Сказка (гет)

Москва в тот год пахла нагретым асфальтом, липами и скорым дождём, который собирался с самого утра, но всякий раз передумывал.

Игорь стоял у дверей с папкой документов под мышкой и смотрел на свою фамилию.

Гончаров.

Чуть выше — другая фамилия, чуть ниже — ещё одна. Обычный список поступивших, прикреплённый под стеклом на стене около входа. Люди рядом переговаривались, кто-то смеялся, девушка в голубой кофте уже в третий раз звонила матери и повторяла:

— Да поступила я, поступила!

Игорь прочитал свою строчку снова.

После Суворовского училища, оконченного с отличием, после экзаменов, ожидания и нескольких ночей, когда он убеждал себя, что совершенно не волнуется, всё наконец решилось.

Он поступил в Академию МВД.

— Ну? — спросила Гермиона у него за спиной.

Он обернулся.

Она стояла на нижней ступеньке, поэтому смотреть ей в глаза оказалось немного непривычно. На плече— сумка, из которой выглядывал большой блокнот с потрепанными уголками, в руках — два вафельных стаканчика мороженого.

— Поступил.

Гермиона посмотрела на него, потом на список.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашивала?

— Хотела услышать, как ты это скажешь.

Он взял у неё мороженое, но она не отпустила сразу: придержала его пальцы своими, тёплыми и чуть липкими от подтаявшего пломбира.

— Поздравляю, Игорь.

Она произнесла его имя тепло, без малейшей заминки.

После того вечера в кофейне это стало для него особенно важным.

Они вспомнили всё — настолько внезапно и полно, что первое время боялись засыпать. За закрытыми веками возникали чужие и одновременно собственные комнаты, лестницы, лица. Иногда какое-нибудь слово заставляло обоих замолчать посреди разговора. Иногда Гермиона просыпалась от ощущения, что должна куда-то бежать, и только через несколько секунд узнавала свой письменный стол, занавески и свет от фонаря за окном.

Но утром она всё равно была Гермионой Бариновой.

А он — Игорем Гончаровым.

Школа Хогвартса не исчезла из его памяти. Не исчезли ни годы без родителей, ни привычка рассчитывать на себя, ни первая встреча с Владимиром Бариновым, когда Игорь так старательно держал осанку, что потом болели плечи.

Одна жизнь не отменила другую.

И они довольно скоро поняли: выбирать вовсе не обязательно, а можно совместить обе.

— Теперь твоя очередь принимать поздравления, — сказал он.

Гермиона расплылась в улыбке.

Её фамилия уже несколько дней стояла в списке поступивших в МГУ. Литературоведение, журналистика, книги, о которых можно спорить всерьёз, люди, которым интересно, почему одно и то же событие можно описать десятью разными способами.

Она говорила о предстоящей учёбе с таким нетерпением и страстностью, будто стараясь приблизить сентябрь. А Игорь невольно любовался ею в эти моменты.

— Мама сказала сегодня позвать тебя на ужин, — сообщила она.

— Я думал, к чаю.

— Это у нас одно и то же. Ты ещё не понял?

Он усмехнулся.

Понял. Просто пока не привык.

Перед дверью квартиры Бариновых Игорь по обыкновению проверил, не помялся ли воротник.

Гермиона наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием.

— Папа тебя уже видел.

— Я помню.

— И даже разговаривал с тобой несколько раз.

— Гермиона.

— И, насколько мне известно, не собирается устраивать парадный смотр.

— Ты можешь хотя бы сделать вид, что сочувствуешь?

Она шагнула ближе, поправила ему воротник — совершенно ровный — и быстро поцеловала в губы.

Он не успел ответить: дверь открылась.

На пороге стояла Дарья с кухонным полотенцем в руках.

— Долго вы будете на лестнице совещаться? Заходите. Игорь, здравствуй. Давай сюда папку, а то ты с ней, кажется, и за стол сядешь.

— Здравствуйте, Дарья…

Он запнулся, как запинался уже не в первый раз.

Дарья улыбнулась, избавляя его от необходимости выбирать между непривычной близостью и официальностью.

— Руки мой. Всё остальное потом.

Из кухни выглянул Владимир Баринов.

Дома генерал казался совсем не тем человеком, которого Игорь однажды видел в служебном кабинете. Никаких застёгнутых кителей, коротких, властных телефонных разговоров и посетителей, ожидающих у двери. Тёмная рубашка с закатанными рукавами, очки в руке и след муки на запястье.

