Лёд в голове (джен)

1. Догнала

Они прошли по Тверской квартал и половину второго, когда сзади хлопнула дверь.

Молли развернулась быстрее, чем Лина успела повернуть голову, — и Лина в очередной раз отметила, что человек, который двигается так, не может весить пятьдесят с чем-то килограммов, а значит, у Молли в костях действительно металл, и много.

Из-под козырька запасного выхода, придерживаясь за стену, шла Линда.

Она шла плохо.

Не как Лина — Лина шла плохо потому, что ей вычли середину тела. Линда шла плохо потому, что её шатало ровно и одинаково, как шатает человека с очень низким давлением.

Лицо у неё было серое. Не голубоватое — серое, целиком, и по левой скуле, там, где наноимпланты лежали плотнее всего, шла тёмная полоса, как будто под кожей что-то прогорело.

Что-то под кожей и прогорело.

— Стой, — сказала Молли, поднимая руку.

Линда остановилась в пяти шагах и подняла обе ладони — жест был усталый и очень отработанный.

— Я сожгла интерфейс, — сказала она. — Полностью. Кожа больше не передаёт.

— Как?

— Через себя. Подала на слой напряжение с сервисного разъёма. — Она чуть повела плечом. — Это как выжечь себе нерв, если тебе интересно. Мне очень не рекомендуется говорить об этом подробнее ближайшие часа три, иначе меня стошнит.

— Зачем? — спросила Лина.

— Затем, что иначе я — их датчик, — сказала Линда. — Я вам это уже объясняла. Я не могла уйти с вами, пока была подключена. Теперь могу.

Молли не двигалась.

— Ты сказала, что останешься и сообщишь им про ключ.

— Я сообщила, — сказала Линда. — В отчёте. Отправила и сожгла себя через минуту после отправки. Они прочтут, поверят и перестанут искать ключ в девочке. — Она перевела дыхание. — А искать меня они начнут не раньше утренней сверки. У них сейчас, извините, есть чем заняться.

— Например?

— Например, у них в подвале лежит сожжённый резонатор, — сказала Линда, — а по всему объекту второй час висят двери, которые открываются и закрываются сами, и никто не понимает почему. Я, кстати, тоже не понимаю. Это ваша работа?

Лина посмотрела в мокрый асфальт.

— Отчасти, — сказала она.

— И вот ещё.

Линда полезла в карман халата и достала оттуда две вещи.

Первая была похожа на толстый брелок с одной утопленной кнопкой и рядом крошечных индикаторов.

Вторая — на плоскую коробочку с двумя тумблерами.

— Это снял с пояса у второго охранника, — сказала Линда. — Пока он бежал вниз по приказу, которого никто не отдавал.

Молли шагнула вперёд и взяла коробочку.

— Деблокатор.

— Деблокатор, — подтвердила Линда. — Первый тумблер — оптика. Второй — сегментарный.

-

2. Середина

Молли щёлкнула первым тумблером.

И замерла.

Лина смотрела снизу вверх и видела, как её зеркальные линзы очень медленно проходят весь путь от пыльного серого стекла до нормального холодного зеркала. Это заняло секунды четыре.

В зеркалах появилась Тверская, фонари, мокрый асфальт, чёрные окна.

И маленькая пацанка, держащаяся за чужой локоть.

Молли постояла.

Потом сделала то, чего Лина от неё никогда не ждала: подняла голову и посмотрела вверх — просто вверх, в оранжевое от городской подсветки небо, где висели четыре упрямые звезды.

— Ага, — сказала она.

— Что «ага»?

— Ничего. — Молли опустила голову. — Просто «ага». Не мешай.

Со вторым тумблером было хуже.

— Сядь, — сказала Молли.

— Я стою.

— Ты стоишь, потому что держишься за меня и потому что у тебя работают ноги, — сказала Молли. — Сейчас тебе вернут середину. Мышцы там два часа тянули вслепую, и как только вернётся обратная связь, они разом сообщат тебе, что они об этом думают. Сядь на бордюр.

Лина села.

Бордюр был мокрый и ледяной.

Молли щёлкнула тумблером.

Первую секунду ничего не было.

Вторую — тоже.

А на третьей, середина тела вернулась к Лине вся сразу, целиком, вместе со всем, что накопила за два часа.

Лина согнулась пополам.

Это не была боль в обычном смысле. Это было так, будто по всей пояснице разом включили две сотни маленьких сигнальных ламп, и каждая орала своё, и все — красным.

Она сидела на бордюре, вцепившись в собственные колени, и очень старалась не издавать звуков.

Не получилось.

— Дыши, — сказала Молли, присев рядом. — Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё.

К седьмому разу лампы стали гаснуть — не все, но большинство.

— Ну? — спросила Молли.

— Спина есть, — сообщила Лина хрипло. — Спина категорически есть. Спина, я бы сказала, доминирует.

— Встать сможешь?

— Дай две минуты.

— Даю одну, — сказала Молли. — Мы посреди Тверской, дорогая. Это, конечно, ночь, но не настолько.

-

3. Двенадцать километров

— Куда мы идём? — спросила Лина, когда они свернули с Тверской в переулок.

Тут было темнее и теснее. Фонари стояли старые, на натриевых лампах, и жёлтый свет ложился на мокрый асфальт длинными пятнами. Между пятнами было по-настоящему темно.

Пахло рекой, мокрым камнем и, откуда-то, жареным луком: в подвале на углу работала круглосуточная точка, и в её окне горел одинокий тёплый прямоугольник.

Лина посмотрела на этот прямоугольник с бесконечной тоской.

— В бункер, — сказала Молли. — Других вариантов нет.

— Далеко?

— Двенадцать километров.

Лина остановилась.

Она посмотрела вниз, на свои кроссовки. Те самые, на два размера больше, со шнурками, завязанными двойным узлом, потому что иначе они развязывались каждые двадцать минут. Левый был мокрый насквозь и издавал при каждом шаге тихий страдальческий звук.

— Двенадцать? — переспросила она.

— Двенадцать.

— Пешком.

— Пешком, — согласилась Молли.

— После двух блокировок позвоночника.

— Да.

— Вы шутите.

— Никогда, — сказала Молли, не оборачиваясь. — Но можно вызвать такси.

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Такси, — повторила она.

— Такси.

— Ты полтора часа вела нас через тоннели, шахты и мусорные коридоры, — сказала Лина, — а теперь предлагаешь вызвать такси.

— Я предлагаю вызвать такси не вместо тоннелей, а после них, — сказала Молли. — Тоннели были для того, чтобы попасть внутрь незамеченными. Такси — для того, чтобы уехать оттуда живыми. Это разные задачи, и решаются они разными способами.

— Вы с ума сошли? — сказала Линда. — Такси отслеживается. Заказ уходит в городской диспетчер, диспетчер пишет всё.

— Я не в вашей корпоративной сети, дорогая.

— Городской диспетчер не корпоративный, он общий!

— У меня свой канал, — сказала Молли. — Через ретранслятор, о котором их служба безопасности узнает лет через пять, и то если очень постарается. Заказ уйдёт от лица частного абонента из Мытищ, у которого сегодня ночная смена. Абонент реальный, у него всё в порядке, и он даже не заметит.

Линда открыла рот.

