Дифференциальный диагноз Майка Шиноды (джен)

Конференц-зал на четвёртом этаже Принстон-Плейнсборо никогда не видел столько народу.

Хаус сидел во главе длинного стола, закинув ноги на стопку папок, и с видом уставшего от жизни монарха наблюдал за тем, как сорок врачей заполняют помещение. Кто-то толпился у дверей, кто-то пытался найти место на стульях, кто-то просто стоял вдоль стен, нервно листая свои резюме.

Уилсон пристроился сбоку, прислонившись к подоконнику с чашкой кофе. Он ловил на себе любопытные взгляды — многие знали, что он друг Хауса, и гадали, зачем он здесь.

— Ты как сюда попал? — лениво спросил Хаус, даже не поворачивая головы.

— Я онколог. Интересно же, кого ты выберешь, — Уилсон отхлебнул кофе. — И потом, кто-то же должен следить, чтобы ты не уволил всех сразу.

— Я никого не увольняю. Они сами уходят.

Форман стоял у окна, скрестив руки на груди. Чейз и Кэмерон тоже были здесь — Чейз прислонился к стене, Кэмерон сидела на подоконнике рядом с Уилсоном. Они пришли скорее как наблюдатели, чем как участники — им не нужно было проходить кастинг, они уже были в команде.

Хаус дождался, пока шум немного стихнет, и опустил ноги на пол. Трость привычно легла в руку.

— Итак, — начал он, и в зале воцарилась тишина. — Вы все здесь, потому что хотите работать со мной. Это ваша ошибка, не моя. У нас есть пациент. Майк Шинода. Пятьдесят лет. Музыкант. Астма с детства. Курит двадцать лет. Поступил ночью с коллапсом после концерта. Температура 39.8, пульс 140, давление 90 на 60, кровохарканье, токсикология чистая. КТ показывает обширное поражение лёгких. У него отказывают почки.

Он сделал паузу.

— Ваша задача — поставить диагноз. По одному. Если версия интересная — вы в игре. Если нет — идёте в клинику. Если совсем дурацкая — уволены. Вопросы?

Руки взметнулись вверх. Хаус не дал им слова.

— Вопросов не будет. Кто первый?

**Номер 26** — пожилой мужчина с сединой в висках, которого Хаус уже окрестил про себя «старый хрыч», шагнул вперёд с достоинством.

— Волчанка, — сказал он. — Системная красная волчанка может давать поражение лёгких и почек...

— Волчанка? — Хаус закатил глаза. — Ты первый день в медицине? Волчанка — это когда ничего не понятно. А тут всё понятно: он умирает. Маркеры отрицательные. Ты уволен.

Номер 26 опешил:

— Но я даже не...

— Ты уволен. Выходи.

Врач вышел, бормоча что-то себе под нос. Кто-то в толпе хмыкнул.

— Дальше! — крикнул Хаус.

**Номер 30** выскочил вперёд с видом человека, который готовился всю ночь:

— Туберкулёз! Милиарный туберкулёз! Поражение лёгких, кровохарканье...

— Скучно, — перебил Хаус. — Туберкулёз — это первое, что приходит в голову студенту-медику. А ты уже не студент. Дальше.

Номер 30 отступил. **Номер 12** — женщина с блокнотом — заняла его место.

— Рак лёгкого. Мелкоклеточный. Курение, кровохарканье...

— У него нет опухоли на КТ, — отрезал Хаус. — И рак не даёт такой температуры за месяц. Ты же не онколог, чтобы такое предлагать? — он покосился на Уилсона. — В отличие от некоторых, кто мог бы сказать что-то умное, но предпочитает молчать и пить кофе.

Уилсон пожал плечами и сделал ещё глоток.

**Номер 10** в модном костюме шагнул вперёд:

— ВИЧ с оппортунистической инфекцией. Пневмоцистная пневмония...

— Тест на ВИЧ отрицательный, — Хаус не дал ему договорить. — Ты только что потерял очко. Следующий.

**Номер 25** выскочил из заднего ряда — молодой парень с горящими глазами и трясущимися руками.

— Синдром Гудпасчера! — выпалил он. — Аутоиммунное поражение лёгких и почек!

— Неплохо, — Хаус приподнял бровь. — Анализ мочи покажет. Но ты дрожишь как осиновый лист. Что с тобой?

