуждение само по себе было неожиданностью. Последнее, что он помнил — и помнил с ясностью человека, который падал на лед и у которого было достаточно времени, чтобы обдумать произошедшее, — это холод. Холод, вода и абсолютная уверенность в том, что он вот-вот умрет, за которой последовала чуть более сложная уверенность в том, что он уже довольно долго находится на грани смерти, и что на этот раз это действительно будет навсегда.

Поэтому, когда сознание вернулось, подкрадываясь по краям, словно незваный родственник на семейном ужине, первой мыслью Стива было то, что загробная жизнь гораздо комфортнее, чем ему обещали. Второй мыслью было то, что загробная жизнь очень похожа на больничную палату. Третьей мыслью было то, что в больничных палатах, даже в райских, не должно быть таких агрессивно-весёлых обоев.

Он долго лежал неподвижно, проводя своего рода инвентаризацию, которую обычно делают солдаты, проснувшись в незнакомом месте. Конечности: на месте. Голова: прикреплена. Память: в порядке, что было неоднозначным открытием. Физическое состояние: отличное, что было невозможно, поскольку он отчетливо помнил, как упал в океан и замерз насквозь, что обычно считалось необратимым состоянием.

Процесс принятия того, что он жив, занял некоторое время. Принятие было непростым делом. Оно потребовало нескольких раундов внутренних переговоров, в ходе которых Стив указывал себе на то, что он был заморожен на неопределенный период, и что наличие удобной кровати и чистых простыней говорит о том, что кто-то приложил немалые усилия, чтобы вытащить и оживить его, и что паника была бы непродуктивной и недостойной.

Успешно подавив панику, Стив наконец обратил внимание на окружающую обстановку. И это, как говорится, стало переломным моментом.

На тот момент уже практически никто, за исключением некоторых учёных, не помнил, что гораздо дольше чем солдатом Стив Роджерс был профессиональным художником. Он годами учился переносить на бумагу детали вроде игры света и тени на разных поверхностях. Он всю жизнь замечал разницу между тем, каким мир должен был быть и каким он был на самом деле, что и было стабильным источником большей части его проблем. Усиление этих навыков было неожиданным, но приятным бонусом от сыворотки, который остался неизвестным широкой публике, так как был не виден на вербовочных плакатах.

Комната, заметил Стив, была неправильной.

Если не присматриваться слишком долго, то эти недочеты можно было и не заметить. Рисунок на обоях был правильным — или достаточно правильным, — но цвета немного резали глаз. Мебель соответствовала эпохе, но обладала особым качеством мебели, изготовленной людьми, которые видели мебель 1940-х годов только на фотографиях. Радио на прикроватной тумбочке играло бейсбольный матч, что было бы приятно, если бы Стив Роджерс не был бейсбольным фанатом всю свою жизнь. Не имея возможности играть самому, он преданно любил бейсбол со стороны, и он помнил эту игру.

Он знал эту игру, потому что когда-то слушал её в прямом эфире, сидя в своей квартирке вместе с Баки за чашкой плохого кофе. Он помнил счёт. Он помнил ходы игры. Он помнил особый тембр голоса комментатора по мере развития иннингов.

Счёт в этой трансляции был неверным.

Кто-то пытался его обмануть. Кто-то приложил немалые усилия, чтобы создать фальшивую реальность, и они забыли — или, возможно, никогда не знали — что Стив Роджерс всю свою жизнь смотрел на окружающий мир очень внимательно.

Комната, как потом выяснилось, была спроектирована одним не слишком везучим психологом из организации Щит. Этот психолог обладал значительными теоретическими знаниями об эмоциональной открытости и безопасных связях, а также о важности создания благоприятной среды для людей, переживших травму. По общему мнению, он очень хорошо писал научные работы. Проблемы начинались там, где ему требовалось применять свои знания на практике, то есть по отношению к живым людям, не говоря уже о людях семидесятилетней давности, с которыми он сталкивался только в учебниках истории и, по всей видимости, представлял их себе как совокупность простых, доверчивых людей, которые не станут придираться к текстуре дерева в мебели.

Психолог настаивал на фальшивой комнате с той же страстью, с какой верил, что искренность — ключ к выздоровлению. И он настаивал, что особенно важно, на том, чтобы на Стива не устанавливали никакие датчики контроля, потому что датчики контроля выглядели пугающими и не искренними, а искренность — ключ к выздоровлению, а выздоровление — ключ ко всему остальному.

Это означало, что когда агент Щита вошел в комнату, чтобы проверить состояние пациента, Стив Роджерс лежал совершенно неподвижно с закрытыми глазами, притворяясь спящим.

Он мельком увидел коридор снаружи, белый и чистый, освещенный люминесцентными лампами, которых не существовало в 1940-х годах, и никто, кто когда-либо бывал в 1940-х, не принял бы их за освещение того времени. Дверь захлопнулась, и Стив снова остался один, уставившись в потолок и напряженно размышляя о том, что он только что увидел.