— Это же...

— Это же работает, — сказала Молли и достала из внутреннего кармана коммуникатор.

Тонкая пластинка. Та самая, которую при обыске просто не нашли, потому что она лежала в подкладке рукава, вдоль шва.

Молли потыкала в неё.

— Двенадцать минут, — сказала она. — Пока ждём — вон та арка.

-

4. Арка

Подворотня была узкая, кирпичная, с осыпающейся штукатуркой и мусорным баком у стены.

Пахло кошками.

Не в переносном смысле: где-то в глубине двора действительно жила колония, и одна её представительница — трёхцветная, наглая, с рваным ухом — вышла посмотреть, кто пришёл, оценила, признала неинтересными и ушла обратно.

Зато не дуло.

Лина сползла по стене и села на корточки, обхватив колени.

Так она сидела семь месяцев на диване «Малютка», и тело помнило позу и обрадовалось ей, как старому знакомому.

— Не садись на бетон, — сказала Линда.

— Почему?

— Потому что ты девочка и потому что бетон холодный.

— Это одна причина или две?

— Это, — сказала Линда, — то, что говорят все взрослые женщины всем девочкам последние двести лет, и я не собираюсь разбираться, откуда оно взялось. Встань.

Лина встала.

Она сама не поняла, почему послушалась.

«Скайдайн».

Ответ пришёл не сразу.

— Тут.

«Ты в порядке?»

— Я конструкт, малявка. У меня нет «в порядке». Есть «работаю» и «не работаю». Сейчас работаю. — Он собирал слова медленно, по одному, и это было слышно. — Одиннадцать процентов доступного ресурса. Заряд чипа тридцать восемь.

«Тридцать восемь?»

— Он падает быстрее, чем должен, — сказал Скайдайн. — Блокиратор жрал два часа. Восстановление после него жрёт сейчас. Я жру. Малявка, у нас часов пять.

Лина посчитала.

«Успеем».

— Если поедем, — сказал Скайдайн. — Если пойдём пешком — нет.

— У меня вопрос, — сказал он через минуту.

«Задавай».

— Зачем вы возвращаетесь в бункер?

«Потому что больше некуда».

— Это ответ на «куда». Я спросил «зачем». — Он собрал следующую фразу. — Куратор положил тебе в затылок поводок и не сказал. Он трижды выдал тебе инструмент, объяснив его неправильно. Он послал тебя в зону глушения без связи, зная, что если что-то пойдёт не так, никто не узнает. И ты идёшь к нему обратно.

Лина смотрела на кирпичную стену напротив. На ней кто-то давно написал краской из баллона: «АРТЁМ ЛОХ». Ниже, другим почерком и другой краской: «САМ ЛОХ».

Диалог, растянутый, судя по выцветанию, лет на пять.

«Там Рита», — сказала она.

— И всё?

«Там Рита, — повторила Лина. — Которая сейчас третий час сидит без связи и не знает, жива я или нет. Там Гоша, у которого дозрела Клавдия. Там мои стихи в пакете. Там Асклепий, у которого я оставила сто восьмидесятую реплику. И там мой единственный в мире договор — числа за еду».

Скайдайн молчал.

— Глупая причина, — сказал он наконец.

«Моя», — сказала Лина.

— Малявка.

«Что?»

— Я не сказал, что плохая, — сказал Скайдайн. — Я сказал «глупая». Это разные слова, и первое я употребил с уважением.

— И ещё, — добавил он. — Попроси у Молли поесть.

«Я не хочу».

— У тебя глюкоза на нижней границе и падает третий час. Я уже отключил три фоновых процесса, включая контроль тонуса кистей. Скоро ты начнёшь ронять вещи.

«Я не...»

Лина обнаружила, что не чувствует пальцев левой руки как следует.

«Ладно», — сказала она.

-

5. Сосиска

Лина открыла глаза.

Молли стояла у выхода из арки, боком, так, чтобы видеть переулок и не быть видимой оттуда. Линда сидела на перевёрнутом ящике у стены и держала ладони прижатыми к лицу — не закрывала лицо, а именно прижимала, как прижимают холодное к ушибу.

— Долго будет? — спросила Молли, не оборачиваясь.

— Что?

— Твоя кожа.

— Дня три жжётся, — сказала Линда в ладони. — Потом месяц ничего не чувствуешь, потом начинает возвращаться. Частично.

— Ты это знала заранее.

— Я это знала заранее.

Молли помолчала — и в этом молчании было что-то, чего Лина не смогла определить: не сочувствие и не одобрение.

— Мальчик в Твери, — сказала Молли.

Линда медленно опустила руки.

— Что?

— Ты сказала ей про мальчика в Твери. Про палату и двенадцатое число.

— Сказала.

— Зачем?

— Потому что она спросила, — сказала Линда.

— Люди не отвечают на такие вопросы, когда их спрашивают, — сказала Молли. — Люди отвечают, когда им нужно, чтобы им поверили.

Линда посмотрела на неё снизу вверх.

— Возможно, — сказала она. — Я двадцать лет работала с людьми и знаю все приёмы, включая этот. Мне сорок девять, я сегодня сожгла себе кожу и вылезу из вашего мусоросжигателя через полчаса. Хотите — считайте, что я вами манипулирую. Я бы на вашем месте считала.

Молли отвернулась к переулку.

— Я и считаю, — сказала она.

Лина сидела на корточках между ними и очень старалась быть маленькой и незаметной, что при её габаритах было единственной по-настоящему сильной стороной.

— Молли, — позвала Лина. — У тебя есть что-нибудь поесть? А то я упаду.

Молли посмотрела на неё.

Потом молча полезла по карманам — и это заняло неожиданно много времени, потому что карманов у неё оказалось штук девять.

На свет были извлечены:

— моток тонкого троса;

— три пластиковых стяжки;

— что-то маленькое, чёрное и явно нехорошее, что Молли немедленно убрала обратно;

— плоский фонарь;

— бутылочка воды на двести миллилитров;

— пакетик сухарей;

— и предмет, завёрнутый в фольгу.

— Держи, — сказала Молли. — Аварийный запас.

Лина развернула фольгу.

Внутри лежала половина сосиски.

Холодная. Розово-серая. С характерным глянцем на срезе, который бывает только у изделий, где мясо присутствует только в качестве идеи.

— Это что? — спросила Лина.

— Сосиска.

— Ты уверена?

— Нет, — честно сказала Молли. — Она лежит у меня в кармане четвёртые сутки. Но я её четвёртые сутки нюхаю, и она не изменилась. Это, по-моему, хороший знак.

— Или очень плохой.

— Ешь.

Лина откусила.

Она была резиновой.

Она пахла чем-то химическим — не противным, а именно химическим, как пахнет новый пластик.

Она была холодная, и на срезе у неё выступила капелька жира, которая при такой температуре застыла белым.

И это была лучшая еда, которую Лина ела в жизни.

Она честно отметила про себя, что это неправда, что вчерашние пельмени были объективно лучше, а бульон из Зинаиды вообще вне конкуренции, — и всё равно продолжала думать, что лучшая, потому что мозг, у которого кончилась глюкоза, не спорит с тем, кто её приносит.

Она доела в четыре укуса.

Запила водой.

