Дифференциальный диагноз Майка Шиноды (джен)

Лос-Анджелес, дом Шиноды. Поздний вечер. Анна за кухонным столом с ноутбуком — дописывает главу. На плите остывает ужин. В дверях появляется Майк: серая толстовка, уставший взгляд, в руке рюкзак. Он ставит его у порога и проходит к столу.**

— Ты поздно, — говорит Анна, поднимая глаза от экрана. — На плите осталось, если хочешь.

— Спасибо, — голос хриплый, с сипотой. Он кашляет — коротко, приглушённо.

Анна смотрит на него чуть дольше обычного. Он выглядит уставшим — но она видела его таким после репетиций сотни раз. В этом нет ничего нового.

— Если хочешь, я закажу тебе что-то, что не надо разогревать, — говорит она. — На плите я оставила запеканку, но она уже остыла.

— Да норм, я потом, — он опускается на стул, откидывает голову назад и закрывает глаза. — Сейчас только посижу.

Анна смотрит на него: под глазами тени, лицо бледное. Она подходит к плите, ставит чайник.

— Чай будешь?

— Буду, — он не открывает глаз. — Спасибо.

Она заваривает чай, ставит перед ним чашку. Майк берёт её, греет ладони.

— В студии было пыльно? — спрашивает она.

— Да, — он делает глоток. — Кондиционер давно не чистили. Я скажу админу.

— Ты кашляешь уже пару недель, — она говорит это спокойно, не как упрёк, скорее как констатацию.

— Знаю, — он открывает глаза и смотрит на неё. В его взгляде нет самоуверенности, только усталость. — Я отдохну после тура. Правда. Три недели, и я дома на месяц.

— Я не заставляю тебя отдыхать, — она садится напротив. — Я просто вижу, что ты не в лучшей форме.

— Я в форме, — он улыбается, но улыбка едва касается губ. — Просто старею.

— Мы оба стареем, — она протягивает руку и касается его пальцев. — Просто кто-то из нас признаёт это.

Он смеётся — коротко, беззвучно.

— Я признаю. Я признаю, что я старый и уставший. И что я хочу, чтобы этот тур закончился. — он делает ещё глоток. — Но я не могу просто сойти с дистанции.

— Я знаю, — она сжимает его пальцы. — Поэтому я просто напоминаю тебе, что у тебя есть диван, чай и я.

— И запеканка, — добавляет он.

— И запеканка.

Он допивает чай и встаёт.

— Я в душ, — говорит он.

— Иди, — она кивает.

Она остаётся сидеть, глядя в пустую чашку. За окном темно. Где-то внутри неё шевелится тревога, но она не позволяет ей разрастись.

Чикаго, концертный зал. Поздний вечер. Так стоит у гримёрки и смотрит, как Майк выходит после саундчека. На лице испарина, дыхание прерывистое, но он держится ровно.**

— Ты сегодня не в голосе, — замечает Так.

— В Чикаго сухой воздух, — Майк отпивает воды из бутылки. — Я привыкну.

— Ты кашляешь после каждой песни, — Так шагает ближе. — Я слышал за сценой.

Майк не отнекивается. Он просто смотрит на бутылку, потом переводит взгляд на друга.

— Знаю. Я тоже слышу.

— Это просто астма? — спрашивает Так.

— Да, — отвечает Майк. — Просто астма.

— Обострение?

— Сезон цветения, — пожимает плечами Майк. — В Лос-Анджелесе всё цветёт. В Чикаго — тоже. Я всегда так реагирую.

Так смотрит на него с лёгкой усмешкой.

— Ты уверен, что это не твоя новая суперсила? Кашлять так, чтобы зрители думали, что ты эмоционально перегружен?

Майк фыркает.

— Моя суперсила — заставлять людей думать, что я в порядке, когда я почти падаю.

— Ты не падаешь, — успокаивает Так. — Ты просто... грациозно снижаешься к полу.

— Ага, — смеётся Майк. — Я Валькирия, которая решила, что ей пора на землю.

— Валькирия с ингалятором, — добавляет Так. — Новый персонаж Marvel.

— Я бы посмотрел этот фильм, — Майк кашляет, прикрывая рот ладонью. — Ладно, мне надо отдохнуть перед завтрашним.

— Отдыхай, — Так хлопает его по плечу. — Только не переусердствуй. У нас ещё концерты.

— У нас ещё Нью-Джерси, — поправляет Майк. — Последний. Потом я буду отдыхать месяц.

— Ты говоришь это каждый тур, — Так качает головой. — И каждый раз не отдыхаешь.

— В этот раз отдохну, — говорит Майк. — Честно.

— Ну да, — усмехается Так. — В этот раз — точно.

Он поворачивается и идёт к выходу, но на пороге оборачивается.

— Если что — я рядом.

