Сказки для Пети (джен)

В кухне на Моховой царила вечерняя тишина, прерывавшаяся лишь уютным потрескиванием дров в плите. Петя сидел у отца на коленях, привалившись к его груди. Одной рукой он сосредоточенно теребил мягкий пояс шёлкового халата, то и дело пытаясь засунуть его в рот, а пальцами другой крепко держал отца за руку — словно боялся, что тот исчезнет в вихре очередного расследования.

Тарас Петрович, допив чай, поудобнее перехватил сына. Ручки у Пети освободились, и он тут же принялся рассматривать свои ладошки так, будто пытался разглядеть на них те самые запутанные тропинки, по которым Настасья Премудрая выследила Призрака. Тарас заметил этот жест, улыбнулся и, перехватив взгляд жены, продолжил вчерашний спор:

— Наука — это, конечно, дело почтенное, Анастасия Андреевна, — начал Тарас, понизив голос до своего фирменного «сказочного» регистра. — Против «пальцевых знаков» не попрёшь. Но вчерашний твой Григорий-лакей был простофилей: сам в варенье влез, сам на стекле отметился. А что делать, если вор хитёр, руки моет с мылом и следов, которые твоим порошком выманить можно, вовсе не оставляет? Пока ты будешь со своей дактилоскопией за злодеем бегать, он успеет и на ходулях ускакать, и след запутать. Послушайте-ка лучше сказку о том, как Добрый Мо́лодец одного хитреца безо всяких порошков заставил покаяться. Ловкость рук… кхм… то есть психология и никакого мошенства…

Жил-был в одном петербургском особняке Важный Вельможа. Человек он был добрый, но забывчивый — хранил в ящике письменного стола золотую табакерку, усыпанную яхонтами, подарок самого государя. И вот однажды — ах! — табакерка исчезла. Ни взлома, ни битых окон, ни чужих следов на паркете. Только три человека в те покои вхожи были: повар Елисей, лакей Еремей да камердинер господин Проханов.

Тарас выразительно посмотрел на Петю, который приоткрыл один глаз.

— Пришёл Добрый Мо́лодец в особняк, глядит — все трое стоят, глаза долу, клянутся-божатся, что и пальцем табакерку не трогали. Обыскали их — пусто. Порошка твоего, Настенька, под рукой не оказалось, зато была у Мо́лодца память на человеческие слабости. Знал он, что камердинер Проханов человек набожный и суеверный, как старая нянька. Но уж слишком тот нынче часто крестился да ещё и платочком лоб вытирал, хотя в покоях было и не жарко вовсе.

Тарас встал, подошёл к буфету и снял с полки пустой медный ковшик. Вернувшись к столу, он перевернул его вверх дном и выразительно постучал пальцем по медному боку.

— Собрал Добрый Мо́лодец всех троих в тёмной комнате, поставил на стол вот такой ковшик, — Тарас прищурился. — Только чтоб всё выглядело солидно, он его заранее к делу подготовил: обмотал ручку медной проволокой (которую в комнате с вещдоками позаимствовал), а концы проводов пустил под скатерть к батарее со стеклянными банками. На самом деле банки те были пустые, но в темноте, когда на них падал луч от единственной свечи, они поблёскивали так зловеще, что у настоящего похитителя сразу бы поджилки затряслись. И говорит: «Привёз я из самой Академии наук чудо-машину — «Правдоруб». Работает она на чистом электричестве. Видите провода? Вот по ним оно и бежит. А кто виноватый руку на медь положит, через того ток и пройдёт, и будет звон на весь дом. А кто честен — про того машина промолчит. Заходите по одному в темноту, руку на прибор кладите и ждите знака».

Петя испуганно посмотрел на ковшик, потом на свои ладошки, а Настя лишь понимающе улыбнулась, глядя, как Тарас артистично поводит бровями.

— А на самом деле Добрый Мо‌лодец взял обычную сажу из печи и густо вымазал ею дно ковшика. Зашли они в темноту по очереди, вышли на свет. И что ты думаешь, Петя? У повара Елисея обе руки в саже черны, у лакея Еремея — тоже. А у камердинера Проханова ладони чистые, как белый лист! Стоит, ухмыляется, про себя: «Видите, господин следователь, сломалась ваша машина, не зазвенела под моей рукой!».

Тут Тарас резко выпрямился.

— А Молодец ему и говорит: «Вот тут-то, ты, голубчик, и попался! Нет в этом ковше никакого электричества, это обычная посудина. Честные люди правды не боялись, металла смело касались. А ты, вор, так испугался, что машина тебя выдаст, что побоялся даже кончиком пальца к меди притронуться! Твоя чистая кожа — это и есть твой самый чёрный след».

Петя приложил ладошки к раскрытому ротику и тихонечко пискнул.

— Не бойся, брат Пётр, — Тарас нежно подхватил сына на руки, прижимая к себе. — Честному человеку никакая машина не страшна. У него руки могут быть в саже, а совесть всегда чище снега.

Он встал и начал мерно покачиваться, убаюкивая мальчика. Петя, окончательно запутавшийся в дорогах, «правдорубах» и таинственной саже, обмяк, положив голову отцу на плечо. Его дыхание стало глубоким и ровным. Тарас осторожно перенёс его в детскую, уложил в колыбель и, подоткнув одеяльце, долго стоял в тени, любуясь сыном.

* * *

Когда он вернулся в спальню, Настя уже ждала его, сидя перед зеркалом. Она расчёсывала волосы, и гребень с тихим шорохом скользил по золотистым прядям.

— Электрик ты мой… — негромко проговорила она, поймав его взгляд в отражении. — Опять ты за своё. Всё-таки ты больше веришь в человеческие слабости, чем в научные приборы.

— Я не верю. Я просто знаю, как это работает, — Тарас подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. — Приборы можно обхитрить, а вот нечистая совесть — штука предательская, она сама себя выдаст. Надо только уметь вовремя задать правильный вопрос. Ну, или, на худой конец, ковшик на стол поставить…

Он выдохнул и повёл плечами, чувствуя, как затекли мышцы. Скинул халат, стянул через голову рубашку и бросил её на кресло. Настя отложила гребень, повернулась к нему и, потянув к себе, прижалась лицом к его животу.

— Устал? — тихо спросила она.

— Есть немного, — Тарас положил ладонь ей на затылок. — Весь день на ногах. Завтра к восьми на службу, опять отчёты по интендантству…

— Давай-ка спать.