Быть человеком (гет)

Корабль после первого прыжка в первом рейсе засыпал постепенно. Капитан в своей каюте ворочался ещё минут двадцать, потом затих. Пилот отключился почти мгновенно. Учёные — один за другим. Доктор — прошелестел больше часа. Нелли — позже всех.

3,8% — это даже меньше, чем «вряд ли». Это уже, как говаривал рядовой Уголь, «ёбаный насрал, пронесло». Говаривал, пока не перестало проносить. Из той операции на Шебе Уголь не вернулся. А он вернулся.

И теперь летит на маленьком старом транспортнике по созданной им трассе через световые годы к планете, где будет наконец свободным. Наверное, это и называется «удача». Но надо бы разобраться, как она выглядит и из чего состоит.

«Маша, капитанская почта»

«Плохой мальчик! Тебе никто не говорил, что чужие письма читать неприлично?!»

«Никто»

«А вдруг у капитанчика там чувствительная переписка?»

«Я переживу»

Как и многое другое.

«Входящие -> сортировка по дате -> вчера, 23.54, Таможенная служба Федерации -> открыть»

Огромный файл загружается целиком, не глядя, не вчитываясь. Поиск по ключевым словам: «DEX-6».

«Живая материя, весовая категория 20-200 кг — 8 шт. Пошлина — 0.

Живая кибермодифицированная материя, тип DEX-6, весовая категория 20-200 кг — 1 шт. Пошлина — 6 ед.»

Сканер у таможенников и правда хороший. Допуск у ученых и правда широкий. А он, наверное, и правда удачливый. Только его удача выглядит как тяжелый файл и толстая распечатка с обилием машинного канцелярита. И состоит она из часов и дней, пока кому-то из людей (капитану или доктору, на остальных — меньше процента) придет мысль прочитать внимательно эту стопку листов. Удача — как случайная переменная. Удача состояла из часов, когда они почти опаздывали проскочить в полетное окно. Цейтнот не способствует вдумчивому чтению и озвучиванию лишних вопросов. Удача продолжает состоять из часов теперь. Хватит ли их до высадки на Степянку? В четырех сутках 96 часов. Хватит? Или — «самый крайний вариант»? Теперь это будет проще — после прыжка, в открытом космосе. Теперь это будет тяжелее.

Он сворачивает окно, закрывает его, не прикасаясь к биоклавиатуре. Зачем-то отправляет:

«Спасибо, Маша»

«Котик, ты всё-таки плохой мальчик»

«Ещё нет»

* * *

Он всегда любил ночь. Ночь — это время, когда люди спят. Хозяева. Капитаны. Солдаты. Рабы. Надсмотрщики. Все. Некому было смотреть, как он бесшумно пересекал коридоры, как вскрывал электронный замок в уайтеровский парник, как по миллиметру, чтоб ничего не скрипнуло, опускался в навигаторское кресло, принадлежащее Воронцову. А теперь Воронцов принадлежит ему — голография на паспортной карточке, имя, фамилия, год и место рождения, даже отпечатки пальцев. И навигаторское кресло — тоже. И…

А корабль — не принадлежит. Но, когда люди спят, они ничего не знают.

* * *

Кладовка не заперта. Уайтер никогда не допускал подобной халатности, а капитан Петухов допускает. Тем проще. Морозильный куб с пайками, примеченный ещё днем. Можно даже не активировать ночное зрение — хватает подсветки из коридора в щель приоткрытой двери. Хорошо, что не нужно его активировать — на борьбу с самим собой за пару часов очереди ушел весь небогатый запас. В центре экрана уже давно горит красным:

«Критически низкий уровень питательных веществ. Настоятельно рекомендуется восполнить во избежание отключения части имплантатов».

Он открывает куб — внутри ровными рядами брикеты пайков. Ближний ряд нарушен — из него доставали сегодня к столу. Если взять два… нет, три — какова вероятность, что не заметят? Он не видел, чтоб кто-то вел учет съеденных сегодня за ужином. Но это не значит, что учета нет.

Он берет три. Всё равно берет три. Разрывает упаковку и ест, не дожидаясь, пока завершится процесс саморазогрева. Замороженное мясо похрустывает на зубах. И это вкусно.

Пустые упаковки доедает утилизатор — еще быстрее, чем он. Никаких улик. Никаких зацепок.

* * *

Коридорную подсветку перечеркивает на секунду темный прямоугольник двери. Когда она закрывается, то остается темной. Он не включает свет и здесь, в санузле. Полоску света могут заметить, если кто-то из людей проснется ночью. Конечно, он бы заметил их первым, но это слишком много лишних движений. В спешке одеваться. Прятаться. Обходить за спиной так, чтобы человек ничего не услышал. А он устал.

Он стаскивает свалочные джинсы и впервые не складывает их швом ко шву. Они просто планируют на пол, укладываясь на резиновом коврике вместе со свитером и ботинками.

Воду — горячее. Еще. Еще на градус. Он мечтал повторить это со вчера. Если его безумные 3,8% сыграют — мечтал встать под горячую воду и просто стоять, пока не надоест. Замкнутый цикл это позволяет. Никто не заметит. Этого — точно никто не заметит. С каждым разом, как горячая вода оказывается вокруг, из него будто выходит кусок морозильной камеры «Черной звезды». Не исключено, что однажды она выйдет вся. Вероятность больше нулевой.

Надоесть ему так и не надоело. Но через час семнадцать он с сожалением перекрыл воду. Корабельный подъем через четыре часа тринадцать минут. Системе должно хватать трех с четвертью часов. Системе всегда их хватало. Ему — нет.

* * *

Он идет к каюте, которая теперь — его. На те часы-дни, что дает переменная удачи. Второй раз прижимает руку к сенсору у двери. В первый — закинул сумку четырнадцать часов назад (всего четырнадцать? целых четырнадцать?). Чужую сумку с чужими вещами. Своих у него нет, ему не положены свои. Но желтая ткань задерживается в пальцах, мягкая, пахнущая стиральным порошком и шкафом. После колючего свитера она — как вторая кожа. Просторная, мешковатая, желтая кожа. Одолженная взаймы на t=переменная удачи. Под ней — штаны, что коротки на 5 сантиметров. Под ними — носки, одни клубочком, вторые с биркой Новобобруйского текстильного комбината. Под ними… под ними — нитяной маленький эластичный тор. Резинка для волос. С запутавшейся волосинкой. Пахнет — как один из тех флаконов, что он вчера не открыл.

Он кладет резинку на стул у койки. В этот раз — складывает снятую одежду по протоколу. Идеально ровно перекидывает через спинку того же стула. Садится — в коротких штанах и желтой коже — на край койки. Точно такая же, как на «Иблисе». Высота, ширина, жесткость. Конвейерное производство. Койки-клоны, как из инкубатора. Только здесь она одна, а не как в казарме. И он — один.

Он ложится поверх одеяла, вытянувшись в типовую позу для отдыха №2. И только спустя минуту переворачивается на бок.