— Я знаю.

Нью-Джерси, отель «Хилтон». Номер Майка. Поздний вечер. Завтра последний концерт тура. Майк сидит на кровати с ноутбуком, просматривает сет-лист. На столе — остывший чай, пустая пачка «Marlboro Lights» и ингалятор.**

Майк смотрит на экран, но буквы расплываются. Он чувствует, как в груди клокочет — кашель, который он заглушает уже второй месяц, сегодня особенно сильный.

Он поднимается, идёт в ванную, смотрит на себя в зеркало. Бледное лицо, тени под глазами, запавшие щёки. Он выглядит так, будто из него что-то вынули.

Майк кашляет — влажно, с хрипом. Сплёвывает в раковину. Вода становится алой.

Он смотрит на эту кровь и чувствует, как внутри него что-то обрывается. Он знает, что это плохо. Он знает, что так не должно быть. Но он не знает, что с этим делать.

— Завтра последний концерт, — говорит он своему отражению. — Завтра я доиграю. А потом я высплюсь и позвоню врачу.

Он прижимает ладонь к раковине, чувствуя, как дрожат пальцы. Проводит рукой по лицу, смахивая пот. Смотрит на себя в глаза и видит там страх.

Он выходит из ванной, садится на кровать, берёт телефон. Анна прислала сообщение: «Как дела? Спокойной ночи».

Он пишет: «Всё хорошо. Спокойной ночи. Люблю тебя».

Отправляет.

Майк смотрит на ингалятор на столе, потом на пачку сигарет. Берёт пачку, вертит в руках, потом убирает в ящик тумбочки.

Он ложится на подушку, закрывает глаза. В груди клокочет, но он приказывает себе дышать ровно.

_Ты справишься._

_Завтра последний концерт._

_Потом ты отдохнёшь._

Он проваливается в тревожный сон.

Ему снится, что он на сцене.

Зал заполнен людьми. Тысячи лиц, тысячи рук, свет софитов, жар прожекторов. Он стоит у микрофона, сжимает стойку, чувствуя знакомый ритм в груди.

Он открывает рот, чтобы запеть, — и вместо голоса из горла вырывается хрип.

Ни звука.

Тишина в зале становится давящей. Лица в первом ряду начинают расплываться, превращаясь в белые пятна. Он пытается сделать вдох — не может. Лёгкие отказываются наполняться.

Кто-то в зале начинает смеяться. Этот смех множится, отражается от стен, заполняет всё пространство.

— Пой, — говорят голоса. — Пой для нас.

Он сжимает микрофон так, что костяшки белеют, и чувствует, как под пальцами поролон становится влажным и липким. Опускает глаза. На руках — кровь.

Зал начинает таять. Стены плавятся, как воск. Сцена проваливается в чёрную дыру, и он падает в неё, оставляя позади хохот.

Внизу — вода. Тёмная, маслянистая, без дна. Он падает в неё, и холод обжигает кожу. Он пытается плыть, но не может пошевелиться. Что-то тянет его за ноги. Он смотрит вниз — оттуда, из темноты, поднимаются щупальца. Чёрные, переплетённые, они обвивают микрофон в его руке и тащат его на дно.

Он пытается крикнуть, но вода заполняет лёгкие.

Сознание начинает меркнуть. Последнее, что он видит, — как свет над водой гаснет, исчезает, превращаясь в точку. Он проваливается в абсолютную тьму, чувствуя, как щупальца сжимаются вокруг груди.

Майк просыпается от того, что не может вдохнуть.

Лёгкие отказываются принимать воздух. Он садится, хватаясь за горло, пытается сделать глубокий вдох — и вместо него из груди рвётся кашель. Глубокий, раздирающий, такой, будто кто-то разрывает его изнутри.

Он не видит ничего, кроме тёмного потолка. Не может найти тумбочку, не может дотянуться до телефона. Он встаёт, делает шаг — ноги подкашиваются.

Падая, он успевает выставить руки вперёд, и ладони упираются в ковёр. Всё тело сотрясается от кашля, перед глазами плывут искры. Вкус железа заполняет рот, кровь течёт по подбородку, капает на ковёр.

_Только не здесь,_ — думает он. — _Только не в этом чёртовом номере._

Он пытается ползти к столу, но каждая мышца отказывается слушаться. Кашель сжимает грудь, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Он чувствует, как сознание начинает меркнуть.

_Я не хочу умирать._

_Я не хочу оставлять Анну._

_Я не хочу оставлять детей._

Он слышит шаги в коридоре, голос, который зовёт его по имени. Кто-то вбегает в комнату, падает перед ним на колени, переворачивает на спину.

— Майк! Майк, ты меня слышишь?!

Он пытается ответить, но из горла вырывается только хрип. Он видит лицо Така. Тёмное от ужаса.