— Ну, курсант?

— Поступил.

Владимир крепко пожал ему руку.

— Молодец. Теперь придётся хорошо учиться.

— Папа! — возмутилась Гермиона.

— А что? Поздравления он уже получил. Надо человеку сообщить и неприятную часть новости.

Игорь рассмеялся — неожиданно легко.

За столом оказалось слишком много еды для обычного ужина и ровно столько, сколько Дарья считала необходимым по случаю двух поступлений.

Гермиона рассказывала о девушке, с которой познакомилась у списков. Та собиралась писать о театре, и уже успела поссориться с будущим однокурсником из-за Чехова.

— Они были знакомы минут двадцать, — с восхищением сказала Гермиона.

— Перспективное начало, — заметил Владимир.

Игоря расспрашивали об экзаменах, о расписании, о том, что ему самому интересно.

Именно это — ему самому — поначалу сбивало его с толку.

Он привык отвечать, что требуется, что положено, что разумно. А Владимир, выслушав рассказ о занятиях, вдруг спросил:

— А почему ты туда хотел?

Игорь отложил вилку.

Гермиона рядом перестала крутить в пальцах салфетку.

— Потому что мне нравится, когда можно разобраться, — ответил он после паузы. — Не назначить виноватого побыстрее, а понять, что произошло. И… наверное, потому, что я знаю, каково это, когда за тебя некому заступиться.

Владимир некоторое время смотрел на него.

— Хорошая причина, — сказал он наконец. — Только не забывай: разобраться обычно труднее, чем сначала кажется.

— Он не забудет, — вмешалась Гермиона. — У него есть я.

— Вот теперь я совершенно спокоен.

После ужина Дарья поставила на стол чайник, варенье и пирог, для которого, по мнению Игоря, уже решительно не было места.

Гермиона отрезала ему кусок.

— Даже не спорь. Это бесполезно.

Он собирался возразить, но Дарья утвердительно заявила:

— Ешь. И с собой заверну.

И спор действительно потерял смысл.

В кино они пошли в субботу.

Гермиона выбрала дневной сеанс, объяснив, что так у них останется весь вечер. Игорь согласился прежде, чем узнал название фильма.

— Ты хотя бы посмотри, на что мы идём, — сказала она у афиши.

— Я тебе доверяю.

— Опасная привычка.

— Уже поздно исправлять.

В фойе пахло попкорном и сладкой газировкой. Где-то над кассами попискивал динамик. Две школьницы фотографировали друг друга на маленький серебристый фотоаппарат и после каждого снимка склонялись над экраном.

Игорь купил билеты, Гермиона — пакет карамельного попкорна, хотя потом утверждала, что половину съел он.

В зале она устроилась рядом и почти сразу нашла его руку.

Он повернул ладонь вверх.

Это движение уже стало привычным: без поисков, без неловкого вопроса, можно ли. Её пальцы ложились между его пальцами, и он ощущал короткое, всякий раз новое удивление от того, что она здесь.

Фильм оказался добрым и немного печальным. В середине Гермиона наклонилась к его уху:

— Он сейчас соврёт.

— Откуда знаешь?

— Потому что честный ответ закончил бы фильм минут на сорок раньше.

Герой на экране соврал.

Игорь едва удержался от смеха.

— Невыносимо интересно ходить с тобой в кино.

— Зато познавательно.

Когда погас экран и зажёгся свет, они ещё немного посидели, пропуская людей из ряда.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Да.

— Это ответ про фильм или про то, что я два часа держала тебя за руку?

— А обязательно разделять?

Она посмотрела на него с притворной строгостью, но улыбка всё испортила.

На улице начинался дождь.

Они остановились под козырьком вместе с десятком других зрителей. Гермиона раскрыла зонт, сразу поняла, что вдвоём под ним будет тесно, и придвинулась к Игорю.

— Тебе придётся идти ближе.

— Ужасное испытание.

Через несколько шагов выяснилось, что зонт она держит почти целиком над ним.

Игорь молча забрал ручку.

— Я сама могу.

— Вижу. У тебя уже всё плечо мокрое.

— А у тебя было сухое.

— Очень благородно. Больше так не делай.

Она подняла на него глаза.

— Командуешь?

Он остановился у стены дома, осторожно убрал прилипшую к её щеке прядь и поцеловал.