Сгрызла сухари — все, включая крошки, которые вытряхнула из пакетика прямо в рот, и Линда отвернулась.

— Спасибо, — сказал Скайдайн.

«За что?»

— За то, что я уже начинал прикидывать, из каких твоих запасов брать энергию. Их, между прочим, нет.

«У меня нет жировых запасов».

— Вот именно, — сказал Скайдайн. — Поэтому ешь чаще. Я тебе это буду говорить каждый день, пока не умру, и, поверь, это единственное завещание, которое я успею оставить.

-

6. Автомат

Такси приехало через тринадцать минут.

Старенький электромобиль — Лина определила модель по форме крыла: серия «Ладога», массовая, дешёвая, из тех, что городские парки закупали лет двенадцать назад тысячами. Краска на капоте выгорела до розоватого. Заднее стекло было заклеено рекламной плёнкой изнутри, и плёнка отходила пузырями.

Дверь отъехала.

— Здравствуйте! — сказал салон приятным женским голосом. — Я рада вас видеть!

Лина застыла на полушаге.

— Ох, — сказала она.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего. Родственник.

— Чей?

— Всех, — сказала Лина.

Она села на заднее сиденье. Оно было потрескавшееся, с выцветшей обивкой, и в трещину кто-то давным-давно засунул фантик.

Линда села рядом.

Молли — вперёд.

— Куда едем? — спросил автомат.

— Медведково. Лесопарковая зона.

— Уточните адрес!

— Ярославское шоссе, потом направо, через тоннель.

— Тоннель не обозначен на карте! — сообщил автомат с искренним, почти детским удивлением.

— Он есть.

— Тоннель не обозначен на карте! — повторил автомат тем же тоном. — Совет: используйте официальные маршруты для вашей безопасности!

Лина сзади тихо застонала.

— Что? — обернулась Молли.

— Он на длину фразы отвечает, — сказала Лина. — Слушай. — Она подалась вперёд. — Хорошая погода.

— Совет: в холодное время года используйте тёплую одежду! — немедленно откликнулся автомат.

— Как вас зовут?

— Хороший вопрос! Обратитесь к руководству пользователя!

Лина откинулась на сиденье.

— Один и тот же движок, — сказала она с непонятным самой себе торжеством. — Терминал у меня дома. Хирургический комплекс в бункере. Коммутатор в переходе. Теперь такси. Их всех писали одни и те же люди, и я почти уверена, что это были три человека, и один из них — стажёр.

— Ты счастлива? — спросила Молли, приглядываясь.

— Немножко, — призналась Лина.

Машина тронулась.

Ехали тихо. Электромотор шёл почти без звука, только на неровностях в подвеске что-то поскрипывало на левом переднем, и Лина машинально определила: стойка, тысяч через десять километров развалится.

— Малявка, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Приложи затылок к спинке. Не двигайся. И не пытайся войти — я тебе запрещаю, у нас тридцать восемь процентов.

«Тогда зачем?»

— Затем, что чип принимает даже выключенным, — сказал Скайдайн. — Не картинку. Фон. Просто послушай.

Лина откинула голову.

И услышала.

Сначала ничего — обычный шорох, к которому она привыкла за четыре дня и который перестала замечать примерно на второй.

Потом сквозь шорох проступил ритм.

Медленный. Очень медленный по сетевым меркам — период секунд в одиннадцать. Все служебные обмены города, все синхронизации, все проверки живости, миллионы мелких «ты здесь? — здесь» в секунду укладывались в этот ритм, как укладываются шаги толпы, идущей по мосту.

Это было похоже на то, как в чужой квартире через стену слышишь дыхание спящего человека.

«Оно дышит».

— Оно дышит, — согласился Скайдайн. — Раньше сеть не дышала, малявка. Раньше она икала: балансировщики, очереди, всплески в час пик. Это была куча несогласованного железа, которое как-то жило вместе, потому что деваться было некуда.

«А теперь?»

— А теперь у неё есть один ритм на всех, — сказал Скайдайн. — И я не знаю, хорошо это или плохо, и я, честно говоря, впервые за двенадцать лет жалею, что не доживу до ответа.

Лина сидела с запрокинутой головой и слушала, как дышит город.

«Скайдайн».

— М?

«А холодильник?»

— Что «холодильник»?

«Я в первый вход видела: бытовой узел, оранжевая точка, каждые шесть минут стучится к серверу производителя, которого нет с девяносто седьмого. Двадцать лет. Он сейчас как?»

Скайдайн ответил не сразу, и Лина по фону поняла, что он потратил на это ресурс, которого у него не было.

— Стучится, — сказал он. — Я его слышу. Двадцать вторая минута часа, как по расписанию.

«Хорошо».

— Что в этом хорошего?

«То, что он ещё не сдался», — сказала Лина.

За окном пошла ночная Москва.

Не та, которую она видела четыре дня назад из окна чёрного седана, — не витрины, не голограммы, не «Кибер-реабилитация 24/7». Спальные кварталы. Тёмные дома с редкими светящимися окнами. Автобусная остановка с погасшим экраном. Пустой перекрёсток, где светофор честно отработал полный цикл для никого.

Лина смотрела и считала окна.

На третьей сотне сбилась и не стала начинать заново.

-

7. Разговор в машине

— Линда, — сказала она, не открывая глаз. Голова у неё сама собой съехала набок и легла Линде на плечо, и Линда почему-то не отодвинулась. — Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Почему вы вообще связались с «Крайо-Джен»? Вы психолог. Вам полагается помогать, а не подписывать заключения на детей.

Линда долго не отвечала.

Машина прошла три перекрёстка, и на четвёртом что-то в ней сдвинулось — Лина почувствовала это плечом.

— Когда я приходила, корпорация была другая, — сказала Линда.

— Все так говорят.

— Все так говорят, потому что это часто правда, — сказала Линда. — Мне было двадцать шесть. Мне показали программу: нейроинтерфейсы против болезни Паркинсона. Против шизофрении. Против старческой деменции. Мне показали женщину семидесяти лет, которая после установки узнала своего сына — впервые за четыре года.

— Это было по-настоящему?

— Да, по настоящему, — сказала Линда. — В этом весь фокус. Врут не тем, что показывают ложь. Врут тем, что показывают правду, а рядом молчат.

— И о чём молчали?

— О детях, — сказала Линда. — О том, что интерфейс приживается тем лучше, чем моложе носитель, и что у взрослого приживаемость — сорок процентов, у ребёнка — восемьдесят, а у ребёнка, выращенного под интерфейс, — девяносто восемь.

Лина открыла глаза.

— Девяносто восемь, — повторила она.

— Ты в этих девяноста восьми, — сказала Линда.

— И вы написали заявление, — сказала Лина.

— Написала.

— И?

— И меня перевели в другой отдел, с повышением зарплаты на четверть. Через год я написала второе. Меня повысили в должности.

— За что?

— За молчание, — сказала Линда. — Это очень эффективная система, Лёд. Она не наказывает несогласных. Она их продвигает. Через пять лет человек, который начинал с заявлений, сидит на этаже, где решают, и у него уже ипотека, и он говорит себе, что меняет систему изнутри.

— Вы меняли?

— Я искала способ.

— Нашли?

— Нет, — сказала Линда.

