Ближе к полуночи (джен)

Если вам не нравится, как это написано — в другой раз будет по-другому.

Если вам нравится, как это написано — дальше так же быть не может, так что всё опять будет иначе.

До полуночи остаётся полчаса.

Ночь выдалась ясная, и потолок Большого зала был густо усыпан звёздами. В камине вовсю полыхал огонь, однако его тепла не хватало, чтобы разогнать прохладу весенней ночи. Ханна зябко закуталась поглубже в безразмерный махровый халат и спрятала ладони в рукава. Весна в горах приходит неохотно, и стоит солнцу скрыться за вершинами, всё тепло и золото покидает склоны вместе с его лучами. Остаётся только промозглая каменная мгла.

Большой зал заполнялся учениками и принесёнными ими звуками — шарканьем подошв, скрежетом скамей, гомоном встревоженных голосов. Эхо подхватывало всё это, долго катало под потолком и возвращало обратно ровным бессодержательным гулом, немного напоминающим рокот прибоя.

Ханна рассеянно переводила взгляд с одного созвездия на другое, пытаясь ухватить в памяти ускользающий сон.

Ей снилась мама. Они вдвоём ехали верхом вдоль восточного побережья к Хамберу, туда, откуда за широкой гладью залива открывался вид на маяк. Волны накатывали на берег и снова уходили, лошади шли по самой кромке воды, а за ними на песке оставались глубокие следы, которые быстро наполнялись водой и вскоре совсем стирались прибоем. Во сне Ханне было одиннадцать. Она только получила письмо из Хогвартса и болтала без умолку, размахивая руками и едва удерживаясь в седле. Мама улыбалась. Ханна не видела улыбки — мама ехала рядом, чуть впереди, ветер отбрасывал назад её волосы и уносил слова, — но откуда-то точно знала, что та улыбается.

Ханна не помнила, так ли всё было на самом деле. Может быть, они ездили к маяку совсем в другой день. Возможно, когда пришло письмо, лошадей у них уже не было. Кажется, на самом деле мама посоветовала не слишком распространяться о письме при бабушке, когда они вернутся домой. Кажется, Ханна тогда послушалась, но не придала этому большого значения. Ханна вообще многому не придавала значения, пока не стало слишком поздно. Кажется, мама действительно говорила это с улыбкой. Но выражения её лица Ханна вспомнить не могла.

Она вспомнила их последнюю прогулку к морю. Это была августовская ночь, такая же ясная, как эта. С моря дул влажный, по-осеннему холодный ветер. Они устроились на дощатом настиле у самой воды с большим термосом и корзиной для пикника. Лежали рядом, закинув руки за головы, и рассматривали небо. Мама любила астрономию. Она рассказывала Ханне о звёздах. Но и в этом воспоминании не было её лица. Только голос — глубокий, спокойный и тёплый.

Что ей стоило повернуть тогда голову вправо? Она до сих пор отчётливо помнила яркую полосу Млечного Пути, Летний Треугольник прямо над головой, низко зависший над косой ковш Большой Медведицы и огромный Большой Квадрат Пегаса, величественно поднимающийся из-за моря — далёкие и холодные звёзды, которые год за годом неизменно появлялись на небе в одних и тех же местах. А на то единственное мимолётное и тёплое, что было важно запомнить этой ночью, она не смотрела. Мама лежала совсем рядом, их локти соприкасались. Но Ханна смотрела вверх.

Мама снилась Ханне почти каждую ночь. И каждую ночь она не видела её лица. Она помнила отдельные черты — цвет глаз, линию носа, ямочки на щеках — но собрать их в цельную картину не получалось. Стоило попытаться соединить эти черты между собой, как они начинали искажаться, причудливо перемешиваться, пока наконец перед глазами не вставало то, во что превратилось это лицо в реальности. То, каким Ханна увидела его в самый последний раз. Лицо, которое оставили маме Пожиратели смерти. Если это случалось во сне, она просыпалась с криком. Наяву она просто старалась остановиться прежде, чем картинка сложится окончательно.