Поцелуй вышел коротким, тёплым, с привкусом карамели. Гермиона ещё мгновение стояла, не открывая глаз, а потом положила ладонь ему на грудь.

— Ладно, — сказала она. — Это распоряжение я обдумаю.

В парке у них появилась своя скамейка.

Ничем не примечательная: облупившаяся зелёная краска на краю, дорожка сбоку, старый клён, под которым вечно оказывались то велосипед, то забытая детская лопатка.

Но с неё было видно пруд, и по вечерам там почти всегда находилось место для них.

Гермиона любила читать ему вслух.

Не долго — страницу, абзац, иногда одно предложение, которое не давало покоя.

— Послушай. Здесь ведь дело даже не в том, что происходит. Смотри, как он оттягивает время для последнего слова.

Игорь слушал.

Иногда понимал сразу. Иногда просил объяснить, и тогда она загоралась, начинала говорить быстрее, придерживая большим пальцем нужную страницу.

Ему нравилось смотреть, как она думает.

Не только потому, что он любил её. Хотя и поэтому тоже. Просто в такие минуты её лицо менялось: она забывала следить за выражением глаз, хмурилась, спорила с невидимым собеседником и вдруг улыбалась, найдя точную формулировку.

— Ты опять не слушаешь, — однажды сказала она.

— Слушаю.

— Тогда что я сказала?

Он повторил почти дословно.

Гермиона помолчала.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Выглядеть так, будто думаешь о поцелуях, и при этом всё запоминать.

— Я умею совмещать.

Книгой она ударила его по плечу совсем легонько.

Потом сама придвинулась ближе.

О Поттериане они продолжили говорить совсем не сразу.

Первые недели любое упоминание отзывалось слишком остро. Гермиона могла без труда обсуждать чужой роман, но стоило увидеть на прилавке знакомую фамилию автора, как внутри всё сжималось.

Однажды она принесла в парк папку с распечатками.

— Только не смейся.

— Ещё не знаю над чем.

— Фанфики.

Игорь посмотрел на папку, потом на неё.

— Про нас?

— Про Гарри и Гермиону.

Он приподнял бровь.

— Очень существенная разница.

— Иногда — да.

Она села рядом, вытащила несколько листов и начала объяснять, как нашла форум, как читала обсуждения, как люди могли часами спорить об одном взгляде или одной реплике.

— И что они думают? — спросил он.

— Разное.

— Судя по твоему лицу, тебе хочется немедленно написать каждому.

— Некоторым.

— «Здравствуйте, вы совершенно неправильно понимаете мой характер»?

Гермиона прыснула со смеху.

— Я не настолько…

Он молча посмотрел на неё.

— Хорошо. Иногда настолько. Но я не написала.

Они читали по очереди.

В одном рассказе Гермиона беспрерывно плакала и ничего не решала без Гарри. Она перевернула страницу с таким видом, будто та её лично оскорбила.

— Что? — спросил Игорь.

— Ничего.

— Гермиона.

— Я просто хотела бы знать, кто эта девушка и почему у неё моё имя.

В другом Гарри произнёс длинную, безупречно выстроенную речь о своих чувствах.

Игорь прочёл её до конца и задумчиво сказал:

— Мне бы такую память.

— У тебя прекрасная память.

— Тогда такую смелость.

Гермиона перестала улыбаться.

Он смотрел на листы, лежавшие у него на коленях.

— Я ведь мог сказать раньше, — произнёс он. — Не так красиво. Как-нибудь.

Она закрыла папку.

Неподалёку ребёнок уговаривал утку подойти за хлебом. По дорожке проехал велосипедист. Всё вокруг продолжалось, не требуя от них немедленного ответа.

— Я тоже могла, — сказала Гермиона.

Он хотел возразить, но она покачала головой.

— Не надо сейчас объяснять, почему тебе было труднее. Я помню. Но я тоже молчала.

Игорь повернулся к ней.

— А теперь?

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала — медленно, не прячась за шуткой.

Потом осталась совсем близко.

— Теперь я тебя люблю.

Он обнял её, притянув к себе вместе с папкой, сумкой и рассыпавшимися по скамейке листами.

— И я тебя люблю.

Оказалось, после этих слов всё ещё можно было говорить о самом обыкновенном.

Через несколько минут они уже собирали распечатки и спорили, имел ли автор право изменить характер героя настолько, что от прежнего осталось только имя.

— Имеет, — сказала Гермиона. — Но пусть тогда убедит меня.

