Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

До конечной станции «Лунный берег» оставалось от силы минут пятнадцать. Пассажиры в вагоне заметно оживились, принялись шумно собирать свои разбросанные вещи, а кто-то уже заранее подбирался ближе к тамбурному выходу. Общее настроение в поезде стремительно становилось всё более праздничным и предвкушающим.

— Я, кажется, разгадала ваш секрет, — с лукавой улыбкой произнесла Леокадия, хитро прищурившись. — Вы, наверное, практикующий психолог? Ваши глубокие рассуждения о природе сновидений очень сильно напомнили мне классический психоанализ.

— Вы были довольно близки к истине. Но всё же это не совсем моя сфера, — с точно такой же мягкой улыбкой ответил Сон.

Из его голоса окончательно пропал привычный, натянутый как струна холод. Будто Король Грёз наконец-то позволил себе расслабиться и начать искренне наслаждаться приятной компанией, этим суетливым миром людей и их нелёгкой совместной поездкой.

— Сны ведь действительно иногда лечат израненную душу. И в этом вы абсолютно правы, — негромко добавил он.

— Да! Они прекрасны. Сновидения — это лучше любой профессиональной терапии, — Леокадия сказала это с такой чистой, светлой искренностью, будто в этот миг превратилась в восторженного ребёнка.

И Морфей физически почувствовал этот её ментальный восторг. Для него, владыки ночного королевства, эти простые слова прозвучали как самый ценный, искренний и неподдельный комплимент за последние несколько веков.

— Сегодня ночью мне как раз снился один удивительный сон, — Леокадия мечтательно подпёрла подбородок ладонью, уставившись в окно. — Я пила сладкое вино на самом дне бескрайнего океана и общалась с чудесным человеком, облачённым в саму ночную тьму. Он был невероятно красивым… В его глазах и глубоких чёрных волосах мягко сияли далёкие звёзды. И, знаете, мне с ним было так хорошо и спокойно, — голос девушки сейчас звучал чарующе, мелодично и тягуче.

Морфей почувствовал, как его наспех сотворённое земное тело внезапно пробивает сильная, сладкая дрожь, а к бледным щекам против воли приливает жаркий румянец.

«Ей было хорошо со мной…» — эхом отозвалось в его сознании.

В глубине его существа в эту секунду возникло дикое, почти первобытное и страстное желание прямо здесь отбросить ложную маску, обрести свой истинный, величественный облик, взять её за руку и навсегда увести в безопасные чертоги своего мира грёз. Но холодный здравый смысл вовремя сдерживал этот опасный порыв. А кроме здравого смысла, внутри закипала глухая, яростная злость на Страсть. Брат-сестра так жестоко подставил его, силой заставив Вечного снова испытывать эти давно забытые, пугающе тяжёлые, но вместе с тем такие желанные и сладостные человеческие чувства.

Весь огромный мир вокруг Сна на одно короткое мгновение полностью замер. Привычный стук вагонных колёс, предпраздничная суета оживившихся пассажиров, шуршание застёжек на сумках — всё это в миг превратилось в далёкий, едва различимый белый шум.

Простые слова Леокадии о «человеке, облачённом в ночь», отозвались в самой глубине его существа почти болезненным, пронзительным восторгом. Он — бессмертный владыка, великое космическое существо, чьё истинное величие обычно вызывало у смертных лишь благоговейный трепет или парализующий ужас, — прямо сейчас ощущал себя странно, пугающе беззащитным перед её чистой искренностью.

Чтобы скрыть охватившее его замешательство, Морфей поспешно опустил взгляд на свои бледные ладони.

— Вы говорите о нём с такой теплотой, будто он был… — Морфей на секунду запнулся, мучительно подбирая правильное земное слово, — по-настоящему реальным.

Мэтью на плече Сна издал странный, глухой горловой звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Ворон слишком хорошо и детально понимал, какая буря сейчас бушует в закрытой душе его сурового господина.

— Сны действительно часто дают нам именно то, чего нам сильнее всего не хватает в реальной жизни, — продолжил Морфей, ментальным усилием воли заставляя свой голос сохранять абсолютное спокойствие. — Но иногда они — это просто честное отражение того, что уже давно и глубоко живёт внутри нас самих.

Он снова пристально взглянул на Леокадию. Глухая злость на коварного брата-сестру Страсть всё ещё тлела в глубине его сознания холодным, опасным угольком, но живое, осязаемое тепло, исходящее от сидящей напротив девушки, сейчас оказывалось намного сильнее.

— Если вам было по-настоящему хорошо и спокойно с ним, — тихо, почти шёпотом произнёс он, — значит, этот ночной сон целиком выполнил свою главную задачу. Он просто вовремя напомнил вам о том, что вы всем своим существом достойны того, чтобы кто-то бережно хранил ваш внутренний покой. Даже если этот кто-то — сама Ночь.

Поезд начал ощутимо замедлять ход, и за мутным стеклом окна медленно поплыли первые блёклые огни загородной станции «Лунный берег». Морфей внезапно почувствовал острый, непривычный укол глубокой печали. Время этой удивительной поездки неумолимо истекало. Ему впервые в жизни отчаянно хотелось продлить это земное мгновение как можно дольше, чтобы просто продолжить этот тихий, наполненный удивительным теплом разговор.