Резкое движение справа заставило Ханну вздрогнуть. Эрни поднялся из-за стола и заговорил громким, торжественным голосом, который совсем не подходил к равнодушному звёздному небу над головой.

— А если мы хотим остаться и принять участие в битве? — спросил он.

Большой зал утонул в аплодисментах. Громче всего грохотало со стороны Гриффиндорского стола, прямо над которым неподвижно зависла Полярная звезда. Ханна поёжилась и вгляделась в возбуждённые лица. Они не понимают. Совсем ничего не понимают. Они гордятся — гордятся Эрни, гордятся собой, потому что тоже, как и он, хотят принять участие в битве, гордятся своей храбростью, потому что боятся, но всё равно решили не отступать и встретиться со своим страхом лицом к лицу. Но они ещё не знают, чего боятся. Взгляд Ханны на мгновение остановился на Невилле. Он сидел чуть поодаль от остальных с решительным видом, брови упрямо сдвинуты над переносицей, и смотрел прямо перед собой. Она отвела глаза. Нет, ему, как и остальным, только предстоит узнать, что у этого нет лица. Ханне стало так пронзительно жаль их — всех тех, для кого всё только начиналось, кто не заглядывал ещё в эту пропасть и собирался сделать это сейчас добровольно, не зная, на что идёт, и не зная, что извлечённый оттуда ужас останется с ними до конца. Над правым плечом профессора МакГонагалл сверкнула и предательски задрожала Вега. Скорее всего, совсем недолго. Особенно по меркам звёзд. Ханна яростно сморгнула и отвернулась от потолка.

Встречались и другие лица. Профессор МакГонагалл объявила об эвакуации, и они — сонные, перепуганные — собирались бежать. И тоже ровным счётом ничего не понимали. Бежать некуда. Это ничего не меняет. Безликий ужас будет преследовать их по пятам, разрушая всё, к чему они прикасались и чем дорожили, оставляя за собой лишь боль и пепел — и так до того момента, когда они споткнутся, упадут и больше не найдут в себе сил подняться на ноги.

Ханна бежала. А потом бежала снова. И бежала опять. Из Хогвартса, из дома, из страны, с континента — и что это дало? В памяти остались только рваные лоскуты. Сизый сладковатый дым, поднимающийся в бескрайнее ноябрьское небо Линкольншира от пепелища, которое некогда было магловской деревней. В которой некогда жила её бабушка. Бессчётное количество неотличимых друг от друга тесных комнатушек в Берлине, Дрездене и ещё, наверное, десятке других городов, названия которых она не успевала запоминать — с одинаковыми полосатыми обоями, крохотными ванными комнатами и соседями, глядящими себе под ноги при встрече. Отсыревший трюм корабля, которому так и не суждено было добраться до Бостонского порта. В конце концов она всё равно очутилась здесь, и всё повторяется снова. Ханна устала. Она смертельно устала.

Эрни опустился на скамью и толкнул её локтем. Точно. Старосты должны организовать эвакуацию на своих факультетах. Ханна вынула руки из рукавов. Значок старосты остался наверху, она вспомнила об этом только сейчас. Не на халат же его было цеплять, в самом деле. Какая бессмыслица. Как раз под стать всему вокруг. Если она запомнила правильно, стоит ей обернуться к Эрни — и прямо за ним она найдёт на небе яркий, золотисто-оранжевый Арктур. Смотреть не хотелось. И разговаривать с Эрни не хотелось. Хотелось уснуть обратно и слушать во сне мамин голос.

И тут гулкое эхо Большого зала вспорол другой — резкий, как первый порыв штормового ветра, и хлёсткий, как волна, разбивающаяся об утёс. Ханна инстинктивно дёрнулась, поджала ноги под себя и застыла на скамье, обхватив руками колени.

Маленькая магловская библиотека:

9.1. Янссон, Туве;

9.2. Ремарк, Эрих Мария;

9.3. Мураками, Харуки.