— Строгий ты читатель.

— Зато преданный.

Он поцеловал её в висок.

— Это я знаю.

К сентябрю их встречи пришлось вписывать в расписание.

У Игоря появились ранние подъёмы, занятия, физическая подготовка, конспекты и постоянное ощущение, что сутки кто-то незаметно сократил.

У Гермионы — лекции, семинары, читальные залы и преподаватель, который на первом же занятии посоветовал им разучиться писать «интересно» и научиться писать точно.

Она пришла от него в восторг.

— Он зачеркнул у меня половину страницы.

— И поэтому тебе понравился?

— Он объяснил почему.

Игорь признал, что это веская причина.

Иногда они виделись всего двадцать минут у метро.

Она приезжала с тяжёлой сумкой, он — уставший, с красными от недосыпа глазами. Покупали чай в бумажных стаканчиках, стояли в стороне от людского потока.

Гермиона рассказывала о споре на семинаре. Игорь — о задаче, в которой поспешный вывод оказался неправильным.

— То есть вы час обсуждали то, что нельзя было заключать по первым трём строчкам? — спросила она однажды.

— Да.

— У нас, по-моему, похожее образование.

Он засмеялся.

Вечерами они разговаривали по телефону.

Сначала о необходимом: как добралась, поела ли, во сколько завтра занятия. Потом разговор незаметно уходил куда-нибудь далеко.

Можно ли написать честный репортаж, если заранее знаешь, кому сочувствуешь? Почему люди принимают уверенный голос за доказательство правоты? Должен ли хороший герой обязательно нравиться читателю? Почему в книгах почти никогда не описывают, как трудно бывает просто попросить помощи?

— Потому что тогда некоторые романы стали бы гораздо короче, — предполагал Игорь.

— Или гораздо длиннее. Представь, сколько пришлось бы разговаривать.

— Мне нравится.

— Что?

— Разговаривать с тобой.

В трубке наступала пауза.

Потом Гермиона говорила уже тише:

— Мне тоже.

Иногда они молчали, каждый над своей тетрадью, не желая класть трубку.

Дарья однажды заглянула в комнату дочери и спросила:

— Вы вообще беседуете или просто расходуете электричество?

Гермиона прикрыла ладонью трубку.

— Мама!

— Понятно. Передавай Игорю, что в субботу будут блины.

Он услышал.

И в субботу пришёл.

У Бариновых постепенно появились его вещи.

Сначала — забытая ручка.

Потом — тетрадь, которую Гермиона забрала случайно вместе со своими.

Потом — домашняя футболка: однажды он попал под дождь, и Дарья забрала мокрую одежду сушиться, не оставив ему возможности возразить.

Футболка осталась в комнате Гермионы на нижней полке шкафа.

Игорь заметил её там через неделю.

Чистую, аккуратно сложенную.

— Мама положила, — сказала Гермиона, проследив за его взглядом.

— Я заберу.

— Зачем?

Он не сразу нашёл ответ.

Гермиона не стала торопить.

Они сидели за её столом, передвинув стулья так, чтобы обоим хватало места. У неё была раскрыта книга, у него — конспект. Настольная лампа освещала только середину стола, и на полях его тетради лежала тень от её руки.

— Вдруг понадобится, — наконец сказал он.

Она кивнула.

— Вот именно. Здесь и понадобится.

Он посмотрел на неё.

Гермиона вернулась к чтению, словно речь шла о самой незначительной вещи на свете.

Игорь ещё немного посидел неподвижно, потом подвинул к себе тетрадь.

Через несколько минут она под столом нашла его ладонь своей.

Однажды за чаем Владимир спросил:

— Ну что, у вас там по литературе всех уже научили правильно понимать писателей?

Гермиона отложила ложку.

— Папа, ты специально?

— Конечно.

— Правильно понимать — не значит угадывать единственный ответ.

— А что значит?

Она задумалась.

Игорь спрятал улыбку за чашкой: Владимир умел задавать вопросы так, что Гермиона сначала возмущалась, а потом забывала о возмущении, увлёкшись ответом.

— Нужно хотя бы замечать, на чём основано твоё понимание, — сказала она. — Не выдавать впечатление за доказанный факт. Но и не притворяться, что впечатления ничего не значат.

— Разумно, — согласился Владимир.

— Ты сейчас опять скажешь, что у вас на работе то же самое?

— А что, нельзя?