Леокадия принялась скоро собирать раскатившиеся карандаши и другие художественные принадлежности обратно в рюкзак.

— А вы, кстати, на него чем-то очень похожи, — весело заметила она, застёгивая молнию. — Я бы чертовски хотела увидеть его во сне ещё раз. Потому что, если честно, мне кажется, что я уже почти влюбилась в него… И, наверное, очень хорошо, что это был всего лишь сон.

После этих слов её негромкий смех снова стал меланхоличным и грустным.

— В этом ведь есть свои огромные плюсы: зато теперь никто и никогда не разобьёт мне сердце опять, — её тихий вздох был пропитан застарелой печалью. — Уж лучше безответно влюбиться в прекрасного парня из своих ночных снов, чем в очередного подонка из бодрствующего мира. Того, кто в любой момент может причинить тебе такую дикую боль, после которой потом годами придётся собирать себя по крошечным кускам. Если, конечно, вообще выживешь.

Этот внезапный сарказм для Морфея был не столько смешным, сколько скорбным. Он слишком хорошо, до глубины своего бесконечного существа понимал её сейчас. Ведь он сам веками профессионально бегал от любых проявлений собственных чувств.

— Нам пора выходить! — преувеличенно бодро воскликнула девушка и решительно поднялась с места. — Идёмте, а то застрянем в проходе!

Слова Леокадии о том, что она почти влюбилась в него — в его истинную, глубокую мрачную суть, скрытую за ложной маской человеческого сна, — отозвались внутри Морфея тихим, торжествующим и одновременно невыносимо болезненным хрустальным звоном. Он вспомнил как Нада пришла к нему, и говорила похожие сова. Но это было так давно. И вот повторяется снова. Он медленно поднялся вслед за ней, физически чувствуя, как человеческое тело кажется ему теперь невероятно тесным, душным и неуклюжим.

— Влюбиться в того, кто живёт исключительно в ваших снах, — это действительно очень безопасно, — тихо произнёс Сон, и в его бархатном голосе прозвучала едва уловимая вековая печаль. — Он никогда не сможет предать или уйти, потому что он навсегда останется частью вас самих. Но… он точно так же никогда не сможет крепко коснуться вашей руки, когда вы наконец проснётесь утром.

Мэтью тяжело перепорхнул со спинки вагонного кресла обратно на плечо Сна, сердито и громко клацнув мощным клювом. Ворон остро чувствовал, как его великий хозяин прямо сейчас балансирует на самой опасной грани — между суровым богом, ревностно охраняющим свои владения, и глубоко одиноким существом, которое просто по-человечески хочет, чтобы его наконец узнали.

Морфей галантно помог Леокадии застегнуть замок рюкзака, и его бледные пальцы на одно короткое мгновение мягко коснулись её плеча. Он отчётливо видел, как она смотрит на него из-под длинных ресниц — с искренним любопытством и той особенной, зыбкой близостью, что подчас возникает между случайными попутчиками, разделившими одну большую тайну на двоих.

— Идёмте, — негромко повторил он, делая уверенный шаг к тамбурному выходу.

В проходе вагона всё ещё царил откровенный хаос: перепуганные панки безуспешно пытались привести в чувство Червя. Тот сидел бледный, взъерошенный и абсолютно потерянный, искренне не понимая, где наконец закончился его удушливый ночной кошмар и началась реальность. Морфей спокойно прошёл мимо них, и густые чернильные тени по углам послушно расступались перед его силуэтом, создавая безопасный невидимый коридор для Леокадии.

Он точно знал, что на перроне «Лунного берега» их уже ждёт долгожданный, прохладный свежий ночной воздух.

— Вы недавно сказали, что я на него чем-то похож, — тихо добавил он, когда они наконец вошли в полумрак тамбура, где воздух после душного вагона казался чище и свежее.

Леокадия смущённо улыбнулась. Только сейчас она до конца поняла, насколько глупым, детским и неосторожным со стороны было это внезапное сравнение. Девушка мысленно упрекнула себя за излишнюю прямоту и неуместную откровенность перед едва знакомым парнем. Она ответила ему, всё так же мягко улыбаясь, но уже намеренно не смотря попутчику прямо в глаза:

— Да, похожи… С вами тоже очень хорошо и спокойно. Но я ведь уже чётко сказала, что совершенно не планирую больше влюбляться в реальных парней из этого бодрствующего мира.

Повелитель Сновидений от этих её тихих слов внезапно испытал странный, иррациональный и болезненный укол острой ревности. Причём ревность эта была направлена… к самому себе. Это парадоксальное человеческое чувство оказалось слишком сложным для Вечного — всё равно что услышать абсолютное «да» и категоричное «нет» в одну и ту же секунду.

Он галантно подал ей руку и помог осторожно спуститься с подножки поезда. Крепко держа художницу за ладонь, Сон всем своим существом пытался впитать каждую каплю жара и трепета этого живого прикосновения — будто его изнутри терзал мучительный, длящийся долгими веками голод.

