Пыль над Мос-Эйсли (гет)

Пока Анакин возился с тросом, Кит Банай подошёл к нему и сунул в руку бутылку того самого мутного пойла.

— Держи, парень. Это тебе на дорожку. Не пей, пока не вырастешь. А когда вырастешь — выпей за меня. И за то, чтобы твоя задница никогда не знала, что такое геморрой от долгого сидения в кабине.

— Кит, — Анакин посмотрел на старого гонщика с благодарностью и грустью. — Ты был мне как отец. Лучше, чем отец. Потому что мой отец — это даже не имя, а пустое место в графе «родитель».

— Знаю, парень. — Кит погладил его по голове своей шершавой ладонью. — Ты справишься. Ты сильный. И умный. И такой же упрямый, как я. Только волос у тебя больше.

— А ещё у меня есть косичка.

— Косичку отрежешь, как станешь падаваном. — Кит усмехнулся. — Но если вдруг передумаешь быть джедаем — возвращайся. Я научу тебя пить, драться и проигрывать в карты с достоинством.

— Ты проигрываешь с достоинством?

— Нет. Я выигрываю с наглостью. Но это почти одно и то же.

Они обнялись. Кит пах маслом, потом и тем самым пойлом, но для Анакина этот запах был запахом дома. Единственного дома, который он знал.

— Береги себя, старик, — сказал Анакин, отстраняясь.

— Я бессмертный, — ответил Кит. — Меня даже сарлакк переварить не сможет. Я слишком жёсткий. И слишком плохо пахну.

Он развернулся и пошёл в сторону бара, прихрамывая сильнее обычного. Анакин смотрел ему вслед, пока спина Кита не растворилась в пыли.

— Он хороший человек, — сказала Падме, появившись рядом. — Странный, пьющий, ругается как сапёр, но хороший.

— Лучший, — кивнул Анакин. — На Татуине хорошие люди редкость. Они либо умирают, либо улетают. Кит остался. Потому что его никто не берёт в космос — он пугает пассажиров.

— А он действительно пугает?

— Однажды он рассказал историю о том, как его чуть не съела банта. Это длилось два часа. Все слушали, открыв рты. А потом оказалось, что банта была ручной и её звали Флаффи. И она просто лизала ему лицо.

Падме рассмеялась.

— Твой мир, Анакин, такой странный. Здесь даже страшные истории заканчиваются счастливо. Или с вылизыванием.

— Татуин вообще странный. — Он посмотрел на небо, где уже зажглись первые звёзды. — Но я буду скучать по нему. По-своему. Как скучают по зубу, который вырвали. Больно, но знаешь, что так надо.

Корабль был готов к взлёту, но Квай-Гон решил не рисковать и переночевать на Татуине. Лететь в темноте, когда навигационные огни работают через раз, а песчаные бури могут засосать корабль в атмосферу, было самоубийством. Даже для джедая.

— Утром, — сказал он. — Взлетаем на рассвете. Сейчас — отдыхать.

Места на корабле было мало. Две каюты: одна для Квай-Гона (он настоял, потому что ему нужно было медитировать), вторая для Падме и Шми (королевский этикет требовал, чтобы девушка из знати не спала в одном помещении с мужчинами, даже если этим мужчинам девять лет). Анакину и Джа-Джа достался грузовой отсек, где пахло синтетическими матрасами и консервами.

— Меса не спит, — заявил Джа-Джа, укладываясь в позе звезды. — Меса будет охранять. Меса будет слушать каждый шорох.

— Ты храпишь так, что шорохи сами от тебя убегают, — буркнул Анакин, заворачиваясь в тонкое одеяло.

— Меса не храпит! Меса издаёт… ритмичные звуки релаксации!

— Это называется храп, Джа-Джа. И он у тебя как у умирающего двигателя.

Гунган обиженно отвернулся к стене и через минуту действительно захрапел — с таким звуком, будто кто-то пытался завести старый трактор с помощью молотка. Анакин вздохнул и закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились события дня: гонка, обгон Себульбы, оранжевое пламя, победа. И лицо Падме. Он видел его даже с закрытыми глазами.