— Держись, — говорит Так. — Держись, я сейчас вызову скорую.

Майк чувствует, как мир сужается до маленького пятна света на потолке. И проваливается в темноту.

Так не спал. Всю ночь он ворочался, чувствуя тревогу, которая не давала ему уснуть. Он думал о том, как Майк выглядел после саундчека — бледный, уставший, с дрожащими руками.

Через час он всё же поднялся, накинул футболку и пошёл в коридор. Номер Майка был приоткрыт. Изнутри доносился кашель — такой, от которого стыла кровь.

— Майк? — позвал Так, толкая дверь.

Она поддалась.

Он увидел тело на полу, тёмное пятно на ковре, бледное лицо Майка, и понял, что это не просто усталость.

Так рванул к нему, перевернул на спину. Глаза закатились, лицо серое, губы синие. Кровь на подбородке, на футболке, на руках — везде.

— Твою мать! — он выхватил телефон, дрожащими пальцами набрал 911. — Скорая! Отель «Хилтон», Нью-Джерси, номер 412. Мой друг задыхается, у него кровь! Много крови!

Он не слышал голоса диспетчера, он слышал только, как Майк пытается дышать. Как его грудь ходит ходуном.

— Я рядом, — сказал Так, сжимая его плечо. — Я здесь. Дыши.

Через несколько минут в коридоре раздались шаги, голоса, топот. Парамедики влетели в номер, оттесняя Така.

— Отойдите! — приказал один из них, наклоняясь над Майком. — Давление 80 на 50, пульс 150, сатурация 78. Интубируем!

— Он кашлял месяц, — выдохнул Так. — Он не хотел идти к врачу. Он всё скрывал.

— Мы разберёмся, — ответил парамедик. — Грузим!

Майка переложили на носилки. Так выбежал следом. В машине скорой он сел рядом, взял руку Майка, сжал её.

— Не вздумай умирать, — сказал он тихо. — Ты же мне обещал доиграть концерт. Ты не доиграл.

Майк не отвечал. Он был где-то далеко, в темноте без снов.

Вой сирены ворвался в ночь. Скорая мчалась в Принстон-Плейнсборо.

Так сидел в машине и смотрел на бледное лицо друга.

— Держись, Валькирия, — прошептал он. — Ты ещё должна летать.

Скорая влетела на территорию Принстон-Плейнсборо с воем сирены, который, казалось, разрывал ночь на части. Фары выхватили из темноты серое здание больницы — массивное, с рядами тёмных окон и одинокими огнями над входами. Машина затормозила у приёмного покоя, взвизгнув шинами по мокрому асфальту.

Задние двери распахнулись.

— Принимайте! — крикнул парамедик, выкатывая носилки. — Мужчина, 50 лет, коллапс в отеле. Кровохарканье, сатурация 78, давление 80 на 50, пульс 150. Интубирован в машине.

В приёмном покое было светло и тихо — по-больничному тихо, только гудели лампы дневного света и где-то вдалеке пищал монитор. Из коридора быстрым шагом вышла Эллисон Кэмерон — светлые волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное, без тени паники.

Она подошла к носилкам, склонилась над пациентом.

— Что у нас? — голос ровный, деловой.

— Мужчина, 50 лет, — повторил парамедик, передавая планшет с данными. — Коллапс в отеле. По словам друга, кашлял месяц, скрывал симптомы. В анамнезе — астма с детства, курит 20 лет. Взяли кровь на общий, биохимию, коагулограмму. Токсикология чистая.

— КТ грудной клетки сделали?

— В машине не успели, — ответил парамедик. — Но по аускультации — влажные хрипы с двух сторон, ослабленное дыхание в нижних отделах. Клинически — обширное поражение лёгких.

Кэмерон взяла руку Майка, проверила пульс, приподняла веко — зрачок реагировал слабо. Лицо серое, губы синюшные, на подбородке запёкшаяся кровь.

— Везите в реанимацию, — скомандовала она. — Подключите к мониторам, поставьте центральную линию, возьмите посевы мокроты, подключите к ИВЛ. Я сейчас подойду.

Майка повезли по коридору. Кэмерон повернулась к Таку, который стоял в стороне, вжавшись в стену, с белым лицом и дрожащими руками.

— Вы его друг?

— Так, — выдавил он. — Я был с ним в туре.

— Рассказывайте. Всё, что знаете. Что он говорил о своём самочувствии?

Так начал говорить — сбивчиво, но стараясь не упустить детали. Про кашель, про усталость, про то, что Майк не хотел идти к врачу. Про то, как он скрывал кровь, про то, как говорил, что это просто астма.

Кэмерон слушала, записывая в блокнот.

— Он говорил, что у него астма с детства? — уточнила она.