Опустевшая платформа станции «Лунный берег», залитая тусклым, болезненным светом редких уличных фонарей, резкий запах озона и мокрого асфальта — всё это в миг стало лишь неважным, размытым фоном для невыносимо живого, пульсирующего тепла её нежной кожи. Для бессмертного существа, веками привыкшего к зыбкой эфемерности ночных снов, этот простой физический контакт сейчас ощущался как мощнейший электрический разряд, прошивающий насквозь саму вечность.

Морфей медленно, бережно сжал её тонкие пальцы — чуть дольше и крепче, чем того строго требовали человеческие приличия. Он отчётливо чувствовал мерное биение её пульса под своей ладонью — хрупкий ритм, который прямо сейчас значил для него гораздо больше, чем вековое движение звёзд и галактик на ночном небе.

— Реальность слишком часто разочаровывает, — глухо произнёс он. Его голос сейчас был непривычно вибрирующим от сдерживаемых внутри колоссальных эмоций. — Но иногда даже она способна подарить нам моменты, которые по-настоящему стоят тысячи самых прекрасных сновидений.

Он так и не отпустил её руку, даже когда они вместе отошли подальше от замершего вагона. Удивительный парадокс её слов — честное признание в любви к его истинному звёздному облику и одновременный категоричный отказ от него нынешнего, земного — заставлял его внутреннюю бурю то испуганно затихать, то разгораться с новой, сокрушительной силой. Он отчаянно ревновал её к самому себе: к тому величественному Повелителю Снов, которым являлся в её ночных грезах, и в то же самое время безумно жаждал, чтобы она наконец увидела и приняла его правду здесь. Под этим тусклым земным небом.

Мэтью, тяжело и шумно взмахнув большими крыльями, перелетел с его плеча и приземлился на вершину ближайшего фонарного столба, внимательно наблюдая за парой сверху. Круглый глаз ворона отчётливо видел, как вокруг Морфея и Леокадии медленно начинает сгущаться плотная пелена. Это был вовсе не тот зловещий туман, что обычно предвещал появление ядовитых кошмаров Хаоса, а мягкий, жемчужный, сияющий флёр, порождённый глубоким душевным смятением его грозного хозяина.

— Вы уверяете, что совершенно не хотите больше влюбляться, — Морфей внезапно остановился посреди пустой платформы и плавно развернул Леокадию к себе, всё ещё крепко удерживая её тёплую руку в своей.

Его карие глаза в наступающем полумраке казались теперь абсолютно чёрными, бездонными, и в них, если присмотреться очень внимательно, всё ещё можно было без труда поймать отчётливый, манящий отблеск далёких, новорождённых галактик.

— Но человеческое сердце ведь слишком редко спрашивает у разума разрешения. Особенно когда наконец находит то самое, что так долго и отчаянно искало.

Он отчётливо почувствовал, как её тонкие пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. В прохладном воздухе повисло тяжёлое, невысказанное напряжение, густое и дурманящее, как цветущий ночной жасмин. Морфей прекрасно понимал, что Страсть уже где-то совсем рядом — прячется и тихо смеётся в уличных тенях, с порочным упоением наблюдая за этим хрупким человеческим спектаклем. И она играет с ним, заставляет вести себя не разумно. Он почти не может этому сопротивляться. Он просто эгоистично хотел, чтобы эта благословенная минута на пустынном перроне длилась целую вечность.

— Это ведь больно, — она смотрела ему прямо в глаза, и в их глубине он без труда читал весь её застарелый, сковывающий страх.

Эти слова были слишком искренними, острыми и настоящими. Сон с пугающей ясностью видел, насколько они с ней в этом похожи. Он сам веками до смерти боялся безумной страсти и сильных чувств, он слишком часто испытывал эту сжигающую дотла боль. Боль от потери тех, кого он искренне любил и погубил, — сам того никогда не желая, просто подчиняясь древнему долгу. Всю свою бесконечную жизнь он яростно боролся со вспышками эмоций, зажимал себя в рамки и всегда осознанно выбирал леденящий покой и нерушимый порядок. То, что гарантированно безопасно. И теперь он слышит от испуганной смертной свои же собственные потаённые мысли: «Это больно».

Сну отчаянно хотелось начать спорить, возразить ей, но он просто не мог этого сделать. Хранитель историй слишком хорошо знал, какую чудовищную цену подчас платят за разбитое вдребезги сердце.

— Я… первый раз здесь, — тихо ответил он, резко переводя тему и с трудом удерживая кипящую внутри бурю эмоций.

Морфей медленно, неохотно отпустил её руку, но фантомное ощущение её живого тепла так и осталось на его бледной ладони, отзываясь призрачным, приятным жжением. Он пристально смотрел на художницу, и в этот миг его вековая, монолитная броня Вечного дала глубокую, необратимую трещину. Он видел в глазах Леокадии не просто банальный человеческий страх, а то самое зеркальное отражение собственной космической бездны.

— Да, — едва слышно добавил он, и в этом единственном коротком слове сейчас прозвучал горький опыт триллионов разбитых сердец, за которыми он на протяжении эпох молча наблюдал из тени. — Это всегда невыносимо больно. Это риск, на который мы осознанно идём всякий раз, слепо надеясь, что финальная награда перевесит цену. Но цена… цена иногда оказывается для нас непомерной.