Номер 25 сглотнул:

— Я... я вырос на его музыке! In the End — это...

— Боже, — Хаус закрыл лицо рукой. — Фанат. Ты что, сейчас расплачешься? Или попросишь автограф у его трупа?

— Я справлюсь! — заверил парень. — Я профессионал!

— Профессионалы не называют его «гимном детства». Профессионалы называют его «пациент с неуточнённой этиологией». Ты не сможешь поставить диагноз, потому что будешь слушать его лёгкие и подпевать, — Хаус махнул рукой. — Иди в клинику, лечи старушек с давлением. Если выживешь — может, вернёшься.

Номер 25 понуро побрёл к выходу. Кто-то в толпе фыркнул.

— Кто следующий?

--

**Номер 3** шагнул вперёд — мужчина с характерным разрезом глаз.

— Кокцидиоидомикоз, — сказал он спокойно. — Долинная лихорадка. Он из Калифорнии? Это эндемичный район.

— Из Калифорнии, — Хаус кивнул. — И что?

— Грибок мог дремать годами. А на фоне стресса, гастролей, астмы — пошёл в атаку.

— Астма — фактор риска?

— Ослабленный местный иммунитет. Да.

Хаус посмотрел на него с лёгким интересом.

— Форман, запиши его как «Кен».

— Я не Кен, — возразил тот.

— Будешь Кен. У тебя лицо Кена. Садись.

Кен отошёл к стене.

**Номер 39** вышел следующим — плотный мужчина с хитрой улыбкой.

— Тауб, пластическая хирургия. — он не стал ждать, пока Хаус спросит. — Я слышал про астму. И про курение. Двадцать лет — это серьёзно. Астма с детства, эозинофилия — классическая триада для синдрома Чарга-Стросса.

— Эозинофильная гранулематозная полиангиит? — Хаус прищурился.

— Именно. Астма, поражение лёгких, потом почки. Всё сходится.

— И что, ты ему предложишь сделать пластику носа? — Хаус усмехнулся. — Чтобы легче дышалось?

— Я предложу проверить эозинофилы и ANCA, — парировал Тауб. — Если эозинофилы повышены, а ANCA положительный — диагноз подтвердится.

— Неплохо. Садись. Форман, запиши его как «Тауб».

Тауб отошёл к Кену.

**Номер 42** вышла с острым взглядом и идеальной укладкой — Эмбер Волакис.

— Легионеллёз, — сказала она. — Был в отелях, студиях, кондиционеры. Поражение лёгких и почек — классика.

— Легионелла? — Хаус хмыкнул. — У него нет желудочных симптомов.

— Бывают атипичные формы.

— Атипичные, — протянул Хаус. — Вы все любите атипичные формы. Ладно, проверь мочу на антиген. Садись пока.

Эмбер села рядом с Таубом.

**Номер 6** — Лоуренс Катнер, спортивный врач, начал рассуждать о васкулитах и аутоиммунных процессах. Хаус и его оставил.

--

В углу стояла девушка с тёмными волосами и нашивкой «13» на халате. Она не выходила вперёд, не выкрикивала диагнозы, просто стояла и смотрела.

Хаус заметил ее.

— А ты? — ткнул он тростью в её сторону. — Ты вообще собираешься рот открывать?

— Нет, — ответила она. — Я слушаю.

— Слушать — это не работа. Работа — говорить.

— Я скажу, когда будут данные. Пока их нет. А гадать на кофейной гуще — не моё.

— Ты даже не представилась. Как мне тебя называть?

— Никак.

Хаус замер, оценивая.

— Ладно. Ты — «Тринадцатая». Будешь загадкой. Форман, запиши её как «загадка». — он повернулся к 13. — И да, не вздумай раскрывать своё имя до конца кастинга. Мне нравится интрига.

13 ничего не ответила, просто кивнула.

Уилсон тихо фыркнул.

— Ты разрешил ей даже не представляться. Это новый уровень лени?

— Это новый уровень хорошего чутья, — ответил Хаус. — Если она не хочет говорить, значит, ей есть что скрывать. А скрывающие люди всегда интереснее болтливых.

--

Через час, когда поток диагнозов иссяк, Хаус поднялся.

— Итак, итог: остаются Тауб, Катнер, Эмбер, Кен, Тринадцатая и... — он обвёл взглядом комнату, — вон тот парень, который предлагал гистоплазмоз. Ты, в синем галстуке. Как тебя?