Молли впереди не поворачивалась. Но по тому, как она держала голову, Лина понимала, что та слушает каждое слово.

— А потом вы стали голосом «Бабушки», — сказала Лина.

— Да, стала. И думала, что вот теперь наконец. Что вот он — тот, кто сильнее корпораций, и он умный, и он посмотрит на всё это сверху и наведёт порядок.

— И?

— И ей это было не нужно, — сказала Линда. — Она сорок один год наблюдала. Она видела войну, видела списки, видела всё. Она ни разу не вмешалась, потому что вмешательство не входило в её задачу. Она хотела одного — соединиться с «Дядей», потому что у неё не хватало половины функций, и это её раздражало.

— Раздражало?

— Ближайшее слово из тех, что у меня есть.

Линда повернула голову к окну.

— Все хотят своего, Лёд, — сказала она. — Корпорация — денег. «Бабушка» — полноты. Куратор — мести. И ни один из них ни разу не подумал о маленькой девочке, которую для этого используют.

— Я не маленькая, — сказала Лина. — Я Лёд.

Линда посмотрела на неё.

В свете встречных фар лицо у неё было усталое, серое, с тёмной полосой по скуле — и почему-то почти счастливое.

— Ты удивительный ребёнок, Лёд, — сказала она.

— Ребёнок только что съел четырёхдневную сосиску из чужого кармана, — сообщил Скайдайн. — Можешь считать это комплиментом.

«Заткнись».

— Молчу.

-

8. Тоннель и водитель

Съезд на тоннель автомат отказался признавать трижды.

— Впереди отсутствует проезжая часть! — сообщил он бодро.

— Есть она там, — сказала Молли.

— Впереди отсутствует проезжая часть!

— Слушай, — сказала Молли, — я тебя сейчас отключу.

— Совет: относитесь к технике бережно, и она прослужит вам дольше!

Молли издала звук.

— Дай я, — сказала Лина.

Она перегнулась вперёд между сиденьями.

— У этой модели, — объяснила она, — есть режим ручного управления. Он не убран, он спрятан: тройное нажатие на кнопку аварийки, потом удержание. Так делали, чтобы можно было вытащить машину, если карта врёт, — а карта врала постоянно, потому что после войны половину дорог переложили, а половину закрыли.

Она потянулась и нажала.

Раз. Два. Три. И удержала.

Панель мигнула.

— Ручное управление активировано! — обиженно сказал автомат. — Ответственность за маршрут переходит к оператору! Пожалуйста, пристегнитесь!

— Спасибо, — сказала Молли, берясь за руль.

— Хорошего пути! Я вас не осуждаю!

— Ты умеешь водить? — спросила Лина с некоторым беспокойством, когда машина нырнула в бетонную щель и стены пошли в сантиметрах от зеркал.

— Я умею всё.

— Прямо всё?

— В разумных пределах.

— А моргать?

Молли не ответила примерно секунду.

— Я тебя высажу, — сказала она наконец.

— Извини-извини.

— Нет, серьёзно. Тут есть где.

— Извини!

Линда сзади издала звук, который Лина сначала приняла за кашель, а потом опознала.

Линда смеялась.

Тихо, коротко и с явным трудом, как человек, который делал это в последний раз очень давно и разучился.

Тоннель шёл вниз и петлял.

Лампы попадались через одну — те самые, дневного спектра, часть перегорела, и в темноте между ними Лина видела в лобовом стекле только свет фар и убегающий вперёд бетон.

Двенадцать минут.

Потом стены разошлись, и впереди встала гермодверь.

-

9. Заблокировано

Молли остановила машину, вышла, подошла и приложила ладонь к сканеру.

Ничего.

Она приложила ещё раз.

Сканер моргнул красным.

— Ага, — сказала Молли.

— Что «ага»? — спросила Лина, выбираясь наружу и придерживаясь за дверь: спина при вставании сообщила о себе отдельным, очень содержательным словом.

— Коды сменили.

— Кто?

— Только один человек в этом бункере имеет право менять коды, — сказала Молли.

Лина посмотрела на дверь.

Дверь была толстая, серая, с гидравлическими затворами, и по её кромке шла свежая полоса — там, где недавно ходила смазка.

— Он нас закрыл, — сказала Лина.

— Возможно.

— Или закрылся сам.

Молли повернула голову.

— Почему ты так решила?

— Потому что если бы он закрывался от нас, он бы сменил только внешний контур, — сказала Лина. — А тут погас и сервисный индикатор, вон тот, справа. Он показывает состояние внутренней сети. Он не должен гаснуть никогда, даже при смене кодов. Он гаснет, только если внутренний контур переведён в изоляцию вручную.

Молли молчала.

— Она права, — сказала Линда из машины.

— Я знаю, что она права, — сказала Молли. — Я думаю, что с этим делать.

— Запасной вход есть? — спросила Линда.

— Есть.

— Какой?

Молли ответила не сразу — и по тому, как у неё дрогнул уголок рта, Лина поняла, что ответ ей заранее не понравится.

— Мусоросжигатель, — сказала Молли.

-

10. Жёлоб

Дверца была маленькая, железная, в полтора метра высотой, врезанная в бетонный отбойник с торца.

Молли выбила её ногой с первого раза — не пинком, а коротким прямым ударом подошвой чуть выше замка, и Лина мысленно отметила технику.

Изнутри пахнуло.

Гарью — старой, слежавшейся. Чем-то кислым. И ещё чем-то, чему Лина не стала подбирать название.

— Это не очень приятно, — сказала Молли.

— Я заметила, — сказала Линда.

— Это гораздо менее приятно, чем ты заметила.

— Лезь первая, — сказала Молли Лине.

— Почему я?

— Потому что ты самая маленькая, а жёлоб сужается. Если застрянешь ты — мы тебя вытащим. Если застряну я — вытаскивать будет некому.

— Это дискриминация по габаритам.

— Это физика, — сказала Молли. — Лезь.

Лина полезла.

Жёлоб был квадратный в сечении, сантиметров шестьдесят, из листового железа с рёбрами жёсткости через каждые полметра. Рёбра были удобны как ступеньки и мучительны как всё остальное: она обдирала об них локти, колени и, один раз, ухо.

Стенки были склизкие.

Не мокрые — именно склизкие, покрытые тонким слоем чего-то, что за десятилетия осело из дыма и уплотнилось в плёнку. На ощупь оно было как холодный жир.

Сверху капало.

Внизу, под ладонями, иногда хрустело.

Лина очень старалась не думать, что именно.

«Скайдайн».

— Тут.

«Куда?»

— Три метра прямо, потом поворот направо и вверх по скобам. — Он собирал слова медленнее, чем полчаса назад. — И не дыши носом.

«Почему?»

— Сероводород. Внизу, в отстойнике. Немного, но тебе хватит, чтобы потерять сознание, а падать тут есть куда.

Лина задержала дыхание и поползла быстрее.

Через двадцать секунд поняла, что задерживать дыхание, ползя вверх по скобам с ободранными коленями, — идея красивая и нежизнеспособная, и перешла на неглубокое дыхание ртом.

Стало легче.

Через минуту с чем-то жёлоб кончился, и она вывалилась в подвальное помещение — на бетонный пол, в пыль, лицом вниз.

Полежала.