Он отвёл взгляд, молча глядя на пустые, убегающие вдаль железнодорожные пути, уходящие в непроглядную темноту. Плотный туман на заброшенной станции «Лунный берег» казался неестественно густым и пах чем-то приторно-сладким, почти дурманящим. Он глубже засунул руки в карманы своего чёрного пальто.

— У вас есть здесь кто-то, кто вас ждёт? — спросил он, тщетно пытаясь придать голосу ту самую обыденную будничность, которая сейчас давалась ему с огромным трудом.

Леокадия неловко поправила тяжёлую лямку рюкзака, и Морфей боковым зрением заметил, как мелко дрожат её бледные пальцы.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Сейчас мы отправимся прямо к месту проведения фестиваля, — Леокадия сверилась с экраном телефона. — Если я правильно прикинула по карте, то это всего пара километров пешим ходом. А входные билеты на само мероприятие купим уже там, в местных кассах, — говоря это, Леокадия подбадривающе коснулась его плеча. — Я сама первый раз иду на подобный масштабный фестиваль, и, если честно, мне немного страшно. Но я очень рада, что вы теперь со мной. Вдвоём как-то веселее и… безопаснее.

Идти пешком было хорошей идеей. Весь немногочисленный транспорт на вокзальной площади был забит до отказа, а свободное такси здесь в такой час было попросту не поймать. Леокадии искренне нравилась мысль о том, что их увлекательный и такой странно-философский диалог гарантированно продолжится в пути.

Пустынная дорога от станции плавно петляла между вековыми соснами, чьи раскидистые кроны в ночном тумане казались застывшими молчаливыми великанами. Луна, огромная, бледная и холодная, низко висела над самым горизонтом, заливая серый асфальт призрачным жидким серебром. Воздух здесь и впрямь был совершенно иным — густым, плотным, насквозь пропитанным далекой речной водой и резким ароматом хвои. Он будто мягко обтекал их силуэты со всех сторон, создавая обманчивое, но такое приятное ощущение полной изолированности от всего остального мира.

Морфей шел чуть позади, наблюдая, как свет фонарей играет на волосах Леокадии. Каждый её шаг, каждый легкий наклон головы отзывались в нем странным эхом.

— Идти пешком — мудрое решение, — негромко произнес он, сокращая расстояние между ними так, чтобы их плечи почти соприкасались. — Техника слишком шумная для этого места.

Он заметил, как она поправляет рюкзак, и невольно залюбовался этим движением. Мэтью бесшумно скользил над ними черной тенью, изредка опускаясь на нижние ветви деревьев, чтобы подождать путников. Ворон был начеку.

Леокадия посмотрела на спутника и мягко заметила:

— Вы действительно очень приятный человек и собеседник. А я поступила невежливо: за всю нашу поездку даже не спросила ваше имя.

Морфей нахмурился, лихорадочно подбирая себе человеческое имя.

— Вы не виноваты, — отозвался он. — Это я не представился, когда вы подошли.

Выдержав небольшую паузу и бросив взгляд на луну, Повелитель Снов добавил:

— Называйте меня Мёрфи.

— Мёрфи... — Леокадия повторила это имя вслух и улыбнулась, вспомнив образ эпатажного вокалиста группы Bauhaus, о котором утром говорила Кошка. Она отметила про себя, что сходства у этих двоих не так уж много — разве что мрачный вид, высокий рост, и аристократичная худоба. Глаза девушки в лунном свете блеснули озорством. — Знаете, оно вам идёт. В нем есть что-то... мягкое, но с характером. Как старый ирландский свитер или крепкий чай.

Морфей почувствовал странный укол в груди. Для него, чьи имена исчислялись сотнями на тысячах языков, это простое человеческое «Мёрфи» прозвучало из её уст удивительно нежно.

— Крепкий чай — это неплохо, — ответил он, позволяя себе лёгкую, почти невидимую усмешку. — Хотя, боюсь, я могу оказаться куда более горьким, чем вы ожидаете.

Они шли по обочине, где высокая трава была покрыта каплями росы, сияющими подобно крошечным жемчужинам. Запах моря становился всё отчетливее, смешиваясь с ароматом сосновой смолы.

— Горький чай — не плох, — парировала она, слегка задев его плечом в такт шагам. — От него не клонит в сон, и он прочищает голову. Значит, Мёрфи. Расскажите, Мёрфи, что такой серьезный человек забыл на фестивале, где люди будут танцевать и, скорее всего, вести себя крайне глупо?

Морфей на мгновение замолчал, глядя на то, как их тени переплетаются на асфальте.

— Возможно, я ищу там то же, что и вы, — произнес он, понизив голос. — Способ напомнить себе, что реальность не всегда должна быть... рациональной.

— И всё же, — добавила Леокадия, замедляя шаг и глядя на него снизу вверх, — мне кажется, вы здесь по какому-то делу. У вас такой взгляд... будто вы проверяете, всё ли идет по плану.

Морфей почувствовал, как его сердце — эта чужая, бьющаяся в человеческом ритме плоть — пропустило удар.

— Мои планы имеют свойство рушиться, когда я встречаю людей вроде вас, — ответил он правду, которую она не могла понять до конца.