— Да. Ингаляторы, обострения. Он всегда носил с собой. Но в последний месяц я не видел, чтобы он пользовался.

— Он курит?

— Двадцать лет. Marlboro Lights.

Кэмерон записала.

— Спасибо. Вы можете посидеть в зале ожидания. Я приду, когда будут новости.

Так кивнул, но не двинулся с места.

— Он выживет? — спросил он.

Кэмерон посмотрела на него. В глазах у неё была усталость, но голос оставался твёрдым.

— Мы делаем всё возможное. Сейчас его состояние критическое, но мы не сдаёмся.

Она повернулась и ушла в реанимацию.

Так сел на стул и уставился в одну точку на полу. Мимо него прошла медсестра с каталкой, кто-то говорил по телефону, где-то плакал ребёнок — но всё это было где-то далеко, за стеклом.

В палате, за двойными дверями, Майк лежал на койке, подключённый к мониторам и капельницам. Грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию аппарата.

Он не слышал, как Кэмерон отдавала распоряжения медсёстрам. Не видел, как свет лампы освещал его бледное лицо.

Он был где-то далеко, в темноте без снов.

Но сердце его билось.

Всё ещё билось.

Утро в Принстон-Плейнсборо наступило незаметно — серый свет залил холл, и больница зажила своей привычной жизнью. Хаус появился ровно в восемь, как всегда — с тростью и леденцом во рту, с видом человека, который уже всё знает и которому всё заранее наскучило.

Он шёл по холлу, когда заметил у поста медсестёр открытую карту. На обложке — фамилия _Shinoda_. Он притормозил, заглянул в бумаги. Две секунды — и он уже знал основные показатели, включая чистую токсикологию.

— Интересно, — пробормотал он себе под нос и двинулся дальше.

Кадди ждала его — она стояла, скрестив руки на груди, с тем выражением лица, которое означало: «Я знаю, что ты уже что-то нарыл».

— Доктор Хаус, — сказала она официально. — Вы сегодня в клинике. Пять часов.

— Доброе утро, доктор Кадди, — он остановился, опёрся на трость. — Я слышал, у нас ночью было интересное поступление.

— Вы уже видели карту, — она не спрашивала, она констатировала.

— Я просто проходил мимо. — Хаус пожал плечами. — И заметил, что у нашего пациента чистая токсикология. Рок-звезда без наркотиков. Это как единорог. Только с астмой.

— Его ведёт доктор Митчелл.

— Ах, Митчелл, — Хаус закатил глаза. — Тот, который лечит насморк молитвами. Он же не справится.

— Он справится, — отрезала Кадди. — И это не ваш пациент. У него есть семья, контракты, страховка.

— Если он умрёт у Митчелла, мы никогда не узнаем, почему, — Хаус шагнул ближе. — А если он умрёт у меня — я хотя бы узнаю, что это было, и, возможно, успею спасти ему жизнь до того, как он умрёт. Это не сложно.

Кадди молчала, глядя на него с привычной усталой обречённостью.

— Давай так, — Хаус понизил голос до заговорщицкого. — Я иду в клинику. На все пять часов. Без жалоб. Без скандалов. Буду улыбаться старушкам. Если ты отдашь мне Шиноду.

— Ты? — она прищурилась. — Добровольно в клинику?

— Почти добровольно. Я буду ворчать, но тихо. Как мышка.

Кадди смотрела на него долго. Хаус выдержал паузу, перекатывая леденец.

— А ты, кстати, слушаешь их новую музыку? — спросил он внезапно.

— Кого?

— Linkin Park. Говорят, у них теперь поёт девушка. — Хаус усмехнулся. — Может, теперь они поют не про боль, а про то, как найти хороший макияж.

Кадди фыркнула.

— Ты вообще не слушаешь музыку, Хаус.

— Я слушаю оперу, когда никто не видит. Но этот случай — он не про музыку, он про медицину. Чистая токсикология, астма, лёгкие в хлам, кровь. Это загадка. Ты разве не хочешь узнать, что там?

— Хочу, — призналась она почти неслышно. — Но если ты ошибёшься...

— Если я ошибусь, я сяду в клинику на месяц. Если не ошибусь — мы спасём рок-звезду. Обещаю, я не дам ему умереть. По крайней мере, не от скуки.

Кадди вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Забирай. Но если он умрёт — ты будешь работать в клинике до конца своих дней.

— Если он умрёт, я сам уйду на пенсию, — Хаус уже развернулся к лифту. — Где он?

— Реанимация, триста двенадцатая.

Он шагнул в лифт и нажал кнопку третьего этажа. Двери уже закрывались, когда он бросил через плечо:

— И, Лиза? Если я увижу твою старую причёску из нулевых, я скажу, что это новый тренд.

Двери закрылись. Кадди осталась стоять, качая головой.