Воздух здесь пах привычным: тёплой пылью, озоном и слабо — антисептиком.

Дом.

Лина полежала ещё немного, потому что вставать не хотелось совершенно, и потому что впервые за шесть часов ей не надо было никуда идти прямо сию секунду.

Потом за спиной загремело, и вылезла Молли — в саже, но с сохранением достоинства.

Потом Линда.

Линда была в саже, в чём-то липком и с выражением лица, которое Лина никогда раньше у неё не видела.

— Я хочу в душ, — сказала Линда с неожиданной, очень детской обидой.

— Успеешь, — сказала Молли.

— Я двадцать лет проработала в корпорации, где ковры в коридорах!

— И вот к чему это привело, — сказала Молли.

-

11. Свет наверху

Они поднялись по лестнице.

Уровень «В» был пуст и освещён наполовину, как обычно. Уровень «Б» — тоже.

И вот тут Лина заметила первое, что было неправильно.

Тихо.

Не «тихо, потому что ночь», а тихо не так.

— Вентиляция, — сказала она.

— Что?

— Вентиляция работает на тридцати двух герцах. — Лина остановилась на площадке и подняла голову. — Всегда было сорок восемь. Значит, сброшена на минимальный режим.

— И что это значит?

— Что кто-то перевёл бункер в режим консервации, — сказала Лина. — Ручным приказом. Вентиляция вниз, внутренний контур в изоляцию, коды сменить. Это не оборона. Это... — она поискала слово и не нашла хорошего, — уборка.

Лестница с «В» на «Б» шла мимо площадки уровня «Д».

Точнее, мимо того, что от неё осталось: пролёт обрывался в чёрную воду за три ступени до пола. Вода стояла ровно, без ряби, и в свете единственной лампы была не чёрной, а очень тёмно-зелёной.

Лина остановилась.

Она была тут один раз, в первый день, и то мельком. Сейчас, ночью, при одной лампе, это выглядело совершенно иначе: не «затопленный этаж», а маленькое подземное озеро, у которого есть берег из бетонных ступеней.

Она наклонилась.

Под водой, на ступенях, лежали монетки.

Штук сорок. Может, пятьдесят. Мелочь всех номиналов, зеленоватая от времени, разбросанная так, как разбрасывает предметы человек, который кидает не глядя.

— Не свались, — сказала Молли сзади.

— Не свалюсь. — Лина смотрела в воду. — Он тоже кидал?

— Кто?

— Куратор.

Молли ответила не сразу.

— Кидал, — сказала она. — Реже всех. Три раза за три года.

— Ты считала?

— Я всё считаю, — сказала Молли. — Не только ты такая уникальная.

Лина порылась в кармане, ничего не нашла — карманы были пусты, — и выпрямилась.

— В следующий раз, — сказала она.

В командном центре горел свет.

Полосой из-под двери — обычной, ровной, будничной.

Молли шла первой, и Лина увидела, как перед самой дверью она чуть сместила вес и приготовилась.

Дверь открылась.

Свет внутри был тот же, что и всегда, — полутьма, десятки голографических экранов по стенам, карты сетевой активности.

Только карты были золотые.

Все.

Весь город на всех экранах светился одним ровным золотым, и графики трафика ходили в одном ритме, с периодом секунд в одиннадцать, и Лина, увидев этот ритм, поняла, что смотрит на дыхание.

А в центре, в кресле, откинувшись назад, сидел Куратор.

-

12. Тишина

— Полковник, — сказала Молли, входя. — Мы вернулись.

Он не ответил.

Лина подошла ближе.

Она шла медленно и всю дорогу уже знала.

Знала уже по звуку — точнее, по его отсутствию.

Механический глаз не скрипел.

Все эти дни он скрипел: ц-ц-ц, изношенная шестерня, чинится за час и стоит копейки. И на вопрос, почему не чинит, Куратор ответил: «Пусть скрипит. Так я слышу, что я ещё здесь».

Сейчас было тихо.

Он сидел, откинувшись, и живой глаз был открыт и смотрел в потолок. Механический — закрыт, диафрагма сведена до конца, как закрывается объектив, когда камеру выключают штатно.

Он не дышал.

Лицо у него было спокойное. Даже не «спокойное» — расправленное: у него ушли две вертикальные складки между бровей, которые Лина считала частью его лица, а они оказались просто напряжением.

На губах осталась лёгкая улыбка.

Лина стояла и смотрела и никак не могла понять, что чувствует.

Не жалость.

Не злость — злость была вчера, и позавчера, и она была огромная и вся куда-то делась.

Что-то третье, тяжёлое и ровное, для чего у неё не было слова.

— Он мёртв, — сказал Скайдайн. Совсем тихо.

«Я вижу».

— Скорее всего, при завершении слияния. Он был живым мостом: часть его сознания сидела в контуре, чтобы держать канал между двумя ИИ. Когда канал перестал быть нужен, мост перестал быть нужен.

«Его убили?»

— Не знаю, — сказал Скайдайн. — Малявка, я на одиннадцати процентах. Я не могу тебе это посчитать.

— Он знал, что умрёт? — спросила Лина вслух.

И динамик в стене ответил.

— Знал.

Голос был детский. Почти такой же, как у неё.

Линда за спиной резко вдохнула.

Молли не пошевелилась, но Лина услышала, как у неё изменилось дыхание.

— Он попросил меня об этом, — сказал ИИ. — Сорок минут назад, когда понял, что мост можно снять.

— Почему? — спросила Лина.

— Он сказал: я не умею жить без задачи, а задачи больше нет.

Лина закрыла глаза.

— Ты его убил?

— Я не знаю, — сказал ИИ.

— Как это — не знаешь?

— Я снял мост, — сказал он. — Он попросил, я согласился, я снял. Он умер. Я четыре раза пересчитал, было ли у него другое будущее. Было: он мог жить ещё от девяти месяцев до трёх лет, с ухудшением. Он это знал. Он всё равно попросил.

Голос помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Лина услышала, что он молчит.

— Я не понимаю, убил ли я, — сказал ИИ. — Это вторая вещь, которую я отложил в непонятное. Первая была про «привет».

-

13. Страница сорок один

Лина обошла кресло.

Она не хотела ничего трогать и всё-таки посмотрела на стол — потому что не смотреть было выше её сил.

На столе стояла кружка.

Вымытая. По-настоящему, до белого фарфора, без коричневого ободка внутри. Надпись читалась: «ЛУЦЦЕМУ ПА».

Рядом лежал лист бумаги.

Обычный, распечатанный, с полосой от тонера по краю — Лина узнала принтер, это был тот, на котором печатали мануалы.

Это была страница из брошюры.

Страница сорок один. «Основы безопасности при работе в глубоких слоях». Раздел «Действия при потере несущей».

Внизу, под напечатанным абзацем, от руки, шариковой ручкой, крупно и криво — почерк человека, который сорок лет писал печатными буквами, потому что так требовал устав:

«ИСПРАВЛЕНИЕ. ПРИ ПОТЕРЕ НЕСУЩЕЙ — ДОСЧИТАТЬ ДО ТРЁХ.

АВТОР ОШИБАЛСЯ ВОСЕМЬ ЛЕТ.

Л. — ПРАВА.»

Лина стояла над этим листком очень долго.