Для Леокадии это прозвучало странно. Она давно поняла, что её спутник хранит кучу тайн, которыми делиться не желает. Но она уважала его выбор: «Нельзя ломиться в закрытые двери». А весь этот день и так был слишком странным, похожим на грёзу, в которой она застряла. «Какая, впрочем, разница?» — подумала девушка и незаметно вонзила ногти в ладонь, чтобы проверить, не спит ли. Боль была настоящей, а значит, это реальность. Либо она тихо сходит с ума.

Они вышли к поляне, залитой лунным светом. Огромная плакучая ива стояла в самом центре, словно заколдованное божество. Леокадия остановилась, завороженная великолепием пейзажа. Внутри нее полыхал восторг и искренняя благодарность за волшебство этого момента.

— Хотя бы ради такого вида стоило покинуть дом, — произнес Сон, облекая её мысли в самые точные слова.

Он видел и ощущал её эмоции так же четко. Мир реальности бывал не менее прекрасен, чем царство сновидений.

— Нам ведь некуда торопиться, — тихо проговорила Леокадия, и её дыхание было наполнено восторженной нежностью.

Морфей знал это особенное очарование творческих людей. Поэты, художники, музыканты обладали даром, который когда-то подарила им его сестра Делайриум, еще до того, как безумие изменило её суть. Он всегда угадывал эти черты в смертных и втайне тосковал по их способности искренне восхищаться и наслаждаться моментом.

— У нас достаточно времени, Леокадия. В таких местах его ход не имеет значения. Забирайте себе этот миг.

— Я хочу вас нарисовать, Мёрфи, — вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её лицо сияло в ярком лунном свете.

«Неожиданно! — мысленно хмыкнул Мэтью. — Я-то думал, она станет рисовать этот великолепный пейзаж».

Морфей проигнорировал замечание ворона, пытаясь справиться со смущением, смешанным с приятным удивлением от предложения девушки.

— Если такова ваша воля, — ответил он тише обычного.

— Тогда идёмте к иве, — отозвалась Леокадия, и в её голосе тоже послышалась легкая дрожь.

Шорох длинных, свисающих до самой земли ветвей напоминал тихий шепот. Они прошли сквозь эту живую зеленую завесу, словно переступили порог другого мира. Внутри, под куполом листвы, царил полумрак, прорезанный тонкими стрелами лунного света. Морфей остановился у могучего ствола, покрытого глубокими трещинами коры. Мэтью с тихим шорохом крыльев взлетел повыше, устроившись на толстом суку, откуда ему было видно всё происходящее.

— Здесь... необычно тихо, — произнес Морфей, поворачиваясь к Леокадии. Его голос под этим естественным навесом прозвучал мягче, лишившись дорожного эха. — Как мне встать? Или... лучше сесть?

Он чувствовал себя непривычно. Обычно он сам лепил образы людей, направлял их движения в снах, но сейчас был готов подчиниться её воле — стать послушной глиной в руках смертной.

— Присядьте на этот корень, Мёрфи, — тихо попросила Леокадия, указывая на выступающий из земли деревянный изгиб, похожий на естественное кресло. — И смотрите на меня. Точнее... сквозь меня, как вы это делали в поезде.

Морфей медленно опустился на корень. Дерево под ним показалось прохладным и живым. Он поднял взгляд, фиксируя его на лице девушки. Она уже доставала скетчбук и простой карандаш; её движения стали собранными и точными — такими, какими они бывают у творцов в момент истинного вдохновения.

— Я постараюсь не шевелиться, — сказал он, чувствуя, как в груди снова рождается странное, теплое волнение. — Хотя для меня это... непривычный опыт. Быть тем, на кого смотрят.

— Вы отлично справляетесь, — полушепотом ответила она, делая первые легкие штрихи.

Шелест грифеля о плотную бумагу мягко разносился под куполом ивы.

— Просто дышите. И не прячьте глаза. В них сейчас столько всего...

Морфей замер, послушно удерживая её взгляд. В его разуме билась мысль о том, что прямо сейчас, пытаясь запечатлеть человеческий облик, она невольно переносит на бумагу саму суть Сна.

«Хозяин, её пальцы не дрожат, — мысленно заметил Мэтью. — Она видит вас. Настоящего вас, даже за этой маской».

Морфей промолчал, позволяя лунному свету очертить его бледный профиль, и полностью отдался моменту.

Леокадия рисовала быстро, подчиняясь привычному ритму. Ее движения были резкими, порывистыми, но удивительно точно передавали форму. Снова и снова поднимая взгляд на спутника, она пыталась уловить нечто призрачное, неуловимое. Внезапно девушка осознала, что на листе проступает совсем другой образ. Она не верила собственным глазам и рукам — казалось, рисунок подменили. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило.

На бумаге, на извилистом корне дерева, сидел вовсе не её случайный попутчик. Там замер человек из сна, одетый в саму ночь. В его иссиня-черных глазах сияли далекие звезды, а на шее висел огромный, кроваво-красный рубин.

— Простите... — нервно затараторила она, и из её глаз брызнули слезы. — У меня не получается. Это... это совсем не похоже на вас!

Её руки крупно дрожали. Морфей поднялся с корня, подошел ближе и опустился перед ней на колени. Он осторожно прикоснулся к её подбородку, заставляя поднять голову. Теперь она видела его реальный облик не только на бумаге.