— Идиот, — сказала она себе под нос, но улыбнулась.

Конференц-зал на четвёртом этаже Принстон-Плейнсборо никогда не видел столько народу.

Хаус сидел во главе длинного стола, закинув ноги на стопку папок, и с видом уставшего от жизни монарха наблюдал за тем, как сорок врачей заполняют помещение. Кто-то толпился у дверей, кто-то пытался найти место на стульях, кто-то просто стоял вдоль стен, нервно листая свои резюме.

Уилсон пристроился сбоку, прислонившись к подоконнику с чашкой кофе. Он ловил на себе любопытные взгляды — многие знали, что он друг Хауса, и гадали, зачем он здесь.

— Ты как сюда попал? — лениво спросил Хаус, даже не поворачивая головы.

— Я онколог. Интересно же, кого ты выберешь, — Уилсон отхлебнул кофе. — И потом, кто-то же должен следить, чтобы ты не уволил всех сразу.

— Я никого не увольняю. Они сами уходят.

Форман стоял у окна, скрестив руки на груди. Чейз и Кэмерон тоже были здесь — Чейз прислонился к стене, Кэмерон сидела на подоконнике рядом с Уилсоном. Они пришли скорее как наблюдатели, чем как участники — им не нужно было проходить кастинг, они уже были в команде.

Хаус дождался, пока шум немного стихнет, и опустил ноги на пол. Трость привычно легла в руку.

— Итак, — начал он, и в зале воцарилась тишина. — Вы все здесь, потому что хотите работать со мной. Это ваша ошибка, не моя. У нас есть пациент. Майк Шинода. Пятьдесят лет. Музыкант. Астма с детства. Курит двадцать лет. Поступил ночью с коллапсом после концерта. Температура 39.8, пульс 140, давление 90 на 60, кровохарканье, токсикология чистая. КТ показывает обширное поражение лёгких. У него отказывают почки.

Он сделал паузу.

— Ваша задача — поставить диагноз. По одному. Если версия интересная — вы в игре. Если нет — идёте в клинику. Если совсем дурацкая — уволены. Вопросы?

Руки взметнулись вверх. Хаус не дал им слова.

— Вопросов не будет. Кто первый?

**Номер 26** — пожилой мужчина с сединой в висках, которого Хаус уже окрестил про себя «старый хрыч», шагнул вперёд с достоинством.

— Волчанка, — сказал он. — Системная красная волчанка может давать поражение лёгких и почек...

— Волчанка? — Хаус закатил глаза. — Ты первый день в медицине? Волчанка — это когда ничего не понятно. А тут всё понятно: он умирает. Маркеры отрицательные. Ты уволен.

Номер 26 опешил:

— Но я даже не...

— Ты уволен. Выходи.

Врач вышел, бормоча что-то себе под нос. Кто-то в толпе хмыкнул.

— Дальше! — крикнул Хаус.

**Номер 30** выскочил вперёд с видом человека, который готовился всю ночь:

— Туберкулёз! Милиарный туберкулёз! Поражение лёгких, кровохарканье...

— Скучно, — перебил Хаус. — Туберкулёз — это первое, что приходит в голову студенту-медику. А ты уже не студент. Дальше.

Номер 30 отступил. **Номер 12** — женщина с блокнотом — заняла его место.

— Рак лёгкого. Мелкоклеточный. Курение, кровохарканье...

— У него нет опухоли на КТ, — отрезал Хаус. — И рак не даёт такой температуры за месяц. Ты же не онколог, чтобы такое предлагать? — он покосился на Уилсона. — В отличие от некоторых, кто мог бы сказать что-то умное, но предпочитает молчать и пить кофе.

Уилсон пожал плечами и сделал ещё глоток.

**Номер 10** в модном костюме шагнул вперёд:

— ВИЧ с оппортунистической инфекцией. Пневмоцистная пневмония...

— Тест на ВИЧ отрицательный, — Хаус не дал ему договорить. — Ты только что потерял очко. Следующий.

**Номер 25** выскочил из заднего ряда — молодой парень с горящими глазами и трясущимися руками.

— Синдром Гудпасчера! — выпалил он. — Аутоиммунное поражение лёгких и почек!

— Неплохо, — Хаус приподнял бровь. — Анализ мочи покажет. Но ты дрожишь как осиновый лист. Что с тобой?

Номер 25 сглотнул:

— Я... я вырос на его музыке! In the End — это...

— Боже, — Хаус закрыл лицо рукой. — Фанат. Ты что, сейчас расплачешься? Или попросишь автограф у его трупа?

— Я справлюсь! — заверил парень. — Я профессионал!