Спустя некоторое время в комнату вошли двое мужчин.

Они не следили за тишиной. Они вошли с особой энергией людей, которым было поручено важное задание и они старались выполнить его как можно быстрее. Они подошли к кровати Стива и начали обсуждать, пребывая в полной уверенности, что их подопечный находится без сознания и останется без сознания в будущем, каким образом его следует транспортировать.

— На базе в Вирджинии уже готовы его принять, — сказал один из них. — Мы должны поторопиться.

— Протокол Зимнего Солдата?

— Да. Будет активом номер два. Или, может быть, ему дадут другое обозначение. Первый работает уже десятилетия. Они там знают свою работу.

— Второй Зимний Солдат- Другой мужчина тихо присвистнул. — Это прямо фантастика. Сам Капитан Америка. Никогда не думал, что доживу до этого дня.

— Ты не просто дожил, ты внесешь свой вклад в важное дело. А теперь хватайся за другой конец кровати, времени мало.

Стив Роджерс не знал, что такое протокол Зимнего Солдата. Он никогда раньше не слышал этого названия.

Но он всем сердцем почувствовал, что не хочет быть вторым в этой серии. А еще он почувствовал что ему уже пора.

Первый мужчина встретил пол. Это были короткие, но значимые отношения, включающие в себя внезапный удар и полное отключение сознания. Второй мужчина встретил стену, судя по звуку, построенную именно из тех материалов, которые идеально подходили для такой встречи. Окно, несмотря на все разговоры психолога с благими намерениями об эмоциональной открытости, связи с внешним миром и ощущении свободы, не предназначалось для открытия. Окно встретило стул и изменило свое мнение.

Стив Роджерс вылез через дыру на месте бывшего окна, которая теперь стала значительно больше, чем прежде. Большое дерево возле окна — на котором настоял психолог, потому что оно создавало связь с природой и закрывало тревожный вид забора — обеспечивало отличное укрытие и, что более важно, отличный путь вниз.

Он побежал, едва коснувшись земли, и только теперь заметил, что совсем забыл про обувь.

Позади него зазвучали сигналы тревоги. Перед ним раскинулся город. Это был город, который он не узнавал, город из стекла, стали и огней, который казался невозможным для 1945 года. Это было будущее, и оно было огромным, и оно было полно людей, которые понятия не имели, что человек из прошлого вот-вот пробежит по их улицам.

Вселенная, которая наблюдала за Стивом Роджерсом с особым интересом, направленным на тех, кто вот-вот должен был вызвать серьезные осложнения, сделала себе пометку. Утро было очень странным, и обещало стать еще более странным. У Вселенной было предчувствие, что в будущем историки будут оглядываться на этот период и говорить "Были же времена". А затем Вселенная вернулась к своим обычным делам — просто расширяться и делать вид, что она не замечает хаоса.

* * *

Где-то в Нью-Йорке, в 1946 году, в здании, где располагался Стратегический научный резерв, и среди множества людей, изо всех сил пытавшихся сделать вид, что война закончилась, специальный агент Джек Томпсон переживал один из худших дней в своей жизни.

Это о многом говорило, потому что за время войны Джек Томпсон накопил немало ужасных дней. Он хранил их в своей голове, отсортированные в произвольном порядке и готовые вернуться к нему в моменты, когда онменьше всего этого ожидал и меньше всего этого хотел. Война закончилась, а это должно было означать, что теперь все стало лучше, что мир спасен, хорошие парни победили, и все могут вернуться домой и продолжать жить своей жизнью. Война закончилась, но она никоим образом не ушла.

Флэшбеки приходили и уходили в произвольном режиме. Джек научился жить с ними так же, как другие люди учились жить с мигренью или больной спиной. Он вставал по утрам, преодолевал себя, делал вид, что ничего не происходит, и в конце концов оно прекращалось, или, по крайней мере, продолжалось достаточно тихо, чтобы никто другой это заметил.

Но иногда это были не просто флэшбеки. Иногда они были не просто о грязи, крови и свисте пуль. Иногда они были о том, что Джек Томпсон однажды сделал, и теперь собирался унести этот секрет с собой в могилу и, если это будет возможно, молчать о нем даже на том свете.

В такие дни единственным выходом был бар.

У Джека Томпсона и баров была долгая и сложная история. Когда-то в другой жизни, еще до войны, он был студентом и ввязывался в драки в барах с частотой человека, пытающегося что-то доказать, хотя что именно он пытался доказать, меньше всего было понятно самому Джеку. Его друзья — а у него когда-то были друзья, ещё до всего этого — в какой-то момент начали заключать пари, что он сломает в следующий раз: нос, челюсть или палец.

Чаще всего он ломал стулья.

В этот раз он ничего не сломал. Как он полагал, это был своего рода прогресс. Он получил синяк под глазом, сущий пустяк по его обычным меркам, и похмелье, такое, как будто ему на голову поставили грузовик и оставили работать двигатель. Он пришёл на работу прямо из бара, все еще во вчерашней одежде, пропахшей виски, и в состоянии, которое можно было описать как "полусознательное" если выражаться деликатно, и "не до конца протрезвевшее" если убрать деликатность.