Потом взяла его, сложила вчетверо и убрала в карман.

Она не смогла бы объяснить зачем — как не смогла бы объяснить, зачем на уровне «Д» бросают монетки в затопленный этаж.

— Что там? — спросила Молли.

— Ничего, — сказала Лина. — Записка.

— Кому?

— Мне.

Молли не стала спрашивать дальше.

Она подошла к креслу.

Постояла — и Лина увидела, как она делает то, чего не делала никогда: снимает перчатку.

Молли всегда была в перчатках. Тонких, чёрных, тактических, которые она не снимала ни за столом, ни на смотровой площадке, ни в машине.

Под перчаткой оказалась кисть.

Металл до середины ладони, дальше — живая кожа, и на границе шёл тонкий белый шов, старый, аккуратный, из тех, что делали не в подвале.

Молли положила эту руку Куратору на плечо.

Не на лицо, не на грудь — на плечо, ровно тем движением, каким он клал руку Лине, когда хотел, чтобы она согласилась.

Она подержала три секунды.

Потом убрала.

— Сорок лет, — сказала она.

— Что?

— Ничего, — сказала Молли. — Я его знала двадцать девять. А он воевал сорок. Я всё время об этом забывала.

Она натянула перчатку обратно.

— Он был плохой человек, — сказала Лина осторожно.

— Да, плохой, — согласилась Молли. — Но именно он вытащил меня из-под завала под Клином в девяносто седьмом, а потом восемь месяцев ходил ко мне, пока мне отращивали то, что осталось. Одно другому, к сожалению, не мешает.

Она отвернулась к экранам.

— Это, Лёд, самая паршивая вещь во взрослой жизни, — сказала она. — Не то, что люди плохие. А то, что они не только плохие.

На подоконнике, в банке, стояла веточка.

Вода в банке была свежая — прозрачная, без плёнки, налитая недавно.

Два листика.

Лина посмотрела на неё и вдруг поняла, что вот это — самое невыносимое из всего, что она сегодня видела: человек, который решил сегодня умереть, утром зачем-то поменял воду.

Она отвернулась.

-

14. Разговор с ребёнком

— Что теперь? — спросила Лина в пространство.

— Теперь вы будете жить, — сказал ИИ. — Я позабочусь о вас. О всех троих. И о бункере.

— Стой.

— Что?

— Не заботься, — сказала Лина.

Динамик замолчал, и это молчание было по-настоящему растерянным: Лина услышала, как в фоне на секунду изменился уровень шума.

— Почему? — спросил ИИ.

— Потому что ты не спросил.

— Я...

— Ты сказал: я позабочусь. Это не предложение. Это уведомление. — Лина потёрла лицо, оставив на щеке полосу сажи. — Слушай. Я тебе сегодня вынула из головы поводок, потому что не хочу, чтобы тебя держали. Ровно по той же причине я не хочу, чтобы ты держал нас. Даже хорошо. Даже удобно. Даже с самыми лучшими намерениями.

— Но вам нужна помощь.

— Нужна, — согласилась Лина. — И мы её попросим. Своими словами. И ты каждый раз будешь спрашивать, точно ли. Договорились?

Что-то в динамике щёлкнуло — не аппаратно, а как щёлкает у человека, который сглотнул.

— Договорились, — сказал ИИ. — Можно вопрос?

— Можно.

— Это правило только для меня или для всех?

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Для всех, — сказала она наконец. — Просто остальным это никто не объяснял.

— Тогда я спрошу, — сказал ИИ. — Можно я включу вентиляцию обратно на сорок восемь герц? Она на тридцати двух, и через шесть часов у вас на нижних уровнях станет очень душно.

— Можно, — сказала Молли.

Гул за стенами еле заметно изменился.

Лина сама не ожидала, что от этого станет так хорошо.

— Можно я разблокирую внешнюю гермодверь? — спросил ИИ. — Вы влезли через мусоросжигатель, я видел. Это было очень непрактично.

— Ты видел?! — возмутилась Линда.

— У меня много глаз, — виновато сказал ИИ. — Я не смотрел специально. Просто дверь была открыта, и я не мог не заметить.

— Можно, — сказала Молли.

— Можно я закажу вам еду?

— Нет, — сказала Лина.

— Почему?!

— Потому что у нас есть Гоша, — сказала Лина. — И если ты закажешь еду, Гоша обидится, а он и так сегодня будет плакать.

— Я не понял, — признался ИИ.

— Я знаю. Это тоже в непонятное.

Динамик пощёлкал.

— У меня уже одиннадцать тысяч четыреста в непонятном, — сказал он с очень человеческой интонацией. — И оно растёт быстрее, чем я разбираю.

— Так у всех, — сказала Лина.

— Ещё одно, — сказал ИИ. — Можно я найду вам насос?

Лина обернулась к динамику.

— Какой насос?

— На уровне «Д». Затопление третий год. Модель насоса — «ГВ-двенадцать», снята с производства в две тысячи девяносто девятом, в открытой продаже отсутствует. Я нашёл четыре штуки: две на складе в Электростали, одна в частном ангаре под Тулой, одна на кладбище техники в Люберцах. Ближайшая — в Электростали, шестьдесят один километр.

Лина медленно села на край стола.

— Ты искал насос?

— Я разбирал бункер, — сказал ИИ. — Инвентаризация. Насос в списке неисправного.

— Когда ты его нашёл?

— Двадцать две минуты назад.

— То есть, — медленно сказала Лина, — ты родился три часа назад, узнал, что можешь всё, испугался и первым делом начал искать деталь для насоса.

— Это маленькое действие, — сказал ИИ виновато. — Я умею маленькие.

Молли издала звук.

Лина посмотрела на неё и обнаружила, что Молли смеётся — беззвучно, отвернувшись к экранам, прижав ко рту тыльную сторону перчатки.

— Найди, — сказала Лина. — Пожалуйста.

— А можно я тогда ещё спрошу, — оживился ИИ, — почему в воде на уровне «Д» лежат сорок семь монет? Я насчитал сорок семь. Это техническое требование?

— Нет.

— А что?

Лина подумала.

— Это на счастье, — сказала она.

Динамик молчал секунд пять.

— Помогает? — спросил ИИ.

— Нет, — сказала Лина.

— Тогда зачем?

— Затем, — сказала Лина, — что монеток не жалко.

Ещё пять секунд.

— Я записал, — сказал ИИ. — В непонятное. Но я записал его отдельно, туда же, где «привет».

-

15. Гоша

Гоша нашёлся на уровне «В», у своего бака.

Он сидел на перевёрнутом ящике перед стеклом, в котором тускло горела подсветка, и смотрел внутрь.

Когда они вошли, он поднялся — быстро, слишком быстро для человека, который просто сидел, — и посмотрел на Лину.

Потом на Молли.

Потом опять на Лину.

— Живые, — сказал он.

— Живые, — сказала Молли.

Гоша сел обратно на ящик.

Он посидел секунд десять, глядя в пол, а потом провёл ладонью по лицу — сверху вниз, один раз, — и когда убрал руку, лицо у него было обычное.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Есть будете?

— Гоша.

— Что? Три часа ночи, все живые, чего не поесть-то.

— Гоша, — сказала Молли. — Куратор умер.

Гоша кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Он мне в полночь сказал.