— Профессионалы не называют его «гимном детства». Профессионалы называют его «пациент с неуточнённой этиологией». Ты не сможешь поставить диагноз, потому что будешь слушать его лёгкие и подпевать, — Хаус махнул рукой. — Иди в клинику, лечи старушек с давлением. Если выживешь — может, вернёшься.

Номер 25 понуро побрёл к выходу. Кто-то в толпе фыркнул.

— Кто следующий?

--

**Номер 3** шагнул вперёд — мужчина с характерным разрезом глаз.

— Кокцидиоидомикоз, — сказал он спокойно. — Долинная лихорадка. Он из Калифорнии? Это эндемичный район.

— Из Калифорнии, — Хаус кивнул. — И что?

— Грибок мог дремать годами. А на фоне стресса, гастролей, астмы — пошёл в атаку.

— Астма — фактор риска?

— Ослабленный местный иммунитет. Да.

Хаус посмотрел на него с лёгким интересом.

— Форман, запиши его как «Кен».

— Я не Кен, — возразил тот.

— Будешь Кен. У тебя лицо Кена. Садись.

Кен отошёл к стене.

**Номер 39** вышел следующим — плотный мужчина с хитрой улыбкой.

— Тауб, пластическая хирургия. — он не стал ждать, пока Хаус спросит. — Я слышал про астму. И про курение. Двадцать лет — это серьёзно. Астма с детства, эозинофилия — классическая триада для синдрома Чарга-Стросса.

— Эозинофильная гранулематозная полиангиит? — Хаус прищурился.

— Именно. Астма, поражение лёгких, потом почки. Всё сходится.

— И что, ты ему предложишь сделать пластику носа? — Хаус усмехнулся. — Чтобы легче дышалось?

— Я предложу проверить эозинофилы и ANCA, — парировал Тауб. — Если эозинофилы повышены, а ANCA положительный — диагноз подтвердится.

— Неплохо. Садись. Форман, запиши его как «Тауб».

Тауб отошёл к Кену.

**Номер 42** вышла с острым взглядом и идеальной укладкой — Эмбер Волакис.

— Легионеллёз, — сказала она. — Был в отелях, студиях, кондиционеры. Поражение лёгких и почек — классика.

— Легионелла? — Хаус хмыкнул. — У него нет желудочных симптомов.

— Бывают атипичные формы.

— Атипичные, — протянул Хаус. — Вы все любите атипичные формы. Ладно, проверь мочу на антиген. Садись пока.

Эмбер села рядом с Таубом.

**Номер 6** — Лоуренс Катнер, спортивный врач, начал рассуждать о васкулитах и аутоиммунных процессах. Хаус и его оставил.

--

В углу стояла девушка с тёмными волосами и нашивкой «13» на халате. Она не выходила вперёд, не выкрикивала диагнозы, просто стояла и смотрела.

Хаус заметил ее.

— А ты? — ткнул он тростью в её сторону. — Ты вообще собираешься рот открывать?

— Нет, — ответила она. — Я слушаю.

— Слушать — это не работа. Работа — говорить.

— Я скажу, когда будут данные. Пока их нет. А гадать на кофейной гуще — не моё.

— Ты даже не представилась. Как мне тебя называть?

— Никак.

Хаус замер, оценивая.

— Ладно. Ты — «Тринадцатая». Будешь загадкой. Форман, запиши её как «загадка». — он повернулся к 13. — И да, не вздумай раскрывать своё имя до конца кастинга. Мне нравится интрига.

13 ничего не ответила, просто кивнула.

Уилсон тихо фыркнул.

— Ты разрешил ей даже не представляться. Это новый уровень лени?

— Это новый уровень хорошего чутья, — ответил Хаус. — Если она не хочет говорить, значит, ей есть что скрывать. А скрывающие люди всегда интереснее болтливых.

--

Через час, когда поток диагнозов иссяк, Хаус поднялся.

— Итак, итог: остаются Тауб, Катнер, Эмбер, Кен, Тринадцатая и... — он обвёл взглядом комнату, — вон тот парень, который предлагал гистоплазмоз. Ты, в синем галстуке. Как тебя?

— Джеффри Коул, — отозвался тот.

— Коул, — Хаус прищурился. — Ты похож на человека, который никогда не пробовал алкоголь. Ты случайно не мормон?

Коул поморщился.

— Я не вижу связи с диагнозом.

— Я ищу связи с твоей личностью. Будешь у меня работать — я должен знать, что ты не свалишься в обморок, когда я предложу провести люмбальную пункцию в пятницу вечером. — Хаус усмехнулся. — Мормоны не пьют кофе, не курят и не работают по воскресеньям. Ты же не будешь мне устраивать забастовку?

— Я не практикующий мормон, — сказал Коул сквозь зубы.

