Лето нам всё простит (джен)

Вере казалось, что она попала в другую реальность, когда нога ее пересекла невидимую черту между остальным миром и двором дачи. Вечно беспричинно печальная душа её внезапно чуть не задохнулась от непривычного воодушевления, убийственную дозу которого она получила от тёти и брата.

Вера едва успела поздороваться, как Инга, замершая, словно лось в свете фар, метнулась к ней, прижав к груди. Мурка, непроизвольно выпущенная из рук, стекла на землю, превратившись в пушистую лужицу. Коктейль из искренних и всепоглощающих эмоций, исторгаемый тётей, охватил и её, утянув на самое дно. Вода оказалась тёплой, обволакивающей со всех сторон, но не пугающей. Вера позволила этому чувству поглотить себя и с удовольствием прижалась к тёте, обхватив за шею руками и спрятав лицо у нее на плече.

Жизнь вдруг словно разделилась на «до» и «после»: холодную, неприветливую квартиру и деревенский домик, в котором она не пробыла и нескольких минут, но уже чувствовала себя нужной. Со спины её обхватил Ромка, ткнувшись носом в макушку и запыхтев, как ёжик, которого они с мамой подкармливали в кустах возле подъезда.

Поперёк горла неожиданно встал ком, раздувшийся рыбой-ежом и впившийся ядовитыми иголками в нежную кожу, выбив непрошенные слёзы. Вера шумно всхлипнула, теснее прижавшись к Инге, наконец чувствуя облегчение. Именно так она описала для себя ощущение, когда внутренности, словно завязанные в узел, освободились, позволив вдохнуть полной грудью. Вера была в безопасности. В это мгновение, в кольце родных крепких рук, укрытая за стальной, закалённой нелёгкими внутренними решениями и внешними нападками собственной семьи спиной Инги, как за щитом. Вера больше не боялась. Никто не отберёт у неё дорогое сердцу, не растопчет и не плюнет в душу, потому что нет смельчаков, готовых пойти против её тёти.

— Верочка, девочка моя, тебя-то каким ветром к нам?

— Тётя Инга, можно мы с Муркой с тобой поживём? — взмолилась она, испугавшись вдруг, что для неё места может и не найтись. — Бабушка сказала выгнать её. А я не могу! Не могу, тётя Инга! Пойми!

Цепкие пальчики до треска впились в одежду, ища физической опоры, потому что душевная шаталась, как подвесной мост в сильный шторм. Секунды до ответа показались Вере вечностью, и сердце колошматило о рёбра так сильно, что Ромка мог чувствовать вибрации, держа руки на плечах сестры, не видевшей вокруг ничего, кроме лица тёти Инги, от которого опасалась отвести взгляд.

— Можно, конечно, — нервно хихикнула та, буквально отодрав от себя руки племянницы. — Сегодняшнюю ночь уж точно. Скажи мне, радость моя, а родители знают, что ты ко мне в гости уехала?

От слащавости интонации и несвоевременного ласкового поглаживания по щеке, чего за Ингой ранее не водилось, Ромка сделал вывод, что тётя опешила и забеспокоилась. Радость встречи поутихла, и эмоции пустили за пульт управления разум. В этом была вся Инга.

— Да, — охотно отозвалась Вера, подхватив на руки Мурку. — Я им записку оставила.

Взрослые переглянулись, и рука Бориса с громким шлепком встретилась со лбом, в то время как Вениамин плотно сжал губы, сдерживая рвавшийся наружу смех.

— Какая предусмотрительность, — похвалила Инга, деревянно погладив Веру по голове, и опалила друзей предостерегающим взглядом, заставившим обоих изобразить серьезные лица.

Ромка порадовался, что сестра не различала сарказм, которым, как ядом, сочилась каждая фраза тёти. Зато он отлично распознал все интонации, включая холодную угрозу, пробравшую до самого желудка и скрутившую его в крендель, когда Инга, прежде чем отправиться звонить Раде, бросила им короткое:

— Присмотрите за детьми.

Вениамин с Борисом перестали дурачиться, словно на них наставили дуло пистолета. Инга сказала всего три слова, но они отчётливо различили: «Если за время моего отсутствия с их голов упадёт хоть один волосок, вы своих лишитесь вовсе». Едва ли Инга была способна воплотить подобное в жизнь и нанести друзьям какие-либо увечья, не считая моральных, но никто почему-то ей не возражал.

— Хочешь пирога? — привлек он внимание Веры и почувствовал странную неловкость, когда она согласно кивнула, потупив взгляд.

Рома в ответ широко улыбнулся, утянув её за стол, но противное ощущение неправильности засело в нём, как заноза. Оно неприятно кололо, хлюпало кучей грязи, оттереть которую никак не получалось. Он был так рад видеть Веру, что совершенно забыл об их натянутых отношениях, виной которых стал сам. Кто же мог знать, что от дружбы до вежливой отстранённости знакомых — одна разбитая ваза. Рома ненавидел тот день, когда предложил развеяться и побросать самолётик. С того момента всё пошло наперекосяк: Вера превратилась в бледную тень себя самой, став похожей на мать; его собственная мама окончательно разругалась со всеми, включая тётю Ингу, которой даже в городе не было; внутри него поселилась вина, мешавшая вернуть их с Верой дружбу в прежнее русло.