Дарья поставила перед ними блюдце с лимоном.

— У вас обоих профессиональное заболевание. Вы даже варенье скоро начнёте анализировать.

— Оно кислое, — сказал Владимир.

— Это впечатление или доказанный факт? — немедленно спросила Гермиона.

Игорь рассмеялся первым.

Владимир посмотрел на дочь, потом на него.

— Вот. Теперь вас двое.

Позже Гермиона ушла искать статью, которую хотела показать отцу, а Дарья — на кухню за новым чайником. Игорь остался с Владимиром за столом.

Некоторое время они молчали.

Из соседней комнаты доносилось шелестение бумаги и недовольное бормотание: Гермиона знала, где должна лежать нужная распечатка, и явно считала её отсутствие нарушением естественного порядка.

— Она иногда забывает отдыхать, — сказал Владимир.

Игорь улыбнулся.

— Заметил.

— А ты?

Он поднял глаза.

— Что я?

— Отдыхать не забываешь?

— Стараюсь.

Владимир покрутил чашку за ручку.

— Я не про сон после отбоя. Хотя про него тоже.

Игорь не ответил.

— Ты здесь всё время как на проверке, — продолжил Владимир без упрёка. — Сидишь, думаешь, не мешаешь ли. За каждую мелочь благодаришь так, будто тебе исключительное одолжение сделали.

У Игоря напряглась спина.

— Я не хотел…

— Знаю. Поэтому и говорю.

Владимир отодвинул чашку.

— Помощь понадобится — скажешь. С учёбой, с жильём, с чем угодно. Решать за тебя не собираюсь. Но одному разбираться со всем вовсе не обязательно.

Из кухни вернулась Дарья, услышала последние слова и спокойно добавила:

— И голодным ходить тоже необязательно.

Игорь опустил взгляд.

Он мог бы ответить что-нибудь правильное. Поблагодарить, пообещать не злоупотреблять, заверить, что справится.

Но слова почему-то не шли.

Владимир не требовал ответа. Взял из стопки газету, развернул.

Дарья долила Игорю чая.

А потом в комнату вошла Гермиона с победно поднятым листком, посмотрела на него и сразу замедлила шаг.

Ничего не спросила.

Просто села рядом, теснее, чем требовалось при свободной половине дивана, и положила голову ему на плечо.

Он осторожно накрыл её руку своей.

В октябре рано темнело.

Однажды после ужина они всё-таки вышли погулять, хотя Дарья указала им на дождь, а Владимир — на часы.

— На полчаса, — пообещала Гермиона.

— Разумеется, — сказал отец таким тоном, что стало ясно: полчаса он уже мысленно удвоил.

На улице оказалось холоднее, чем они ожидали.

Игорь застегнул куртку, Гермиона спрятала нос в шарф. До парка они не дошли — свернули к маленькой кофейне, той самой, где однажды прикосновение вернуло им прошлое.

У окна было свободно.

Они остановились возле столика, и Гермиона первой посмотрела на него.

— Сядем?

Игорь кивнул.

Заказали какао и чёрный кофе и эклеры с шоколадом.

Официантка принесла чашки и пирожные, спросила, нужно ли что-нибудь ещё, и ушла. За стеклом проезжали машины, свет фар скользил по мокрым курткам прохожих.

Гермиона обхватила чашку ладонями.

— Я думала, мне будет страшно сюда возвращаться.

— А сейчас?

Она прислушалась к себе.

— Нет. Немного странно.

Он посмотрел на её пальцы.

В тот вечер они дрожали так сильно, что она не сразу смогла удержать его руку.

Теперь Гермиона сидела напротив в любимом свитере, рассказывала, как собирается переделать статью для студенческой газеты, и оставляла на белой чашке едва заметный след какао.

Игорь улыбнулся.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Неправда.

— Думаю, что тебе нужно вытереть губу.

Она немедленно потянулась за салфеткой.

Он перехватил её руку и наклонился через стол.

Поцелуй получился неловким — мешали чашки, стол был чуть шире, чем казался. Гермиона тихо рассмеялась ему в губы.

Когда он отстранился, она ещё держала его за рукав.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — сказала она.

— О чём?

— Если бы мы ничего не вспомнили… я всё равно хотела бы сидеть здесь с тобой.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Я тоже.

— Ты бы всё равно пришёл к нам ужинать. Папа бы всё равно делал вид, что просто интересуется твоими планами, а мама всё равно клала бы тебе с собой половину холодильника.

