Формула возвращения (гет)

С того самого дня она привыкла думать о нём именно так: как о предателе. В этом циничном объяснении Анастасия находила хоть какое-то горькое утешение. Ей было куда легче считать его изменником, ослеплённым внезапным успехом, чем признать невыносимо простую вещь: он мог её просто разлюбить или испугаться её сложности.

Настя предпочитала не вспоминать о том, что Смолокуров и до их встречи неплохо соображал своей головой и уверенно продвигался по службе. В её глазах его нынешний чин был прямым результатом её уроков, и то, что он не захотел разделить этот триумф с ней, казалось ей верхом неблагодарности.

Больше всего ранило то, как именно он ушёл. Он даже не попрощался по-человечески, трусливо прикрываясь рассуждениями о «разности характеров» и дорогах, которые якобы не подходят для её туфелек. И если ему тогда было невыносимо смотреть ей в глаза, то каково было ей — остаться одной, ненужной и внезапно вычеркнутой из общего будущего?

* * *

Хорошо что ей тогда встретился Павел.

Это произошло случайно. Дмитрий Алексеевич пригласил её на какую-то выставку картин — Коневский считал себя большим ценителем живописи и не упускал случая приобщить к ней Анастасию. Перед одним из полотен, показавшемся Насте особо уродливым, стоял он, Павел Ильич Голованов. Мужчины радостно приветствовали друг друга, пока Коневский не вспомнил о её присутствии и не подвёл своего знакомого к ней. Тот был довольно высок, строен… и чем-то неуловимо напоминал Тараса. «Пристава Смолокурова» — тут же поправила она себя. Может быть, глазами. Но, конечно, лучше. Гораздо лучше. Прекрасно образованный и воспитанный, как она узнала впоследствии, Павел работал инженером на крупном заводе. Кроме того, он слыл, как и Дмитрий Алексеевич, большим ценителем прекрасного, был в курсе театральных и книжных новинок, и завсегдатаем картинных галерей. Не то чтобы это было важно для Анастасии — она прекрасно обходилась и безо всего этого.

Важнее было другое: Павел искренне интересовался тем, чем жила сама Анастасия. Научные открытия и технические новинки вызывали у него живой отклик. А уж когда он узнал что его новая знакомая окончила юридический факультет Сорбонны, да ещё с успехом применяет свои знания на практике — восторгу его не было предела. Он жадно слушал её рассказы о расследованиях, выспрашивая подробности и восхищаясь её знаниями, наблюдательностью и умением делать правильные выводы. И даже нашёл ей пару интересных случаев среди своих знакомых.

Но главное — он ни разу не высказал недовольства по поводу того, что барышня занимается не свойственными её полу делами. В отличие от...

* * *

Если бы не Павел, неизвестно, как бы она пережила новость о женитьбе Тараса.

Через год, как ни старалась Анастасия отгораживаться от сплетен, новость всё же догнала её: в Архангельске Смолокуров «удачно женился» на дочери отцовского приятеля. Это стало последним фрагментом мозаики, подтвердившим её самую горькую догадку.

Она в мельчайших подробностях помнила тот день.

Анастасия стояла у прозекторского стола, обсуждая с Карпенко результаты анализа. Она была совершенно спокойна, собрана, голос звучал ровно — профессионал за работой. Знание того, что на улице её ждет Павел Ильич, чтобы отвезти на ужин, придавало сил казаться благополучной.

Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение влетел запыхавшийся Василий Ухов. Не успев поздороваться, с горящими глазами он с порога выпалил:

— Романыч! Слыхал?! Из Архангельска весточка! Петрович-то наш… женился! На дочке купца первой гильдии, друга Петра Афанасьича! Говорят, приданое — во! — Василий сначала широко развёл руками, — и во! — и он показал большие пальцы обеих рук. — Девка и собой недурна, и хозяйка знатная, и влюблена как кошка. Вот тебе и Тарас…

Ухов осёкся на полуслове, только сейчас заметив её в глубине мертвецкой. Анастасия медленно повернулась.

— Ой… — выдохнул Василий, судорожно сдёргивая фуражку и не зная, куда деть руки. — Анастасия Андреевна… я не знал, что вы тут… Виноват-с.

В первую секунду ей показалось, что каменный пол морга качнулся под ногами. Мир сузился до размеров мутной капли на предметном стекле, звуки отдалились, уступив место назойливому, пустому звону в ушах. Но уже спустя мгновение Анастасия выпрямилась. Ни одна черточка не дрогнула на её лице, лишь пальцы чуть сильнее побелели, сжимая края картонной папки.

— Какая замечательная новость, Василий, — её голос с трудом слушался её. — Рада за Тараса Петровича. Надеюсь, семейная жизнь пойдёт ему на пользу. Родион Романович, мы закончили?