— Я сплю? — прошептала Леокадия.

— Да, — ответил Морфей, и его голос прозвучал глубоко, со звенящим, как ночное эхо, рокотом. — Ты очень устала, и тебе действительно нужен этот сон.

Под куполом ивы воздух стал густым, как чернила, и в то же время прозрачным, словно горный хрусталь. Реальность со всеми её поездами, кассами и страхами отступила, съежившись до размеров крошечной искры, и погасла. Теперь ивовые ветви превратились в каскады серебряных нитей, а земля под ногами обернулась мягким, бархатистым покровом вечности.

Морфей поднялся, и его рост, казалось, стал бесконечным. Человеческое пальто Мёрфи стекло с его плеч, превращаясь в текучую, живую тьму, расшитую созвездиями, которых никогда не видело земное небо. На его груди вспыхнул багровым пламенем рубин, пульсируя в такт сердцу — его собственному или её?

— Не бойся, — прошептал он, и голос его не просто звучал, он вибрировал в её костях, как низкая нота органа. — Здесь боль не имеет власти над формой.

Он протянул бледную руку и стер слезу с её щеки. Его пальцы были прохладными, как ночной бриз, но от этого прикосновения по коже разлилось неземное спокойствие.

— Я видел твой рисунок, — Морфей бросил взгляд на скетчбук, где линии теперь мерцали живым светом. — Ты увидела то, что я пытался спрятать. Глаза художника — это проклятие и дар, Леокадия. Ты нашла меня в самой густой тени.

Морфей не сводил глаз с Леокадии. Его зрачки, два бездонных колодца, полных звездной пыли, затягивали её.

— Почему ты плачешь теперь? — тихо спросил он, наклоняя голову. — Расскажи мне. В этом сне ты можешь быть честной даже с самой собой.

Он сделал полшага вперед, и расстояние между ними сократилось до тончайшей грани.

— Тебе страшно от того, что это сон, или от того, что он когда-нибудь закончится?

— Сны всегда заканчиваются, — ответила Леокадия — Они такие хрупкие.

В её голосе не было прежнего веселья, а из глаз всё так же катились слезы. Морфей был удивлен: еще недавно она так жаждала его увидеть, а сейчас казалась хрупким, разбитым зеркалом. Сон не понимал, что происходит. Он и сам начал ощущать эту разрывающую на части печаль, исходящую от неё.

— Я рядом, — произнес он. — Что мне сделать, чтобы твоё сердце не разрывалось от этой боли?

Она подняла на него взгляд, и её улыбка — скорбная и искренняя — отозвалась в нем ударом ножа.

— Я не знаю, — ответила девушка. — Эти чувства слишком сильные и слишком сложные. Мне хочется и обнять тебя, и убежать на край мира. Мне хочется смеяться и рыдать. Мне хочется жить и умереть одновременно.

Повелитель Снов впервые в жизни не знал, что ответить смертной.

Он видел, как она начинает светиться, становясь почти прозрачной, а её тело переливается жемчужными радужными бликами. Это было неописуемо красиво. Морфей смотрел на этот «кристалл», сияющий изнутри, с удивлением и восхищением. Но внезапно он заметил, как внутри девушки черными змеями расползается пепел, тянущийся к самому сердцу. Кисти её рук стремительно покрывала чернота.

Морфей почувствовал, как внутри у него всё похолодело — той ледяной пустотой, что царит меж звёздами. Пыльца сновидений, кружащаяся под куполом ивы, на мгновение замерла. Чернота, выползающая из-под рукавов Леокадии, не была обычной тенью. Это был пепел Безумия, ядовитый концентрат чужого вмешательства, который теперь пожирал её изнутри.

— Нет... — Его голос потерял свою величественную монотонность, в нём впервые зазвучал чистый страх.

Он резко подался вперёд и перехватил её запястья. Бледные пальцы Сна сомкнулись поверх чернеющей кожи. Прикосновение к этому пеплу обожгло его ледяной вспышкой чужого торжества — Страсть словно смеялась ему прямо в лицо через эту душу. Но Морфей не разжал рук. Напротив, он сжал её ладони крепче, пытаясь силой собственной воли остановить распространение скверны.

— Я не отпущу тебя, — выдохнул он, и звёзды в его глазах вспыхнули ярче, прорезая полумрак ивы. — Не отдавайся этой тьме. Она не твоя. Это чужая воля.

Мэтью с тревожным криком взлетел с ветки, кружа над ними черной тенью.

— Хозяин! Этот пепел... он привязан к её желанию сдаться! Вы не сможете вытащить его силой, пока она сама тянется к покою смерти! — прокричал ворон.

Морфей ничего не ответил на предупреждение птицы. Он смотрел в её тускнеющие, радужные глаза, чувствуя, как пепел пытается проникнуть и в его собственные руки, оскверняя саму суть Сна.

— Ты говорила, что со мной тебе хорошо, — прошептал он, почти касаясь своим лбом её лба. — Вспомни это. Борись.

Он сжал её крепче — и ощутил резкую боль. Червоточина жгла. Голоса, звучащие из пепла, проклинали его, вонзаясь в ткани бессмертной сущности, словно гигантские ядовитые иглы. Его тело пыталось рассыпаться песком, но он изо всех сил удерживал форму, собирая себя воедино.