Пока дядя Боря развлекал гостью светской беседой, попутно воюя с чайником и нарезая пирог, Рома безучастно смотрел на сестру, чувствуя внутри непонятную горечь. Она царапала горло и жгла глаза, щекотала в носу. Он инстинктивно закусил дрожавшую губу и резко отвернулся, считая бившихся о лампу мотыльков. Рома как никогда остро чувствовал одиночество. Маме не было до него дела, тётя Инга считалась изгнанницей в семье и была редкой гостьей, бабушка его не любила, а теперь ещё и сестра обижалась на него. Зачем он вообще есть?

На плечо опустилась рука, и Рома, невольно вздрогнув, обернулся, встретившись взглядом с Вениамином.

— Ты в порядке?

«Нет!» — хотел закричать он. — «Я не в порядке! Я никому не нужен!»

— Да, — кивнул Рома, не сдержав недовольной гримасы.

Вениамин беспричинно раздражал его. Участливость, соседствовавшая с внешней наигранностью, неискренностью, словно гипсовый фасад, за которым Рома не мог разглядеть нутро, вызывали у него инстинктивное отторжение. Что он скрывал? Зачем? Рома не доверял ему. Он не понимал, почему Веня вызывал у него такое напряжение: слишком настойчив, слишком проницателен. Это сбивало с толку. Он сам не знал, что его пугало больше — то, что Веня лез в душу, или то, что Роме хотелось ему довериться. Проще было следовать интуиции и держаться на расстоянии от предполагаемой опасности, чем попасться в сети и лишиться хвоста.

Ромка двинул плечом, и тяжесть мгновенно испарилась, к его удивлению, вызвав неоднозначные чувства. Мимолетное прикосновение было приятно, словно заземляло его, тогда как в душе бесновались молнии. Оно не давало забыть о том, что Рома здесь не один. Но и облегчение не заставило себя ждать, позволяя непроизвольно закаменевшим мышцам расслабиться и перестать ждать подвоха.

Рома закопался в ощущениях, хватая за скользкие хвосты то одно, то другое в искреннем желании рассмотреть, распознать, но те, словно издеваясь, позволяли коснуться лишь кончика и, смеясь, исчезали. А он оставался в эпицентре хаоса, потерянный и запутавшийся в самом себе. Ромка тряхнул головой, сбрасывая мимолётный ступор, и недоверчиво покосился на Вениамина, хмуро таращившегося в неизвестность. Он проследил за его взглядом и напоролся на стулья, точнее, их отсутствие. Имевшиеся уже были заняты, а йогов, владеющих левитацией, среди них пока не водилось.

— На чердаке были ещё стулья, — щёлкнул пальцами Веня. — Поможешь?

Рома собирался было огрызнуться, не горя желанием оставаться с ним один на один, но, вновь взглянув на сестру, прятавшую смущённую улыбку за пушистой спиной кошки и негромко отвечавшую Борису, подскочил с места быстрее, чем успел обдумать. Чувства кипели в нём, и, опасаясь ненароком обжечь кого-нибудь, он поспешил ухватиться за предоставленную судьбой соломинку. Возможно, ему удастся завоевать прощение Веры, но пока Рома испытывал только безысходность и не находил в себе сил, чтобы подступиться к ней.

— Вера похожа на Раду, — заметил Вениамин, когда они пристроили лестницу к люку, прятавшемуся в одной из комнат.

— Даже слишком, — выплюнул Ромка, удержавшись от того, чтобы пнуть одну из ножек стремянки и отправить соседа в свободный полет, ограничившись недовольной гримасой.

— А ты на маму, — отбил Веня. — И тоже слишком.

Ромка не понял, что он имел в виду, но на всякий случай оскорбился. И опять игривая интонация не то насмехалась, не то свидетельствовала о простой шутке, не желая оскорбить. Только эта неоднозначность не позволила подростку огрызнуться. Он лишь одарил Вениамина неприязненным взглядом и поспешил вскарабкаться следом, заинтересованный новой локацией.

Домик планировку имел специфичную, по документам проходя как двухэтажный, а на деле под самой крышей имелось небольшое пространство, которое и официального названия не имело, потому что чердаком все называли второй этаж. Посещая дом ранее, маленький Рома в красках представлял, что могло скрываться за люком в потолке, от которого он не отрывал глаз даже в ночной темноте, помня о его расположении интуитивно. Силенок, чтобы принести лестницу и добраться до заветной ручки, ему не хватало, поэтому он не раз строил баррикады из подручных вещей, начиная от шаткого стола и заканчивая подушками, чтобы достичь цели, словно альпинист, отчаянно карабкавшийся на вершину Эвереста. Рома видел, как таким нехитрым способом пользовались герои любимых мультфильмов, но ни разу он не вспомнил о том, что подобное скалолазание неизменно заканчивалось падением. А так как семья его отличалась удивительным упрямством, Ромка набил не одну шишку и раз сломал руку на пути к мечте. И он бы не остановился, если бы у тети Инги не кончилось терпение и краска для волос, которой, по её утверждению, она закрашивала седину.