— Джеффри Коул, — отозвался тот.

— Коул, — Хаус прищурился. — Ты похож на человека, который никогда не пробовал алкоголь. Ты случайно не мормон?

Коул поморщился.

— Я не вижу связи с диагнозом.

— Я ищу связи с твоей личностью. Будешь у меня работать — я должен знать, что ты не свалишься в обморок, когда я предложу провести люмбальную пункцию в пятницу вечером. — Хаус усмехнулся. — Мормоны не пьют кофе, не курят и не работают по воскресеньям. Ты же не будешь мне устраивать забастовку?

— Я не практикующий мормон, — сказал Коул сквозь зубы.

— Тем хуже. Ты даже не знаешь, во что верить. — Хаус перевёл взгляд на Тауба. — А ты, Тауб. Ты еврей. Значит, у тебя есть чувство вины и привычка всё контролировать. Это хорошо, пригодится. Только не вздумай приносить мне мацу на Пасху — у меня аллергия на религиозные символы.

Тауб скрестил руки на груди.

— Мы будем обсуждать мою религию или ставить диагноз?

— Религию — когда я хочу посмеяться. Диагноз — когда ты что-то предлагаешь. — Хаус обвёл взглядом остальных. — Все остальные: кто вы по вере, мне плевать. Мне нужны мозги, а не души.

— Ты закончил? — спросил Тауб.

— Почти, — Хаус повернулся к нему. — Тауб, у тебя есть и другие достоинства, кроме того, что ты еврей? Например, ты умеешь нюхать плесень?

— Могу научиться, — отозвался Тауб.

— Отлично. Ты идёшь с Форманом в отель. Будешь нюхать всё, что пахнет сыростью. А ты, Коул, — Хаус посмотрел на него, — ты пойдёшь с Кеном в библиотеку. Изучайте грибковые инфекции и васкулиты. И если найдёте что-то интересное — не молчите, даже если это будет противоречить вашим религиозным убеждениям.

Коул промолчал. Тауб усмехнулся.

— Форман, — Хаус повернулся к старожилу. — Бери Тауба, езжайте в отель. Осмотрите номер. Ищите плесень, кондиционеры, воду. Особенно старые вещи — микрофоны, наушники, поролон. Тащите всё в лабораторию.

— Понял.

— Катнер, Эмбер, — Хаус перевёл взгляд на них. — Вы к его другу Таку. Он сейчас в больнице. Узнайте про студию, где Майк записывался перед концертом в Нью-Джерси. Она недалеко, в Нью-Йорке. Съездите туда, осмотрите помещение. Возьмите пробы воздуха, поролона, вентиляции. Если там есть плесень — значит, он дышал ей несколько дней перед коллапсом.

— А если источник в Калифорнии? — спросила Эмбер.

— Если он родом оттуда, это могла быть старая инфекция, — ответил Хаус. — Но у него астма, и он кашлял месяц — это могло начаться и здесь. Проверяйте всё, что связано с его недавними перемещениями.

Катнер и Эмбер переглянулись.

— Сделаем, — кивнул Катнер.

— Кен и Коул — в библиотеку. Ищите всё, что похоже на эти симптомы. Грибки, бактерии, аутоиммунное. Чтобы к вечеру у меня был список.

— А я? — спросила 13.

— А ты остаёшься со мной, — Хаус ухмыльнулся. — Будешь носить кофе и молчать. Если увидишь что-то, что я пропущу — скажешь. Но тихо. И не вздумай представляться. Интрига должна сохраниться.

13 кивнула.

— Все свободны. Работаем.

--

Врачи разошлись. Уилсон подошёл к Хаусу.

— Ты даже не спросил, как её зовут.

— Она сама не сказала. Значит, ей так удобнее.

— Ты становишься сентиментальным.

— Я становлюсь практичным, — ответил Хаус. — Она молчит — значит, она думает. А думающие люди мне нужнее тех, кто просто открывает рот и предлагает волчанку.

Уилсон усмехнулся и пошёл к двери.

— Твой Пикачу ждёт.

— Знаю, — Хаус посмотрел на закрывающуюся дверь. — И я найду, что с ним. Даже если придётся вытрясти это из каждого из них.

Он повернулся и пошёл к выходу.