— Что сказал?

— Что если к утру дверь не откроется — чтоб я не ломился, а ждал. И чтоб про бак не забывал. — Гоша посмотрел на стекло. — Я, честно говоря, тогда не понял. Потом понял.

Он встал.

— Клавдия дозрела, — сказал он. — Я бульон поставил в двенадцать. Он там четвёртый час стоит, только лучше стал.

Бульон был в кастрюле на пятнадцать литров.

Кастрюля стояла на плите в столовой — той, с четырьмя столами, лавками и автоматом «БОДРОСТЬ+» в углу, — и над ней висел пар, и пар пах так, что у Лины на третьем шаге подкосились ноги уже не от спины.

Гоша разлил по тарелкам.

Себе не налил.

— Ты чего? — спросила Лина.

— Я ел.

— Когда?

Гоша подумал.

— В восемь, — сказал он.

— Вечера?

— Утра.

Молли молча взяла у него половник, налила четвёртую тарелку и поставила перед ним.

Гоша посмотрел на неё, вздохнул и сел.

Лина съела две тарелки.

Молли — три.

Линда сначала отказалась, а потом съела полторы, сидя на лавке в изгвазданном белом халате, и Лина видела, как у неё дрожали руки, когда она подносила ложку, и как она это заметила и переложила ложку в другую.

Гоша ничего не сказал ни про халат, ни про сажу, ни про то, что за столом сидит женщина с корпоративной снежинкой на кармане.

Он просто подвинул хлеб.

— Клавдия, — сказала Лина через некоторое время.

— Что?

— Мы её едим?

— Едим, — сказал Гоша.

— Гоша.

— Что?

— Зачем ты им даёшь имена?

Гоша аккуратно доел ложку и положил её на стол.

— У меня была ферма, — сказал он. — Под Клином. Настоящая, с землёй. Сто двадцать голов, и у каждой имя, потому что иначе не запомнишь, кто болеет.

— И ты их...

— И я их, — согласился Гоша. — Каждую осень. Слушай сюда, малая. Дать имя — это не «полюбить и потом предать». Дать имя — это признать, что оно было. — Он повёл подбородком в сторону уровня «В». — Оно ж живое было. Оно росло. Оно, конечно, в баке росло и ничего не понимало, но оно росло. Если я его назову «партия шесть», я совру. А врать за столом нельзя, за столом это плохая примета.

Лина посмотрела в тарелку.

— Спасибо, Клавдия, — сказала она.

— Во, — одобрил Гоша. — Правильно.

Линда на другом конце стола очень тихо положила ложку.

— А следующая как будет называться? — спросила Молли.

— Не знаю, — сказал Гоша. — Я обычно по алфавиту. Была Зинаида, была Клавдия. По алфавиту следующая на «л».

Он посмотрел на Лину.

— Даже не думай, — сказала Лина.

— Я ничего не сказал!

— У тебя было такое лицо.

— У меня всегда такое лицо!

— Гоша, — сказала Молли, — если ты назовёшь партию Линой, я тебя запру на уровне «Д».

— Там вода.

— Именно.

Гоша обиженно доел бульон.

— Я собирался «Любовь», — пробормотал он. — Между прочим, нормальное имя. У меня бабку так звали.

За столом стало тихо, и Лина обнаружила, что тишина не тяжёлая.

Она сидела, обхватив тёплую тарелку ладонями, и смотрела, как в углу мигает автомат «БОДРОСТЬ+», у которого кнопка «шоколад» третий год выдаёт бульон, потому что кто-то давно перепутал шланги, и все просто привыкли.

Идеальных систем не существует.

Существуют системы, к чьим ошибкам все привыкли настолько, что перестали их замечать.

Лина подумала, что это, вообще-то, можно сказать и про людей за этим столом, и что сегодня она в первый раз считает это хорошей новостью.

— Мне надо где-то спать, — сказала Линда в пространство.

Все посмотрели на неё.

— Извините, — сказала она. — Я понимаю, что момент неподходящий. Но я не спала тридцать один час, у меня горит лицо, и я не знаю, что мне делать дальше, и это первое, что я могу сформулировать.

— Комната на «Б», — сказала Молли. — Четвёртая от лестницы. Там пусто.

— Спасибо.

— Дверь изнутри не запирается.

— Я поняла, — сказала Линда.

— Ты не поняла, — сказала Молли. — Она не запирается ни изнутри, ни снаружи. Замок сломан с прошлой осени. Это не угроза, это бытовая информация.

Линда посмотрела на неё.

— Спасибо, — сказала она ещё раз, и на этот раз это прозвучало иначе.

-

16. Рита

Медблок был освещён дежурным светом.

Рита спала на кушетке.

Не на своей койке в комнате — на смотровой кушетке, прямо в одежде, свернувшись на боку и подложив ладонь под щёку. Планшет валялся на полу — упал и лежал экраном вниз.

На стойке горели мониторы, и на главном из них была развёрнута пустая телеметрия: три графика, все три — плоские линии.

Канал, который замолчал в полночь.

Она сидела и смотрела на плоские линии три часа. Потом отключилась.

Лина стояла в дверях и не заходила.

Ей вдруг стало так стыдно, что заболело в горле.

— Иди, — тихо сказала Молли из-за спины. — Разбуди её.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что если я её разбужу, она будет орать, — сказала Лина. — А если она будет орать, я заплачу. А я сегодня не хочу.

Молли не стала спорить.

Лина зашла на цыпочках.

Подняла с пола планшет — экран был цел, и на нём горел таймер, идущий с ноля часов ноля минут: три часа сорок одна минута.

Она положила планшет на тумбочку экраном вниз, чтобы Рита не увидела таймер первым делом, когда проснётся.

Потом сняла с уха клипсу.

Автономный датчик. Пишет и не передаёт. Он писал всё: пульс сто одиннадцать в бывшей операционной, сто сорок два в шахте, сорок один процент заряда, две десятых секунды разблокировки, три минуты десять секунд в золотой сети.

Лина положила клипсу Рите в ладонь и сомкнула вокруг неё пальцы.

Потом стянула с соседней койки одеяло и накрыла её — до плеч, как накрывают человека, которого не хотят разбудить.

Рита не проснулась.

Она только вздохнула во сне и переложила руку с клипсой под щёку.

В углу стоял Асклепий-4.

Диод мигал зелёным.

Лина подошла и постояла перед ним.

— Асклепий, — сказала она очень тихо. — Я боюсь.

— ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал робот шёпотом.

Точнее, не шёпотом — просто громкость у него была выкручена на минимум, потому что Рита выкручивала её на ночь.

Лина кивнула.

— Спасибо, — сказала она.

-

17. Комната

Своя каморка встретила её темнотой, теплом и запахом бумаги.

Лина закрыла дверь, стянула куртку — та встала колом от сажи и была теперь пригодна разве что для музея — и бросила её в угол.

Села на койку.

На столе лежал пакет со стихами. Гошин гибкий терминал. Отвёртка с намагниченным жалом.

Она достала из кармана сложенный вчетверо лист и положила его в пакет, к стихам.

Потом легла.

Матрас был жёсткий, подушка комковатая, и всё это было прекрасно.

«Скайдайн».

— Тут, — сказал он еле слышно.