Когда она вышла из здания, Павел Ильич уже спешил ей навстречу с приветливой улыбкой. Он взял её под руку, заговорил о новинках какой-то выставки, то ли промышленной, то ли картинной, она никак не могла понять, просто шла рядом, вцепившись в его рукав, и передвигая ноги как заведённый механизм.

В голове пульсировало чужое, грубое: «Недурна собой... Хозяйка... Влюблена как кошка...». Она со своей Сорбонной, сложным характером и независимостью оказалась просто не нужна. Смолокуров выбрал понятность, предсказуемость и налаженный быт, где жена — это солидное приданое и уютный дом, а не полноправный соратник.

Внутри поднималась глухая, тяжёлая злость. Не на Тараса — на саму себя. За то, что верила в искренность тех вечеров на Васильевском, за то, что позволила себе уязвимость и надежду. Слово «предатель» окончательно укоренилось в её мыслях.

Теперь ухаживания Голованова воспринимались ею иначе — как необходимость, как спасение. Если раньше она держала его на расстоянии, то теперь была готова позволить Павлу любить себя, стать правильной спутницей блестящего инженера. Лишь бы вытеснить, стереть память о человеке, который так легко нашёл ей замену.

* * *

В тот вечер она позволила Павлу себя поцеловать. Это должно было стать лекарством, а стало окончательным приговором. Она надеялась, что внимание достойного, любящего человека вытеснит фантомные боли прошлого, но ничего не вышло.

Павел, воодушевлённый её странной, лихорадочной податливостью, провожал её до дверей. Сумерки скрывали бледность её лица. Когда он осторожно привлёк её к себе, Анастасия не отстранилась. Она заставила себя замереть, закрыть глаза и просто позволить этому случиться.

Как учёный, она привыкла анализировать свои реакции, но сейчас изучать было нечего. Внутри была абсолютная пустота. Она не почувствовала ни отвращения, ни тепла, ни того электрического разряда, который прошивал её насквозь от случайного касания Тараса. Губы Павла были мягкими, дыхание — ровным, он целовал её с бесконечным уважением и нежностью, но для Анастасии это было всё равно что коснуться холодной статуи.

«Вот оно, — думала она, глядя в темноту за плечом Павла. — Достойный мужчина, который меня ценит. Почему же кажется, что я просто провожу химический опыт, который не дает никакой реакции?»

Этот поцелуй был местью — но не Тарасу, который был далеко и ничего не знал, а самой себе. Сделав этот шаг, она словно захлопнула дверь в прошлое. Будто сказала себе: «Раз Смолокуров смог найти мне замену, то и я смогу зажить нормальной жизнью».

Но память предательски подбросила воспоминание о Васильевском острове. О том, как от его поцелуев перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Контраст был таким жутким, что ей захотелось закричать.

Когда Павел, окрылённый надеждой, наконец ушёл, Анастасия долго стояла в прихожей, не зажигая света. Она коснулась своих губ пальцами — они были холодными.

Она доказала себе, что может жить дальше. Что свет не сошелся клином на одном человеке. Но победа оказалась с горьким вкусом: Анастасия поняла, что её сердце теперь не просто болит — оно омертвело. Она почти ненавидела Тараса за то, что даже после своего ухода он лишил её возможности чувствовать хоть что-то с другим.

В ту ночь она долго сидела у окна, глядя на пустую улицу, и знала: она будет и дальше с Павлом. Будет и дальше изображать "нормальную" женщину, пряча за этой маской пустоту. Она научилась с этим справляться, притворяться, но как с этим жить на самом деле — не представляла.

* * *

Новость о том, что Тарас скоро станет отцом, догнала её в декабре девяносто седьмого. Прошло полгода с известия о его женитьбе, и Настя почти убедила себя, что самое страшное позади. Но известие об отцовстве стало настоящим ударом.

Она пришла в Васильевский участок по просьбе Ухова — Василию требовалась помощь в каком-то запутанном деле о поджоге в Галерной гавани. Однако самого Василия на месте не оказалось. Её встретил Перетрухин, который как раз возился с бумагами в дежурной части.

— Ой, Анастасия Андреевна! А Василий Игнатьич-то убыл, — всполошился Филимон, завидев её ещё в дверях. — В управу вызвали, будет никак не раньше чем через час. Вы уж присядьте, обождите в кабинете, чаю прикажете?

Филимон, по своей душевной простоте, так и не смог принять факт их разрыва. Для него она всё еще была «их» Анастасией Андреевной, почти родным человеком для Смолокурова. Семеня следом за ней к дверям кабинета, он лучился добродушной улыбкой.