— Тем хуже. Ты даже не знаешь, во что верить. — Хаус перевёл взгляд на Тауба. — А ты, Тауб. Ты еврей. Значит, у тебя есть чувство вины и привычка всё контролировать. Это хорошо, пригодится. Только не вздумай приносить мне мацу на Пасху — у меня аллергия на религиозные символы.

Тауб скрестил руки на груди.

— Мы будем обсуждать мою религию или ставить диагноз?

— Религию — когда я хочу посмеяться. Диагноз — когда ты что-то предлагаешь. — Хаус обвёл взглядом остальных. — Все остальные: кто вы по вере, мне плевать. Мне нужны мозги, а не души.

— Ты закончил? — спросил Тауб.

— Почти, — Хаус повернулся к нему. — Тауб, у тебя есть и другие достоинства, кроме того, что ты еврей? Например, ты умеешь нюхать плесень?

— Могу научиться, — отозвался Тауб.

— Отлично. Ты идёшь с Форманом в отель. Будешь нюхать всё, что пахнет сыростью. А ты, Коул, — Хаус посмотрел на него, — ты пойдёшь с Кеном в библиотеку. Изучайте грибковые инфекции и васкулиты. И если найдёте что-то интересное — не молчите, даже если это будет противоречить вашим религиозным убеждениям.

Коул промолчал. Тауб усмехнулся.

— Форман, — Хаус повернулся к старожилу. — Бери Тауба, езжайте в отель. Осмотрите номер. Ищите плесень, кондиционеры, воду. Особенно старые вещи — микрофоны, наушники, поролон. Тащите всё в лабораторию.

— Понял.

— Катнер, Эмбер, — Хаус перевёл взгляд на них. — Вы к его другу Таку. Он сейчас в больнице. Узнайте про студию, где Майк записывался перед концертом в Нью-Джерси. Она недалеко, в Нью-Йорке. Съездите туда, осмотрите помещение. Возьмите пробы воздуха, поролона, вентиляции. Если там есть плесень — значит, он дышал ей несколько дней перед коллапсом.

— А если источник в Калифорнии? — спросила Эмбер.

— Если он родом оттуда, это могла быть старая инфекция, — ответил Хаус. — Но у него астма, и он кашлял месяц — это могло начаться и здесь. Проверяйте всё, что связано с его недавними перемещениями.

Катнер и Эмбер переглянулись.

— Сделаем, — кивнул Катнер.

— Кен и Коул — в библиотеку. Ищите всё, что похоже на эти симптомы. Грибки, бактерии, аутоиммунное. Чтобы к вечеру у меня был список.

— А я? — спросила 13.

— А ты остаёшься со мной, — Хаус ухмыльнулся. — Будешь носить кофе и молчать. Если увидишь что-то, что я пропущу — скажешь. Но тихо. И не вздумай представляться. Интрига должна сохраниться.

13 кивнула.

— Все свободны. Работаем.

--

Врачи разошлись. Уилсон подошёл к Хаусу.

— Ты даже не спросил, как её зовут.

— Она сама не сказала. Значит, ей так удобнее.

— Ты становишься сентиментальным.

— Я становлюсь практичным, — ответил Хаус. — Она молчит — значит, она думает. А думающие люди мне нужнее тех, кто просто открывает рот и предлагает волчанку.

Уилсон усмехнулся и пошёл к двери.

— Твой Пикачу ждёт.

— Знаю, — Хаус посмотрел на закрывающуюся дверь. — И я найду, что с ним. Даже если придётся вытрясти это из каждого из них.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Форман ненавидел, когда его посылали на задания, больше похожие на работу частного детектива, чем врача.

Он стоял посреди номера в отеле «Хилтон» и смотрел, как Тауб с энтузиазмом первокурсника открывает ящики комода. Вещи Майка были разбросаны небрежно — не в том смысле, что там погром, а в том смысле, что человек живёт здесь, а не просто ночует. Футболки на спинке стула, наушники на тумбочке, открытый ноутбук на столе.

— Ты уверен, что мы имеем право здесь рыться? — спросил Тауб, не оборачиваясь.

— Полиция уже всё осмотрела, — Форман лениво обвёл взглядом комнату. — Администрация отеля дала добро. Мы просто ищем улики.

— Улики? Мы врачи, а не следователи.

— Скажи это Хаусу. Он считает, что диагноз начинается не с анализов, а с того, чем пациент дышит, что ест и с кем спит.

Тауб хмыкнул и вытащил из ящика стопку бумаг.

— О, тут тексты песен. «Кровь на полу», «тени в углах», «последний вдох». Мрачновато.

— Он музыкант, — Форман пожал плечами. — У них положено.

Он подошёл к столу. Коробка из-под пиццы, недопитая бутылка воды, пепельница, полная окурков. Рядом с пепельницей — мятая пачка сигарет «Marlboro Lights» и зажигалка.

