Разомкнутый Круг (гет)

Когда он открыл глаза, комнату полосовали косые закатные лучи. В них танцевали пылинки, превращая воздух в искрящуюся взвесь. Слепой сам не заметил, как прежде заснул, зарывшись лицом в волосы и уткнувшись носом в теплое плечо. Он не спешил выныривать теперь, чтобы не расплескать ощущение, угнездившееся где-то внутри.

Мысль оформилась постепенно. Сначала пришло только чувство цельности. Почти неуловимой, давно забытой, никак не укладываемой в слова. Противоречивые роли — Лесного оборотня и Домовского вожака, вольного зверя и человека долга — перестали вечно перетягивать одеяло, улегшись в одном теле и одной голове мирно и естественно. Как будто, пока он спал, его разобрали по винтику, а потом аккуратно собрали обратно, не оставив ни одной лишней детали.

Ее волосы щекотали нос: снаружи — кончиками, внутри — табачно горчащей вишней. Слепой уткнулся лбом ей в ключицу волчьим сыто-ленивым жестом.

— Знаешь… — голос вышел хриплым, глухим, будто не успевшим проснуться. Он замолчал, собирая фразу, как вещи перед дорогой: ничего лишнего, но и не забыть главное. — Я какой-то непривычно… весь.

И не стал пояснять, где именно и каким образом, уверенный — она услышит помимо слов.

Где-то на самом краешке было знание: Дом всё ещё прял Самую Длинную, но Дом мог пока подождать. Сейчас было достаточно того, что он лежал в комнате, затапливаемой закатом, целый, собранный, и впервые за долгое время не чувствовал, что нужно куда-то бежать.

Тварь перекатила голову по подушке, острый подбородок уперся ему в затылок, демонстрируя: она не спит и слышит.

— Верю, — ее голос тоже словно слежавшийся, не громкий, не грудной, а урчащий, тихий, словно у большой кошки. — И даже догадываюсь, почему. Тебе идет быть «всему».

От ее улыбки подбородок ещё заострился, сильнее обозначая присутствие. Ладонь на ее бедре слегка сжалась, намекая, что остроугольная улыбка прочувствована в полной мере. И больше Слепой не шевелился, как будто едва обретенная цельность была очень хрупкой вещью навроде стеклянной фигурки.

— Так давно не было… — слова выстраивались непросто, но ещё сложнее было с интонацией. Она не особо слушалась, то и дело скатываясь не туда. — Обычно я всё время настороже, даже когда ничего не делаю. Сплю так, чтобы слышать малейший шорох. А сейчас… как будто то ли отпало что-то, то ли наоборот приросло.

Волк внутри него был доволен: вальяжно растянулся, чувствуя боком другого зверя и не желая большего. Человек же, привыкший к витиеватым недомолвкам Дома, в кои-то веки позволил себе роскошь быть простым.

— Если это и есть «быть всему», то я не против задержаться в этом подольше. И услышать твои догадки о природе этого явления.

— Валентности, как у атома, — на первый взгляд непонятно ляпнула Тварь. — Разъёмы в детали, ножки у мебели — назови как хочешь. Всё, что отвечает за то, чтобы отращивать связи, чтобы к людям пристраивать других людей. Это дико звучит, да?

Слепой помолчал, переваривая метафору, в коих, как и всякий выросший среди серых, исчерченных «мудростью поколений» стен, разбираться умел.

— Да нет, нормально, — вынес он наконец вердикт, сосредоточенно хмурясь. — Как-то так оно, наверное, и есть. И сколько же их, по-твоему, у меня?

— Три, — быстро ответила Тварь, — и они константа.

— То есть, другая деталь на место выпавшей не подойдет — или эта, или никак, — всё с той же сосредоточенностью кивнул Слепой, словно укладывая эти слова в систему координат, которая и раньше была, но пестрела пустотами, а потому — никогда не анализировалась.

— Две из валентностей заполнились давно: одна почти сразу, вторая чуть позже, — осторожно продолжила Тварь. — Отец-наставник и Брат-друг. И тогда ты был целым.

Слепой молчал, не подтверждая, но и не отрицая. Ведь оба прекрасно знали, о чем, а точнее — о ком идет речь.

— Но две — не три, — отметил он наконец.— Даже табуретке недостаточно двух опор.

— Люди всё же не табуретки, хотя с иными и почти не чувствуешь разницы, — вздохнула Тварь. — Для жизни вполне хватает двух, под этим подпишутся все двуногие, — она шевельнула ступней, «подписываясь», по ноге рядом. — Тем более, о третьей ты тогда понятия не имел, а то, о чем и не знаешь, не ощущается недостачей. Две держали тебя «всего», пока были двумя, — ее голос звучал очень ровно. — А после, когда осталась одна...

— Я не упал, — возразил он мрачно. Паучьи пальцы собрали и скомкали простынь, которая их укрывала.

— Не упал, да, но ты перестал быть «весь», — Тварь говорила бережно, не жалея, но и стараясь не бередить.

— А потом появилась третья, — как о решенном, отметил Слепой. — И мебель, — он хмыкнул, — снова собралась.

— Видимо, — не утверждая за него, ответила Тварь. — Не полностью, не идеально, третья нога у этой табуретки, увы, никогда больше не отрастет, и мне очень жаль, что так. Но две точки опоры — это необходимый минимум для того, чтобы идти, не сбиваясь, чтобы чувствовать, что ты — «весь».

— Ты так ловко дала название первым двум, у тебя наверняка есть подобное и для третьей, — не спросил, скорее снова отметил как данность Слепой.

— Ну, — она рассмеялась, — может, что-то вроде «Та, которая не позади, не впереди, но плечом к плечу»…

— Волчья пара, — шелестнул он почти неслышно.

— Что?

— Волчья пара, — повторил Слепой, слегка приподняв голову от ее груди.

— Даже если она немножко кошка? — стараясь не показать, как тронута, подколола Тварь.

— Даже если немножко скорпион, — фыркнул в ответ он.

— Это новый уровень в науке табуретостроения: подпирать пошатнувшуюся мебель скорпионами! — улыбнулась Тварь и чмокнула его в макушку — с детской легкостью и очень взрослой нежностью.

Завозилась, высвобождая отлежанную руку, собралась встать.

*

И тут же замерла, уловив перемену.

Улыбка Слепого, растянувшая длинные губы на последней его фразе, не погасла, а застыла, как впечатанная в воск. Взгляд утонул где-то внутри и одновременно в далёкой дали, всё лицо приобрело слишком отрешенное, даже для него, выражение.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Тварь, склонившись к нему.

Тот опустил голову к плечу, словно прислушиваясь к чему-то не в этой комнате, ответил не сразу:

— Кажется, меня там бьют, — как о чем-то весьма забавном и занимательном, так и не убрав жутковатой улыбки.

Тварь наморщила лоб, сопоставляя. Почти бесконечная ночь в Доме ещё не закончилась, хоть здесь, на Изнанке, уже близилась следующая — или очередная из. А значит: Черный, срыв, крики про «убийц», вызов без вызова.

— Не считаешь, что нужно включиться несколько больше?

— Лень, — всё с тем же отсутствующим выражением, проговорил Слепой. — Может, ему надоест.

— Черному? — тон Твари сочился сомнением. — Когда перед ним замаячил трон вожака? Он же тебя покалечит!

— Там это абсолютно неважно, — убежденно прозвучал Ходок, привыкший считать, что настоящая жизнь — только по эту сторону и никак иначе. — И скажешь тоже: «трон». Скорей уж ночной горшок.

Впрочем, аргумент о несанкционированном переходе оного, чем бы оно ни было, из рук в руки, кажется, повлиял. А может, решающими стали слова Сфинкса, сказанные в Доме — почти что о том же самом.

Слепой медленно прибрал улыбку, по капле втянув ее в себя, прикрыл глаза и — не выцвел, а стал будто прозрачнее, в то же время оставшись прежним. Закаменел окончательно, только веки двигались едва-едва, но очень быстро, да кончики пальцев подергивались эхом нездешних движений.

Было ясно: Вожак вернулся и, глядя сквозь слои Изнанки, пользуясь зазором во времени между здесь и там, методично и с оттягом размазывал зарвавшегося состайника. Замахнувшегося не на то, что Слепой имел право отдать. Горшок или трон, а разброд и шатание в Доме на самом пороге выпуска он допустить не мог.

Тварь сидела рядом, опасаясь пошевелиться, и как завороженная наблюдала за Хозяином Дома, которому напомнили, кто он такой.

*

Спустя почти вечность, когда закат за стенами из золота вызрел в багрец, Слепой отмер и длинно размеренно выдохнул, как человек, честно и добросовестно сделавший не особо приятную, но важную работу.

— Всё, — серые глаза открылись. — Я несколько увлёкся, отстаивая «горшок», но теперь всё. И больше он не полезет. И потому, что зубов у него не бесконечное количество, и потому, что у меня для него есть предложение.

— От которого он не сможет отказаться? — выдохнула и Тварь, только тут заметив, что в комнате почти стемнело.

— А зачем? — пожал плечами Слепой, садясь на постели. — Предложениями возглавить стаю не разбрасываются. Велика ли разница, что стая — не та? И да. Ночь наконец-то сдвинулась. Она больше не Самая Длинная, просто ночь. И скоро в Доме рассвет.

Тварь кивнула, выбралась из кровати, встала посреди неуютной пыльной комнаты. Нагая, звонкая — совершенно не стесняющаяся своей наготы. Как зверь, или как языческая богиня, или как древний человек до всякого понятия о грехе.

— А значит, я со спокойной душой пойду поищу в этих хоромах ванную! — объявила она.

Он приподнялся на локте, окинул взглядом с головы до ног, как нечто естественное посреди его скудного интерьера, прежде чем остановил ее почти небрежно, но с интонацией, сопровождающей обычно важное уточнение:

— Чего нет, того нет. И никогда не водилось. И… — уголок рта дернулся, — вряд ли появится, даже если я очень попрошу.

Слепой, подтянув колени, сел, потер лицо ладонью, как если бы только что проснулся, посмотрел на неё снизу вверх, прищурившись.

— Это Изнанка. Тут ничего не бывает «просто так». Только то, что необходимо, но не больше. И не всегда. Иногда что-то просто появляется. Но ванная — не пачка кофе и не гаечный ключ. Слишком… — он пошевелил пальцами в воздухе, обрисовывая что-то большое, — весомое изменение. Изнанка не любит лишнего. Я сюда прихожу ненадолго, мне хватает воды из колодца и умывальника во дворе. Иногда — дождя. Так что насчет ванной извини. Но вот колодец есть — чистый, холодный. Проверено.

Она усмехнулась, глядя на него немного насмешливо, как в первые дни, будто и не было только недавно никаких серьезных разговоров. И ответила — тоже тем задорным, если не сказать задиристым голосом из времен их встречи. Сопроводив ответ шутовским поклоном.

— Ты открыл мне глаза, о великий гуру! Как же я ходила по Изнанке и не только по ней без знания об изменчивости юных миров!

Выдав эту тираду, она не стала даже выходить из комнаты, углубляясь в недра дома. Просто подошла к пустой стене напротив кровати и… ухватилась за ручку двери, которой, Слепой мог клясться, ещё миг назад не было. За дверью показался кусок кафельного пола и торец белой ванны на гнутых ножках.

Прежде, чем скрыться за новообразовавшейся дверью в новообразовавшейся ванной, Тварь обернулась, добавив:

— Поэтому я и сказала, что иду ее искать! Вот, нашла!

Она, дурачась, показала ему язык, и дверь закрылась.

Язычок двери одиноко щелкнул, знаменуя отсутствие с той стороны шпингалетов, защелок и прочих замков. Словно подначивая провернуть ручку и войти туда вслед за ней.

Слепой усмехнулся, поднялся тоже, натянул джинсы и свитер — и босиком прошлёпал на веранду. Не теперь. Не время.

Взял со стола сигареты, закурил. Поставил джезву на привычно вредничающую плитку: включилась только со второго раза. Ожидая, пока вода нагреется, опёрся о перила. Так и этак покрутил зацепившие чем-то слова.

«И не только по ней…»

Изнанка, Дом, Лес — он умел их различать телом, запахом, плотностью времени. Но «не только» — это было уже про другое.

*

Тварь появилась на пороге комнаты, когда кофе как раз дошел. Свежая, почти сияющая, с рассыпавшимися по плечам мокрыми темными волосами. Плечам, упакованным, кстати, в старую рубашку Слепого, которую неизвестно каким ветром занесло в этот дом, как и все его здешние вещи. Рубашка была велика ему, оказалась велика и ей, доходя почти до середины бёдер.

— Нашла за кроватью, — пояснила она, закатывая длинные клетчатые рукава. — Надеюсь, ты не против.

Вопрос был явно риторическим, поэтому Слепой не стал тратить слова, отвечая на него. Вместо этого задал свой:

— Когда ты говоришь «и не только по ней» — это про те места, где я ещё не был? Или про те, где был, но там меня не осталось?

Она подхватила свой кофе и устроилась на перилах боком к столу и босыми ногами на табуретке.

— Я понимаю, что в Доме все практикуют некий бытовой солипсизм, считая Дом пупом мироздания, а Изнанку, если вообще о ней в курсе — апостолом его. Но ты же достаточно изучил и то, и другое, чтобы осознавать, что это не так.

Слепой медленно кивнул, подтверждая:

— Изнанка — не оборотная сторона Дома и не его кривое отражение, хотя многие думают иначе (кто возглавляет этих «многих», спрашивать Твари не требовалось). Лес не там и не здесь, просто ещё одна дорога. Я всегда чувствовал, что они равноправны.

— Точно: это просто несколько миров, которые подошли к тому, где Дом, слишком близко, — с полуфразы подхватила она. — Дом стал точкой перехода, годами концентрируя неограненную силу десятков маленьких Вершителей. Не спрашивай, кто это такие, — махнула рукой она, едва не расплескав кофе, хотя Слепой ни о чем не спрашивал. — Достаточно просто ткнуть пальцем в любого из Четвертой. Ну, почти в любого, — поправилась она. — Столь насыщенный раствор разъедает даже такие неповоротливых пожилых мастодонтов, как тот, что вы зовете Наружность. Не целиком, только в месте приложения силы, сиречь в Доме.

Тварь поставила кружку на стол от греха подальше, чтобы можно было жестикулировать без помех.

— Близкие между собой миры или, скорее, вероятности одного и того же мира вы зовете Кругами. И вот в них — да, в каждом есть свой Сфинкс, свой Курильщик и свой ты. Просто немного разные.

— А ты? — быстрый вопрос, как отбитый волейбольный мяч.

— О, полагаю, одной такой занозы в заднице более чем достаточно. Как представлю целую демонстрацию, составленную из меня, так оторопь берет, право. Так что свезло тут только тебе здешнему, смирись, — ее губы смеялись, но глаза оставались серьезны.

— Значит, демонстрации не будет, — хмыкнул Слепой. — Жаль. Я бы посмотрел. Для полноты картины.

Он глотнул кофе и продолжил уверенно:

— Круги образует Дом. Каждый из них — вероятность, похожая и непохожая, как концентрические волны на воде, куда бросили камень.

— Дом породил много Кругов, это правда, — возразила Тварь, протестующе подняв ладонь. — Но Дом далеко не единственный камень, брошенный в воду. Проще сказать, что имя им — легион. Изнанка и Лес — одни из них, те, что под боком. Другие же закинуты дальше. И от каждого расходятся свои Круги. Некоторые из этих камешков весьма занимательны. И там — там ты ещё не бывал…

Она вернула себе свою кружку, отхлебнула кофе и потянулась за пачкой.

Сигарета Слепого стлела почти до пальцев, забытая. Когда он снова заговорил, в голосе его появилась та самая нотка, которая и толкала его всегда разведывать незнакомые тропы.

— Это предупреждение? Или приглашение?

— А это уж тебе решать, приглашение ли это! — рассмеялась Тварь и пересела на табурет, поближе к нему. — И воспользуешься ли ты этим приглашением, когда у тебя появится время на подобные развлечения.

Дым поднимался к потолку, медленно рассеиваясь в сумерках.

— Пойдем побегаем? — вставая, заглянула в лицо напротив она. И вот это уж точно было приглашением. — Лес давно заждался нас…

Слепой поднялся почти одновременно с ней, будто это было заранее согласованное движение. Свитер съехал с плеча, он на ходу машинально натянул его обратно. Его рука четко нашла ее ладонь, отмечая начало пути.