Леокадия подняла заплаканное лицо, всматриваясь в его черные глаза.

— Тебе больно, Сон… — задрожал её голос. — Отпусти. Я не хочу причинять тебе боль.

— Не отпущу, — прорычал он, преодолевая агонию.

— Мне кажется, я люблю тебя, — сказала девушка так тихо, что он едва расслышал.

В то же мгновение боль в его теле стала стихать. Но пепел яростно заклубился и резко втянулся обратно внутрь девушки. Она запрокинула голову и издала такой пронзительный крик, что, казалось, само Царство Снов вздрогнуло от этой муки.

Вспышка.

И вот Морфей стоит в абсолютном одиночестве, растерянно. Под куполом ивы повисла мертвая, звенящая тишина. Повелитель Снов медленно опустил руки, которые еще секунду назад сжимали теплое, светящееся тело. Его пальцы дрожали, а на бледной коже проступали серые пепельные разводы — следы ожогов от червоточины, неохотно затягивающиеся под воздействием его воли.

Мэтью с шумом опустился на ветку чуть ниже, тревожно склонив голову.

— Господин... — хрипло позвал ворон. — Вы целы? Эта дрянь... она чуть не разделила вас на песчинки.

Морфей не ответил сразу. Он смотрел на свои ладони, где всё еще призрачно мерцали радужные блики её присутствия. В груди, там, где билось временное человеческое сердце, теперь зияла холодная, сквозная пустота. Признание Леокадии — это тихое «Я люблю тебя» — все еще эхом отдавалось в его разуме, заглушая ядовитый шепот пепла.

— Она проснулась, Мэтью, — тихо произнес Сон, и его голос прозвучал надтреснуто. — Она сама вытолкнула себя из сновидения, чтобы остановить это. Страсть... Страсть сыграла свою карту. Но пепел отступил вместе с ней, обратно в её тело.

— Хозяин, но ведь... — ворон переступил лапками, его перья все еще топорщились от пережитого. — Если этот яд остался в ней, она долго не протянет.

Морфей медленно сжал кулаки, заставляя серые следы на коже исчезнуть. Его плащ снова соткался из ночной тьмы, но звезды в нем горели тускло, словно подернутые дымкой. Повелитель Снов поднял голову, всматриваясь сквозь пелену тумана.

— Я должен вернуть её, Мэтью.

— Тш-ш... Всё хорошо, — прошептал он, не убирая руки.

Его кожа была прохладной, но это прикосновение казалось сейчас единственной твердой точкой в рассыпающемся мире.

— Это просто сон. Он ушел.

Леокадия прерывисто выдохнула, пытаясь смахнуть липкий пот со лба.

— Это было... так реально, — её голос сорвался. — Чернота, пепел... И вы. Вы были там. Вы были...

Она запнулась, глядя на него в упор. Морфей почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он осторожно поправил край пальто на её плече, стараясь, чтобы его движения выглядели максимально будничными, человеческими.

— Я здесь, — мягко перебил он её, не давая воспоминаниям о его истинном облике окончательно оформиться в её сознании. — Мы под ивой. Лунный берег. Помните? Вы, кажется, задремали, едва начав делать набросок.

Он чуть заметно улыбнулся, хотя эта улыбка стоила ему огромных усилий. Мэтью тихо чистил перья на ветке прямо над ними, стараясь не привлекать внимания.

— Посмотрите на меня, Леокадия, — попросил он, и в его интонации проскользнула та самая властная нежность, которую она слышала во сне. — Выпейте воды. Вам нужно прийти в себя.

Он протянул ей флягу, которую словно достал из воздуха. Его пальцы на мгновение снова коснулись её руки, и он замер, прислушиваясь к её состоянию. Пепел затаился глубоко внутри неё; он не исчез, но сейчас, в тишине этой ночи, Морфей был готов охранять её покой столько, сколько потребуется.

— Вам всё еще страшно? — спросил он, вглядываясь в её лицо.

Леокадия сделала несколько крупных глотков. Вода была холодной и отрезвляющей.

— Немного, — ответила она тихим голосом и добавила: — Нам лучше двигаться дальше.

Девушка медленно и тяжело поднялась. Её движения были словно в тумане, а на лице застыли холодность и тишина глубокой печали. Она протянула Мёрфи его пальто и небрежно закинула расстегнутый рюкзак на одно плечо. Это выглядело странно и неуклюже, будто в одно мгновение она отвернулась от всего мира.

Морфей смотрел на неё с тревогой. Когда она безмолвно двинулась к разбитой дороге, Повелитель Снов бережно подобрал оставленный на земле скетчбук и карандаш, спрятав их в карман.

Он смотрел в спину удаляющейся девушке, и каждый её неуверенный шаг отзывался в нём глухим ударом. Леокадия выглядела так, будто из неё выкачали всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку, движимую механической инерцией. Неприкрытый рюкзак опасно сползал с её плеча, а карандаши, которые он только что держал в руках, казались теперь тяжелее всего его бескрайнего царства.

Он поспешил вслед за ней, ступая совершенно бесшумно. Дорога становилась всё более каменистой, Леокадия то и дело спотыкалась — её разум словно отказывался управлять телом.