— Только половину?

— Не отвлекайся.

Он перевернул её ладонь в своей, провёл большим пальцем по линии у основания пальцев.

— Я понял, что ты хочешь сказать.

Гермиона немного помолчала.

— Просто мне нравится наша жизнь, — призналась она. — Не только то, что мы снова нашли друг друга. Мне нравится, как ты звонишь и сначала спрашиваешь, не отвлекаешь ли, хотя мы договорились созвониться. Нравится, что ты читаешь мои тексты и честно говоришь, где скучно.

— Ты в прошлый раз обиделась.

— На пять минут. Потом переписала.

— На двенадцать.

Она улыбнулась.

— И это мне тоже нравится. Что ты заметил.

Он опустил глаза на их сцепленные руки.

— А мне нравится, что у вас дома для меня достают чашку, не спрашивая, останусь ли я пить чай.

Гермиона больше не улыбалась.

Она поднялась, обошла стол и села рядом с ним.

Игорь обнял её за плечи. Она устроилась ближе, положив ладонь ему на грудь.

Некоторое время они смотрели в окно.

Ни один из них не пытался заполнить молчание.

Домой они вернулись позже обещанного.

В прихожей Гермиона шёпотом объявила:

— Мы почти уложились.

Из комнаты отозвался Владимир:

— Я заметил.

Она сняла ботинки, тихо рассмеялась и потянула Игоря за собой.

В гостиной горела настольная лампа. Владимир читал, Дарья перебирала какие-то бумаги и одновременно смотрела телевизор без звука.

— Чай будете? — спросила она.

Игорь хотел сказать, что они только что из кофейни.

Посмотрел на Гермиону.

Та уже снимала с дивана свою сумку, освобождая ему место.

— Будем, — ответил он.

Дарья кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.

За окном шёл дождь. На кухне зашумел чайник.

Гермиона села рядом, поджав под себя ногу, и начала рассказывать матери о статье. Владимир из-за книги вставил замечание. Она немедленно с ним не согласилась. Игорь вступился за неё, потом выслушал доводы Владимира и признал, что один вопрос всё-таки стоит проверить.

— Предатель, — шепнула Гермиона.

— Объективный читатель.

Она незаметно для родителей поцеловала его в щёку.

Впрочем, судя по тому, как Дарья улыбнулась над чашкой, незаметно не получилось.

Позже, когда пора было уходить, Игорь задержался в прихожей.

Гермиона помогла ему расправить воротник куртки. Он уже не протестовал.

— Завтра позвонишь? — спросила она.

— После занятий.

— Даже если поздно.

— Даже если поздно.

Она обняла его за талию, прижалась щекой к груди.

Игорь опустил подбородок ей на макушку и постоял так, слушая, как в комнате перелистывают страницу, как Дарья что-то негромко говорит мужу, как говорит что-то за стеной телевизор.

Ему не хотелось уходить.

Не от тревоги. Не потому, что за дверью ждало что-то страшное.

Просто здесь было хорошо.

— Приходи в воскресенье пораньше, — донеслось из кухни. — Мы завтракать без тебя не будем.

Он закрыл глаза.

Гермиона чуть крепче обняла его, а потом отстранилась настолько, чтобы видеть лицо.

— Придёшь?

Игорь кивнул.

— Приду.

Она поцеловала его — нежно, без спешки, хотя он уже стоял в куртке и держал руку на дверной ручке.

На лестнице он обернулся.

Гермиона всё ещё была в дверях.

— Я тебя люблю, — сказала она тихо.

Теперь он сумел ответить сразу.

— Я тебя тоже.

Дверь закрылась не прежде, чем он спустился до площадки и поднял голову.

Гермиона помахала ему рукой.

Внизу пахло сыростью и холодным осенним воздухом. Игорь вышел из подъезда, достал телефон и, остановившись под козырьком, написал короткое сообщение:

«В воскресенье к девяти?»

Ответ пришёл, когда он уже подходил к остановке.

«К половине девятого. Будем готовить завтрак. Мама сказала, хватит тебе приходить ко всему готовому».

Следом — второе:

«Это я сказала. Мама велела дать тебе выспаться».

Он засмеялся и набрал:

«К половине девятого».

Потом убрал телефон во внутренний карман и пошёл быстрее.

До воскресенья было ещё два дня.

Сейчас он ждал выходного не ради отдыха, а чтобы стать частью семьи.