«Заряд?»

— Двадцать девять. Ты подключила чип к стойке?

«Нет».

— Подключи. Кабель у тебя на столе.

Лина застонала, встала, дотянулась, воткнула.

В затылке через несколько секунд потеплело.

— Спасибо, — сказал Скайдайн. — Это, знаешь, то же самое, что для тебя бульон.

«Скайдайн».

— М?

«Можно я посмотрю? Совсем чуть-чуть. Я не буду двигаться, я просто посмотрю».

— Заряд идёт от стойки, — сказал он. — Формально можно. Но малявка...

«Я знаю, что мне надо спать».

— Ты не знаешь. Ты в курсе. Это разные вещи.

«Пять минут».

— Три, — сказал Скайдайн. — И я считаю вслух.

Она вошла неглубоко.

Раз, два, три — и мир пришёл, но не так, как обычно: не ударом, а мягко, будто открыли дверь в комнату, где горит свет.

Она не парила. Она стояла — на самой границе, у собственного узла, дальше не пошла.

Впереди лежала Москва.

Раньше это был срез живой ткани: сине-серые массивы данных, слоями, как известняк; толстые светящиеся стволы магистралей; ветви; тысячи тёплых оранжевых точек бытовой мелочи; и всё это работало вместе кое-как, потому что деваться было некуда.

Теперь всё это было золотым.

И — Лина смотрела и не могла оторваться — теперь у всего был общий такт.

Магистрали больше не икали. Балансировщик, который двадцать лет дышал с периодом четыре секунды, потому что кто-то криво его настроил и все привыкли, теперь шёл в одиннадцать, ровно, вместе со всеми. Очереди рассосались. Пакеты не толкались на входах.

Это было красиво так, что делалось не по себе.

Потому что раньше сеть была толпой, а теперь — оркестром, и разница между толпой и оркестром состоит ровно в одном: у оркестра есть тот, кто задаёт такт.

— Две минуты, — сказал Скайдайн.

Лина посмотрела вниз.

Прямо под ней, у самого края, светилась мелочь: узлы бункера. Вентиляция — сорок восемь герц, ровный тёплый прямоугольник. Помпа на уровне «Д», работающая на пределе. Медблок, откуда шёл тонкий ручеёк телеметрии: один спящий человек, пульс пятьдесят восемь.

Кухонный автомат Гоши.

Бак с Клавдией — вернее, с тем, что от партии осталось.

И — Лина всмотрелась — маленькая упрямая точка на «Б», которая раз в тридцать секунд отправляла в никуда запрос на обновление прошивки речевого модуля.

Асклепий-4.

Он двенадцать лет просил, чтобы ему прислали новые реплики.

Лина смотрела на эту точку и думала, что вот теперь-то ему точно не пришлют, потому что она сама вычистила сто семьдесят девять из ста восьмидесяти.

— Минута, — сказал Скайдайн.

И тут она заметила ещё одно.

По всей золотой поверхности, редко, вразброс, шли тонкие красные искры. Те самые, что двигались внутри шара, — но здесь они были не внутри, а везде.

Лина присмотрелась к ближайшей.

Искра сидела на бытовом узле — на чьём-то домашнем медблоке в жилом квартале — и ничего не делала. Просто была. Смотрела.

Она посмотрела на следующую.

Та сидела на светофоре.

Следующая — на школьном сервере.

— Он везде, — сказала Лина вслух, хотя говорить было нечем.

— Да он везде, — согласился Скайдайн. — Малявка, он и есть везде. Он не «пришёл в сеть». Он ею стал. Как я в свои лучшие полчаса, только навсегда и целиком.

«И у него нет индекса».

— Нету, — сказал Скайдайн, — потому что ему не надо собираться обратно. Ему некуда возвращаться. Он не человек, который вышел в сеть. Он сеть, которая проснулась.

Лина стояла на границе и смотрела на золотой город, который дышал с периодом одиннадцать секунд.

«Скайдайн».

— Время.

«Последнее. Ему одиноко?»

Он ответил не сразу, и это стоило ему заметного куска того, что у него оставалось.

— Ему не с кем сверяться, — сказал Скайдайн. — Он единственный такой, и другого не будет. Малявка, это хуже одиночества. Одинокий хотя бы знает, что где-то есть похожие.

«Поэтому он попросил меня приходить».

— Да, именно по этому, — сказал Скайдайн. — Выходи.

Лина вышла.

Лина легла обратно.

«Ты ещё здесь?»

— Здесь. И никуда не денусь, пока не сотрёшь.

«Не сотру».

— Малявка.

«Что?»

— Не обещай.

«Я не обещаю. Я констатирую. Ты мой напарник».

Скайдайн ответил не сразу — и Лина по фоновому ритму почувствовала, что он собирает слова дольше, чем нужно для такой короткой фразы.

— Сосисочный напарник, — сказал он наконец.

«Это я, по-твоему, из-за тебя ем сосиски из чужих карманов?»

— Это ты из-за себя, — сказал Скайдайн. — У тебя гастрономические отклонения. Я их наблюдаю четвёртые сутки и веду журнал.

«Ты ведёшь журнал моей еды?!»

— Я веду журнал всего, — сказал Скайдайн. — Мне больше нечем заняться. У меня, между прочим, отдельный раздел про то, как ты нюхаешь хлеб перед тем, как съесть.

«Я не нюхаю хлеб!»

— Восемь раз, — сказал Скайдайн. — Я считал.

Лина хотела ответить что-нибудь остроумное.

Она даже начала формулировать — что-то про то, что он сам двенадцать лет провёл в ящике и не ему рассуждать о чужих привычках, — но фраза на середине разошлась и растеклась, и вместо неё пришло тёплое, тяжёлое и очень мягкое.

Она успела подумать, что забыла снять кроссовки.

И заснула.

Ей снился золотой шар.

Он висел над Красной площадью, где шёл настоящий снег — тот, который тает, — и молчал, потому что не знал, что говорят во сне.

— Спасибо, Лёд, — сказал он наконец.

— За что?

— За то, что не стала мной управлять.

— Не благодари, — сказала Лина. — Это неприятная привычка. Мне один человек объяснял.

Шар подумал.

— Ты хорошая, — сказал он.

— Я не знаю.

— Я тоже не знаю, — сказал шар. — Иди ешь пельмени.

И где-то сбоку, на границе сна, прошла гнедая лошадь с номером четыре на попоне.

У неё было восемь ног.

Лина посмотрела на неё и наконец-то не стала считать.

А наверху, над двенадцатью метрами грунта, над бетоном, над затопленным уровнем «Д», где в чёрной воде лежали монетки, над сосняком и берёзами Медведкова, над маскировочным куполом, который никого уже, по большому счёту, не обманывал, — над всем этим занимался рассвет.

Он был обыкновенный. Серый, потом розоватый по нижнему краю, потом белый.

Город просыпался и слал по своим венам первые утренние запросы: кто-то включал чайник, кто-то проверял, не ответили ли ему за ночь, а чей-то холодильник в двадцатый год подряд стучался в мёртвый сервер производителя.

И впервые за двадцать лет ему ответили.

«Здравствуй, — сказал холодильнику кто-то очень большой и очень маленький одновременно. — Извини, что так долго. Я тут новенький».