Детские фантазии разбились о реальность. Крошечное помещение, где Вениамину пришлось согнуться до состояния креветки, чтобы не биться головой о балки крыши, было далеко от волшебных представлений Ромки. Вековой слой пыли забивался в лёгкие, как вата; с противным треском нервно мигала единственная лампочка, света дававшая меньше, чем небольшая стая светлячков; кругом и всюду громоздился разного рода неопознаваемый хлам: от картонных коробок до банок с консервированными огурцами, в которых микроорганизмы давно эволюционировали до разумных существ и устроили собственное государство.

Рома почувствовал, как настроение разочарованно сплюнуло и ушло окончательно. Печаль разрушала изнутри оптимистичный настрой, который убедил его в том, что в деревне у тети Инги ему станет лучше. Но боль лишь усиливалась. Болел зуб, болела душа, сердце выжигал стыд. И он даже на шаг не приблизился к сути конфликта тёти и мамы, отчего его гениальный план по восстановлению семейного равновесия терпел крах по всем фронтам, пока рядом пришвартовались собственные разногласия с сестрой. Рома официально заявлял, что с гордостью принимает титул главного неудачника вселенной.

— А в сундуке что? — незаинтересованно спросил он, спустив Вениамину на лестницу последний резной стул.

— В каком? — недоуменно отозвался сосед, просунув голову обратно. — А, ты про тайник, — сообразил он, и на губах его мелькнула улыбка. — Девчонки, то есть твоя мама и её сестры, в свое время прятали в нем свои безделушки, если не хотели, чтобы их обнаружили взрослые. Он сейчас, наверное, либо пустой, либо тряпьем набит.

Рома рефлекторно подёргал деревянную крышку, но та не поддалась.

— Не знаете, где ключ?

Вениамин только беспечно пожал плечами, и вдруг резко посерьёзнел, поймав его взгляд.

— У тебя точно всё хорошо?

Рома смотрел сквозь линзы круглых очков в леденящие душу голубые глаза, которые, казалось, гипнотизировали его, притягивали, не позволяя отвести взгляд, если столкнулся с ними лишь раз. Они вызывали по коже толпы мурашек и заставляли мышцы напрягаться в ожидании неопознанной угрозы, и одновременно смотрели глубоко внутрь, словно видели, знали все потаённые переживания и предлагали ими поделиться. Вопреки первому впечатлению Вениамину хотелось довериться. Осознанно или нет, он создавал атмосферу, похожую на ту, какой обладала тётя Инга: тотальная безопасность. Рядом с ними утихали тревоги, потому что оба они выглядели как люди, способные и готовые решить любой вопрос.

— Да, — хрипло выдавил Ромка, когда голос его внезапно подвёл.

Вениамин подозрительно прищурился, очевидно, не веря, но приставать с расспросами, к его чести, не стал. Коротко кивнул, принимая ответ, и принялся спускаться, жестом поманив за собой. А Рома задержался, приходя в себя. Затаённое против воли дыхание участилось до того состояния, когда в глазах от переизбытка кислорода начинали плясать цветные пятна, а следом участило ритм встревоженное, как птица, сердце. Ромка и не предполагал, насколько сильно пугал его Вениамин. Но он признавал, что был близок к тому, чтобы всё ему рассказать, потому что внутренняя плотина уже трещала и обещала вот-вот рухнуть.

Преодолевая дрожь в теле, Рома в последний раз коснулся пальцами манящей его крышки сундука, искренне сожалея о потере ключа, и последовал за соседом, ловко поймавшим его на последних ступенях, когда тот оступился. Веня подхватил его под локоть и поставил на ноги.Рука исчезла мгновенно. И Ромка вдруг подумал, что ему так не хватает чьей-то поддерживающей руки.

— Понимаю, что лезу не в своё дело, — начал Веня, не став акцентировать внимание на подростковой неосторожности, сосредоточившись на том, чтобы убрать лестницу и не смотреть на Рому, — но не держи всё в себе. Даже если кажется, что делиться своим беспокойством бессмысленно или выглядит жалко, на самом деле это не так. Постоянная тревога и самоедство разъедают изнутри. Поговори с Ингой, она если и не поймет, то всегда примет. Борька тоже готов выслушать. И калитка моего двора открыта для тебя, если пожелаешь и просто выговориться, и получить совет.

— Вы правы, это не ваше дело, — не стал любезничать Рома, уверенный, что никогда по собственной воле не зайдет в логово паука.

Вениамин не ответил. Понятливо кивнул, не став скрывать пугающую полуулыбку, взял стулья и направился к выходу. Рома видел, что он не обиделся, не разозлился, что одновременно и радовало, и пугало. Отсутствие бурной реакции, к которой он привык, не могло не вызывать опасений и подозрений. Неизвестность убивала.

Он посмотрел ему вслед, вдруг поймав себя на том, что представил его рядом с мамой. И тут же разозлился на собственную глупость.