— Курит, — Форман взял пачку, повертел в руках. — «Лайтс». Думает, легче будет.

— Ну, это пол-Америки, — отозвался Тауб. — Не от этого же он кровью кашляет.

Форман положил пачку на место и заглянул под стол. Там валялся старый чек, огрызок карандаша и одинокий носок.

— Чисто, — сказал он, выпрямляясь.

Тауб тем временем добрался до мини-холодильника.

— Энергетики, вода, пиво... пиво не тронуто. Витамины какие-то... О, а это что?

Он вытащил маленький пузырёк с таблетками.

— Ибупрофен, — прочитал Форман, заглянув через плечо. — Он глушил температуру перед концертами. Так его друг сказал.

— Месяц глушил? — Тауб присвистнул. — Это ж почкам капец.

— Ему сейчас не почки страшны.

Форман прошёлся по комнате, открыл шкаф. Одежда висела аккуратно — футболки, джинсы, толстовка с символикой тура. На полке — блокнот, несколько книг, наушники. Форман взял наушники, понюхал.

— Чисто, — сказал он сам себе.

— Ты теперь ещё и нюхаешь улики? — усмехнулся Тауб.

— Я проверяю, нет ли плесени. Хаус же сказал: ищите, чем он дышал. Наушники часто лежат в сырых местах.

Тауб подошёл к ванной, заглянул внутрь.

— Ванна чистая, полотенца свежие. Плесени не видно. Кондиционер... — Он приподнялся на цыпочки, заглядывая в вентиляционное отверстие. — Там пыльно, но без фанатизма. Надо взять пробу?

— Бери, — Форман достал из сумки стерильные пробирки и ватные палочки. — Хаус сказал — всё тащить в лабораторию.

Пока Тауб возился с кондиционером, Форман вернулся к столу. Его взгляд упал на блокнот — тот самый, с текстами. Он пролистал его. Рисунки — абстрактные, с множеством чёрных линий, какие-то тени, похожие на фигуры. На одной странице — набросок микрофона, из которого тянулись щупальца.

— Художник, — пробормотал Форман.

— Что?

— Он ещё и рисует. Вон, посмотри.

Тауб заглянул в блокнот.

— Жутковато. У него всегда такие рисунки?

— Откуда я знаю. Может, просто творческий человек.

Форман сфотографировал несколько страниц на телефон и отложил блокнот в сторону — забрать с собой.

Тауб закончил с кондиционером, упаковал пробирки и подошёл к столу.

— Смотри, — он показал на коробку из-под пиццы. — «Пепперони с грибами». Грибы — это же могло быть?

— Грибы в пицце варёные, — отрезал Форман. — От них не умирают.

— А если грибы были не в пицце? — Тауб задумался. — Вдруг он где-то ещё грибы ел? В ресторане, на фуршете...

— Тогда бы и другие пострадали. Спросим у друга.

Форман достал телефон и набрал Хауса.

— Хаус, мы в номере. Нашли ибупрофен, блокнот с текстами и рисунками, пачку сигарет. Взяли пробы с кондиционера.

— С кондиционера? — голос Хауса звучал лениво. — Думаешь, легионелла?

— Проверим. Тут ещё пицца осталась.

— Пицца? — Хаус оживился. — А суши там есть?

— Нет, только пицца.

— Странно. Он же японец. Настоящий японец должен есть суши, даже в Нью-Джерси. Либо он фальшивый, либо ассимилировался. — Хаус замолк на секунду. — Хотя... японцы — они везде, это не редкость. А вот Пикачу с чистой токсикологией и астмой — это редкий вид. Надо его ловить.

— Ты опять про покемонов? — спросил Форман.

— Я про логику, — ответил Хаус. — Ладно, тащите всё в лабораторию. И блокнот захватите — хочу посмотреть, что рисует наш Пикачу.

— Пикачу? — переспросил Форман.

— Это я так его назвал. За японские корни, чистые анализы и мрачные рисунки. Не отвлекайся. Работайте.

Хаус отключился. Форман убрал телефон и посмотрел на Тауба.

— Он назвал пациента Пикачу.

— Серьёзно? — Тауб хмыкнул. — Ладно, хоть не Чармандером. Слушай, а может, у него в номере что-то ещё? Может, он что-то пил, ел, нюхал?

— Всё уже взяли. Отель мы проверили. Теперь студия.

Он ещё раз обвёл взглядом комнату.

— Ладно, здесь мы всё сделали. Поехали в студию? Катнер с Эмбер там уже, наверное.

— Поехали, — Тауб упаковал пробирки и блокнот в сумку. — Слушай, а как думаешь, что с ним на самом деле?

— Не знаю, — честно ответил Форман. — Но Хаус прав: случай интересный. Рок-звезда без наркотиков, с астмой, с кровохарканьем и чистыми анализами. