Горизонталь доверия (гет)

Сага о брате Виталии Питерском.

Жил человек по имени Виталий. Он был директор Санкт-Петербургского зоопарка, и никто не говорил, что он получил пост по блату или занимает не своё место. С тех пор, как дослужился он до директора, в зоопарке хорошо жилось и сотрудникам, и зверям, коих (зверей) он любил всей душой (и если супруга не ревновала его к ним, то только потому, что сама была ветеринаром и вполне разделяла его страсть). Любовь его достигала такой степени, что каждого заболевшего зверя он — при содействии жены — выхаживал у себя дома (вот только потолок был низковат для жирафы, ванна маловата для морского льва, а слоны не проходили в дверь, но если животное вписывалось в масштабы его квартиры — вопрос решался просто). Можно было бы сказать, что брат Виталий вполне счастлив, да вот беда: ужасно не везло с соседями. Например, вряд ли следует доказывать, что выздоравливающему леопарду необходимы прогулки на свежем воздухе, и совсем он не опасен, тем более что директор не спускал его с поводка — но мамаши (и особенно бабушки) поднимали шум по поводу появления дикого зверя во дворе, где играют дети. Совершенно неясно, что страшного в очаровательном орангутанге (с перевязанной лапкой, к тому же) — тем не менее, старушка-соседка, зашедшая к тёще директора попросить луковицу, упала в обморок, когда этот самый орангутанг открыл ей дверь. Может ли, наконец, директор зоопарка отвечать за то, что кто-то не в состоянии спать, услышав вой гиены за стенкой?

Вот такие мелочи ужасно мешали брату Виталию жить. Следует заметить, что весь персонал зоопарка с директором во главе работал прекрасно, поэтому болезни и травмы были не повседневностью, а довольно редким ЧП — но соседям почему-то хватало одного раза, и каждый подобный случай оканчивался традиционно. Четырежды семья директора сменила место жительства. Дав в газету объявление об обмене квартиры в пятый раз, брат Виталий собрал всё своё семейство — жену Ирину, тёщу Валентину Васильевну, пуделя Джимми, кота Зенита, кошку Мурку, попугаев Кешу, Полли и Роберта — и, возложа руки на собрание сочинений великого Джеральда Даррелла, поклялся, что это будет их последний насильственный переезд. Однако вопрос о выселении принял довольно реальные очертания — и он, не желая оказаться со всей семьёй на улице, не глядя согласился на первый же предложенный вариант. Вот так им и сбагрили (без всякой доплаты) эту жуткую "хрущовку", где одна комната маленькая, другая — очень маленькая. Очень маленькая досталась Валентине Васильевне. "Проклятья, стоны и моленья звучали долго под окном", прежде чем она согласилась разделить её с попугаями. А норны, видно, решили тут же проверить, как Виталий держит клятву.

Не успели устроиться на новом месте, в зоопарке сломал лапку лемур вари. Директор, по своему обыкновению, взял больного к себе домой — и ночью тот заголосил. Под дверью квартиры тут же собралась компания очень решительно настроенных соседей. К ним вышел глава семейства с чугунной сковородкой в руках и не особенно деликатно поинтересовался, кому тут ещё чего надо. С тех пор проблем с соседями нет.

Как-то раз приобрёл зоопарк нового тигра (наречённого — по президенту — Борисом). Сейчас трудно сказать, что там случилось — но, так или иначе, привезли его раньше, чем предполагалось: ничего ещё не готово. Директор, недолго думая, взял его домой на это время. Всё бы ничего — но дома тогда лечился от простуды (и уже почти поправился) лев Феликс, и ему появление Борьки не понравилось. Коротко говоря, Ирине пришлось обоим перевязывать лапы. Виталия сей инцидент немало обеспокоил: о том, чтобы поместить Борьку (хотя бы на неделю — пока Феликс не вернётся в зоопарк) в одну комнату с тёщей, не могло быть и речи, а в микроскопическую кухню он бы просто не влез. К счастью, после первой драки конфликт был исчерпан, и расселять не пришлось.

* * *

Выслушав сие повествование, Бонд спросил:

— Почему льва назвали Феликсом?

— А на Дзержинского похож. Сам не видал, но говорят — копия.

Джеймс с удовлетворением подумал, что кое-что он всё же о русских знает: здесь говорят "Феликс" — подразумевают "Эдмундович".

* * *

В это время во дворе отроки, отдыхая после воинских упражнений, обсуждали события этого дня. И право же, было над чем поразмыслить.

— Я всегда говорил — Норлоги знает, что делает! Ты видел — он не стал пить кровь брата Александра!

— А по-моему, — спокойно ответил Димка, — этот англичанин просто не смог его достать.

— А вот Александр его достал — два раза! Ты видел?

— Конечно… а второй раз пощадил.

— А вот этого я не понимаю. Что он не убил этого нидинга?

— А ты уверен, что он — нидинг?

— Ты что — не слышал!? Он же в Тар-Эленну стрелял!

— Ну и что?

— Как — ну и что! Она же женщина!

— Я не о том… ему приказал вождь. Если б он не выполнил приказ, то нарушил бы клятву верности.

— И всё равно таких надо убивать! — не сдавался Дениска. — Эх, жаль, я отрок! Я бы сам его!…

— А ты уверен, что справился бы с ним?

— Уверен! Потому что я был бы прав!

Димка знал, как утихомирить не в меру горячего друга.

— Послушай, Денис! В Англии не обсуждали подвигов Беовульфа, а в Норвегии — деяний Сигурда. Думаю, будет правильно, если и мы не станем обсуждать то, что было здесь между братом Александром и Джеймсом-англичанином.

Дениске понравилось, что его наставника сравнили с великими героями древности, и он немного остыл.

— А всё-таки странный он какой-то, — заметил вдруг Димка после недолгого молчания.

— Кто — Джеймс-англичанин?

— Нет, твой Норлоги. Кстати, почему ты ему имя дал? Ведь это кинжал, а не меч.

— Сейчас и кинжал может быть священным — все же на оружие трусов перешли.

— Какое такое оружие трусов?

— Ну, бомбы там разные, ракеты, огнестрельное — опять же…

— По-твоему, брат Михаил — трус?!

— Ну, нет, конечно… но им ведь издалека достают.

— Действительно, как будто притворяется мечом… рукоять крестом…

— Вот видишь!

— И всё же, что-то здесь не так…

— Да что тебе не нравится?

— Мне не нравится предсказание Галины Афанасьевны! Помнишь, она говорила: когда Норлоги впервые напьётся крови в битве — то будет кровь его господина.

Денис на минуту задумался — и ответил так:

— Видно, так судила

Злая норна, чтобы

Ньёрду грома Скёгуль

Не было удачи.

Но не скажут люди,

Будто клён кольчуги

В тинге змей шелома

Был подобен Снотре

Пламени прилива!

* * *

Как раз в это время Александр перестал пилить очередную доску, так что эту вису услышали все.

— Опять за стихи принялся, — прокомментировал Александр.

— А по-моему, — отозвалась Елена, — тебе не даёт покоя то, что не ты его этому научил.

По мнению Джеймса, это скорей напоминало бред перегревшегося дешифратора, чем стихи, но вслух он сказал только:

— Он пробует каждый новый стиль?

— Нашёл новый! — воскликнул Александр. Николка от смеха чуть не упал с подоконника:

— Ага, новый! В сравнении с динозаврами!

Тар-Эленна будто не заметила язвительных реплик братьев:

— Нет, Джеймс, это очень старая манера. Так слагали стихи в Исландии и Скандинавии в эпоху викингов. Это искусство даже ценилось наравне с умением владеть оружием.

— И они это понимали?

— Что же тут непонятного? К примеру, в данном случае наш юный скальд хотел сказать, что настоящему воину может изменить удача, но не мужество.

— Владычица! — воскликнул с окна Николка. — Зачем же ты человека профессионального удовольствия лишила! Ему бы до вечера хватило расшифровывать!

— На расшифровку и ещё что-нибудь можно вспомнить. Вот, скажем, Кормак Эгмундссон:

Лучи ресниц мечу я —

Хочу я Фрейю гребня —

В Наль монист, минувшую

Нас сейчас — сыскати.

Вот, можешь развлекаться.

Отбивать хлеб у криптографического отдела Бонд не собирался, а вот выяснить, каким образом миновала его "лучей ресниц" эта "Наль монист", решил непременно.