— А у нас ведь, Анастасия Андреевна, радость-то какая из Архангельска пришла! — затараторил он, открывая перед ней дверь. — Письмо давеча получили. Тарас Петрович-то к лету отцом станет! Пётр Афанасьич с женой вне себя от счастья, наконец-то, дождались внучка на старости лет.... А сам Тарас Петрович...

Анастасия не дала ему договорить.

— Спасибо, Филимон. Я подожду Василия Игнатьевича.

Она мягко, но решительно закрыла дверь прямо перед лицом озадаченного урядника, отсекая и его голос, и подробности о чувствах будущего отца. 

Анастасия тяжело опустилась на стул, чувствуя, как ноги стали ватными. В кабинете всё дышало прошлым. Она медленно перевела взгляд на массивный пустой стул пристава напротив. Чуть больше года назад на нём сидел её Тарас. Она помнила наклон его головы, рокот голоса, то, как он смотрел на неё поверх бумаг. Теперь стул был пуст, но слова Филимона заполнили эту пустоту невыносимой реальностью. Она смотрела на неодушевлённое дерево и понимала: он там — живой и настоящий — строит общую жизнь с другой.

Раньше она ещё могла лгать себе, что он женился по расчёту или из чувства долга перед родителями, живёт в тоске, спит в разных комнатах с нелюбимой женщиной.

Но ребёнок — это другое. Это его личное, осознанное решение. Решение спать с этой женщиной, ласкать её, делить с ней постель. Воображение, обычно помогавшее ей в работе, теперь превратилось в мучителя. До боли в зубах она представила, как он целует жену — так же жадно, как когда-то целовал её, как прижимает к себе в темноте, выстанывая не её, а чужое имя. Всё то, что Настя хотела пережить с ним и чего так и не узнала, он отдал другой. Совершенно чужой, «понятной» женщине, которую выбрал вместо неё.

На этом фоне её отношения с Павлом казались пресными и серыми. Павел был хорош всем: умён, воспитан, внимателен, он не пытался переделать её или запереть дома. Всем, кроме одного — он не был Тарасом. Там, где с Тарасом она плавилась и текла, с Павлом она лишь каменела. Там, где со Смолокуровым она узнала, что стон может быть музыкой наслаждения, с Головановым она лишь считала секунды до того, как он отстранится. А сама мысль о возможности физической близости с Павлом вызывала у неё желание сжаться в комок и исчезнуть.

Злость на Смолокурова вспыхнула с новой силой. Она снова ненавидела этого человека, который так просто вычеркнул её из своей жизни.

Именно на этой волне боли и злости она приняла предложение Павла. Когда в очередной вечер он заговорил о будущем, Анастасия посмотрела ему прямо в глаза и сказала честно:

— Я уже однажды любила, Павел Ильич. Да вы и сами всё знаете — Дмитрий Алексеевич наверняка вам рассказал. Не спорьте… Наше расставание… оно было очень болезненным… Наверное, поэтому я всё ещё... не всё забыто... Но если вас это не пугает... Я согласна быть вашей невестой. 

Она увидела, как он подался к ней, его лицо просияло, и поспешила остановить его жестом:

— Но я пока не готова стать вашей женой. Не готова принадлежать вам... по-настоящему… Вы мне очень нравитесь, мне хорошо с вами, вы спасли меня от одиночества, от этой тоски. Вы показали, что меня можно любить такой, какая я есть. Дайте мне время, — она прижала руки к груди, почти умоляя. — Ещё немного времени.

Павел замер, осчастливленный этим «да», пусть и с условиями. Он горячо пообещал, что не будет торопить её, что готов ждать сколько угодно. Но в глубине души, за маской благородства, всё же промелькнула острая ревность к человеку из её прошлого и глухое недовольство тем, что он всё ещё стоит между ними.

Анастасия приняла его кольцо. Она официально стала невестой Голованова. Но дату свадьбы так и не назначила. Она оставила себе эту лазейку, сама не понимая зачем. Словно чего-то ждала, хотя ждать было уже нечего.

Она добровольно надела на себя эти цепи, чтобы не иметь пути назад, но не спешила затягивать петлю окончательно.

* * *

— Вильгельм Карлович, а где кабинет Липницкого?

— Анастасия Андреевна, помилуйте! Он же месяц как перевёлся в другое отделение.

— Я знаю. Но всё же.

* * *

По пути в своё бюро, идя вместе с Вильгельмом Карловичем и обсуждая особенности измерения козелков ушных раковин для более точного описания по Бертильону, Анастасия, по недавней привычке, подняла глаза на его окно. Он стоял, прижавшись к стеклу лбом, и смотрел прямо на неё.