Коллеги смеялись над ним за его спиной. В этом не было ничего необычного. Джека Томпсона, в целом, не слишком любили на работе. Его скорели терпели, как осу на пикнике: за ней следили, надеялись, что она улетит, и ни в коем случае не делали резких движений. Он был хорош в своей работе, поэтому и оставался на ней, но хорошо справляться с работой и ладить с коллективом это две разные вещи, и второе Джеку не давалось никогда.

Шеф Дули посмотрел на него с отвращением. Это не было чем-то новым — лицо Дули идеально подходило для выражения отвращения, с такими чертами, которые, казалось, были созданы для того, чтобы смотреть на людей и находить в них недостатки, — но сегодня утром оно выражалось особенно сильно.

— Старк, — сказал Дули тоном человека, который не задавал вопрос, а выносил вердикт. — Говард Старк. Мы должны провести обыск в его квартире.

Джек моргнул. Его глаза, как оказалось, не были до конца уверены, хотят ли они быть открытыми, и это было больно.

— Что натворил Старк?

— Есть подозрение, что он продаёт свои изобретения русским.

Слова повисли в воздухе. Мозг Джека, работавший сейчас примерно на сорок процентов своей мощности, пытался их обработать. Говард Старк. Продажа оружия русским. Это было немыслимо до войны, а теперь перешло в разряд едва возможного, потому что война закончилась, и мир перестроился, приняв новые формы, и не все эти формы были приятными. Джек подумал, что это не имеет смысла, но, с другой стороны, многое в эти дни не имело смысла. Война закончилась, мир изменился, и те, кто вчера были героями, сегодня стали подозреваемыми. Таков был порядок вещей. Такова была их работа. Он только хотел, чтобы ему не приходилось ее делать когда его голова пыталась расколоться пополам, глаз распух и закрылся, а пол постоянно совершал неожиданные вращающиеся движения.

— Старк, — повторил Джек. — Говард Старк.

— Именно. Ты должен провести обыск в одной из его лабораторий пока Старка нет в Нью-Йорке. Вчера он громко объявил что уезжает за город и чтобы его не беспокоили. По нашим сведениям, в этой лаборатории он собирает новое оружие для русских.

— Я должен это сделать до того как Картер обо всем узнает, — выдохнул Джек, несколько трезвея.

У Дули дернулась щека.

— Она ни в коем случае не должна узнать об этом деле. Ты же понимаешь, что будет если она узнает.

Джек понимал. Все понимали. Отношения Пегги Картер и Говарда Старка была похожи на океан — глубокие, загадочные и в них можно было утонуть если не соблюдать осторожность.

— Возьмёшь с собой Соузу, — добавил Дули. — Мне нужен там хоть кто-то с трезвой головой. Потом он вернётся сюда, а ты пойдёшь домой. Не хочу тебя больше видеть сегодня.

Джек подумал, что он тоже не хочет себя видеть, и не только сегодня. Когда он вышел из кабинета, Картер стояла у его стола. Она положила туда две таблетки аспирина и бутерброд и молча вышла из офиса, не глядя на него.

Джек посмотрел на бутерброд. Он был завернут в бумагу, которая говорила о том, что кто-то встал рано и приготовил его для себя, а потом решил заняться благотворительностью. Картер явно пожалела его — она была единственной, кто не смеялся когда он пришел, и это почему-то было хуже чем если бы она смеялась.

Джек подумал, что у Пегги Картер, вероятно, никогда не было флэшбеков. Не потому, что ей нечего было вспоминать — он подозревал, что во время войны она убила больше людей чем весь их офис вместе взятый, — а потому, что флэшбеки боялись ее. Таким вот человеком она была. Человеком, который мог, заглянув в темные уголки собственного разума, приказать им замолчать, и они послушно замолкали.

Он прекрасно понимал, что не заслуживает этих таблеток. И ещё более уверенно знал, что не заслуживает бутерброд. Он долго и активно делал все, чтобы не заслуживать их, и теперь принять их означало проиграть ещё раз, на этот раз окончательно и в игре, которую он до конца не понимал.

Он положил бутерброд в свой стол. Таблетки последовали за ним, в ящик для вещей которые он собирался больше никогда не видеть.

Позже он пожалел об этом решении. Он пожалел об этом очень сильно, потому что вселенная в очередной раз сделала то, что получалось у нее лучше всего: взять планы очень серьезных людей и превратить их в нечто, требующее долгих объяснений и большого количества выпивки. Но это было позже. А пока Джек Томпсон встал, поправил галстук и вышел из кабинета по направлению к квартире Говарда Старка с синяком под глазом, похмельем и твердым убеждением, что дальше этот день станет еще хуже. Он был прав. День собирался стать гораздо, гораздо хуже.