— Леокадия, подождите, — он мягко поравнялся с ней, но не посмел снова коснуться руки, видя стену отчуждения, которую она возвела вокруг себя за считанные минуты. — Ваш рюкзак... позвольте мне.

Морфей осторожно, едва задевая её плечо, поправил лямку и застегнул молнию. Девушка не сопротивлялась, но и не смотрела на него. Её взгляд оставался прикован к разбитому асфальту под ногами.

— До фестиваля осталось совсем немного, — продолжил он, пытаясь вложить в свой голос крупицу той уверенности, которой ему самому сейчас не хватало. — Там будут люди, музыка... Кэт наверняка уже ищет вас.

Морфей видел, как спутница кутается в свои чувства, словно в саван.

— Вы не должны нести это в одиночку, — добавил он тише, почти про себя. — Даже если вы решили, что мир слишком жесток, помните: не все в нём хотят причинить вам боль.

Впереди, за поворотом дороги, уже начали пробиваться первые звуки далекой музыки и разноцветное марево огней. Но для Морфея этот путь казался сейчас бесконечным переходом через пустыню забвения.

— Я расскажу вам историю. Она должна вам понравиться, — сказал Сон, шагая с ней рядом, почти плечом к плечу. — Все дети боятся темноты. Темнота — это то, что таит в себе неизвестность. Базовый, инстинктивный страх, заложенный в ДНК каждого человека и передающийся как дар от предков потомкам уже тысячи лет. Многие не знают сути и важности тьмы, не могут впустить и выпустить её из себя, как не могут понять и того, что она и есть их часть.

Одна маленькая девочка каждую ночь видела один и тот же сон. Будто сидит она вечером в залитой светом гостиной с родителями, и они смотрят телевизор. Но дверь в её спальню открыта. А внутри — темно и холодно. Когда она поворачивала взгляд в сторону этой двери, её сердце дрожало от ужаса. Она боялась, что темнота с силой затянет её внутрь. И иногда так и происходило.

Главным правилом было не проходить мимо двери и ни в коем случае не смотреть в сторону мрака. Иначе её хватали. Она кричала, тянула руки к родителям, но никто из них ничего не слышал. Дверь захлопывалась в самый последний момент, и наступали мрак и забвение.

Но однажды она придумала, как победить свой кошмар. Девочка решила сама, добровольно зайти в темную комнату. Она дрожала от страха, но решимость оказалась сильнее. Когда она переступила порог, тьма обступила её — ледяная и липкая. И тогда девочка коснулась того неведомого, что пряталось внутри, и крепко обняла свой страх со словами: «Я тебя больше не боюсь». В то же мгновение вокруг разлился теплый солнечный свет. И этот кошмар ей больше никогда не снился.

Леокадия наконец посмотрела на Морфея, и на её лице отразилось нечто среднее между удивлением и внезапным прозрением. Она окончательно пришла в себя, оглушенная нахлынувшим воспоминанием о собственном детском кошмаре. Её попутчик был кем-то иным. Кем-то, кто знал самую сокровенную суть её существа. А в совпадения она не верила.

Морфей поймал её взгляд — глубокий, пронзительный, полный немого вопроса. Он не отвел глаз, и в их глубине, скрытой за карими линзами человеческого обличья. Он знал, что история ударила точно в цель, ведь он сам когда-то соткал этот кошмар для неё и сам наблюдал, как она его побеждает.

— Мы часто строим стены из страха, Леокадия, — тихо произнес он, и его голос снова обрел ту бархатистую уверенность, что завораживала в поезде. — Но страх — это лишь тень, которую отбрасывает наше собственное нежелание видеть. Как только вы поворачиваетесь к нему лицом, он теряет плотность.

Он заметил, как в её глазах зажегся огонек осознания.

— Вы... вы рассказали это так, будто сами стояли в той гостиной, — прошептала она, замедляя шаг. — Откуда вы знаете, что именно так всё и было? Про дверь, про холод...

Морфей слегка склонил голову, и слабая, почти печальная улыбка тронула его губы. Музыка фестиваля впереди стала громче — ритмичные удары барабанов и звуки гитар грубо врывались в их уединенный мир, напоминая о близости шумной толпы.

— Есть вещи, которые объединяют всех нас, — ответил он, уходя от прямого признания, но оставляя пространство для её догадок. — Мы все когда-то входим в темную комнату. Главное — помнить, что свет внутри нас не гаснет, даже если кажется, будто нас поглотил мрак.

Он сделал жест рукой, указывая на яркие огни впереди, где уже виднелись палатки и силуэты танцующих людей.

— Смотрите. Мы почти пришли.

Они остановились в паре метров от гигантского баннера с ярким названием «Карусель видений». Мэтью одобрительно каркнул, взмывая выше и направляясь к свету праздничных огней.

Морфей чувствовал, что пепел внутри девушки затих, придавленный силой её недавнего прозрения, но прекрасно понимал: борьба еще не закончена.

— Идемте? — Он снова предложил ей руку, на этот раз сопроводив жест легким, почти официальным поклоном. — Кэт, вероятно, уже перевернула весь фестиваль в поисках своей подруги.