Он осторожно встал, перешагнул через Джа-Джа и вышел в коридор. Корабль был тихим — только где-то гудел генератор и потрескивали лампы. Он прошёл к выходному люку и сел на ступеньку, свесив ноги наружу. Ночь на Татуине была холодной. Песок заскрипел под ветром, и на небе появились звёзды — настоящие, не засвеченные пылью.

— Тоже не спится? — раздался голос за спиной.

Анакин обернулся. Падме стояла в дверях, закутанная в тёплый плащ, который она где-то раздобыла. Её лицо в темноте казалось бледным, как луна над пустыней.

— Нет. — Он подвинулся, освобождая место. — Садись.

Она села рядом. Их плечи почти касались.

— Какие здесь звёзды, — сказала Падме, глядя вверх. — На Набу их не так много. Слишком яркая атмосфера. А здесь — как будто кто-то рассыпал алмазы.

— Здесь нет атмосферы, — ответил Анакин. — Вернее, она есть, но тонкая. И пыльная. Звёзды сквозь пыль кажутся мутными. Но если присмотреться — они чистые. Просто свету нужно время, чтобы пробиться.

— Ты философ, — улыбнулась она.

— Я механик. Философы говорят о смысле жизни. Механики чинят жизнь. По частям.

Они помолчали. Ветер шевелил песок, и где-то вдалеке завыло животное — то ли банта, то ли заблудившийся тускен.

— Анакин, — Падме нарушила тишину. — Ты боишься будущего?

— Нет. — Он посмотрел на свои руки, всё ещё в масляных пятнах. — Я боюсь только одного: что не смогу защитить тех, кого люблю. Маму. Тебя. Джедая, который поставил на меня свой корабль. Даже Джа-Джа, хотя он сильно бесит.

— Ты всех нас защитишь, — уверенно сказала Падме. — Ты сильный.

— Сила — не в кулаках. Сила — в умении не сдаваться, когда всё вокруг говорит «сдайся». — Он повернулся к ней. — Ты тоже сильная. Я видел твои глаза. Ты не боишься ничего, кроме одного: что не оправдаешь чьих-то надежд.

Падме опустила голову.

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю: я внимательный. — Он улыбнулся. — И ещё: у тебя есть привычка покусывать губу, когда ты волнуешься. Сейчас ты её покусываешь.

Она резко перестала.

— Это… нечестно. Ты меня раскусил.

— Это легко. Мы с тобой одного поля ягоды. Только ты выросла во дворце, а я — в гараже. Но внутри — одинаковые. Оба хотим что-то изменить. Оба знаем, что мир несправедлив. И оба не боимся за это бороться.

Падме долго смотрела на него. Потом медленно, осторожно, как будто боялась спугнуть, наклонилась и поцеловала его в щёку — в ту самую, что была перепачкана маслом.

— Это тебе за победу, — прошептала она.

Анакин почувствовал, как его лицо заливается краской. Даже в темноте было видно, что он покраснел.

— А если я выиграю ещё что-нибудь? — спросил он, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Тогда, возможно, получишь ещё один поцелуй. — Она встала. — А теперь иди спать. Завтра рано вставать.

— А ты?

— Я ещё немного посижу. Подумаю.

Он кивнул, поднялся и уже хотел уходить, но обернулся:

— Падме?

— Мм?

— Ты пахнешь розами. Я никогда не нюхал роз, но, наверное, они пахнут именно так. — Он помолчал. — И твои волосы похожи на шёлк. Я тоже никогда не трогал шёлк, но догадываюсь.

Она улыбнулась в темноте.

— Спи, Анакин. У нас вся галактика впереди.

Он ушёл в грузовой отсек, где Джа-Джа продолжал храпеть, теперь уже в ритме, напоминающем медленный джаз. Анакин лёг, укрылся и долго смотрел в потолок, прикасаясь к щеке, которую поцеловала Падме. И чувствовал, как внутри разливается тепло, совсем не похожее на жар двигателя. Это было что-то другое. Что-то, чему он ещё не знал названия, но уже понимал, что это важно.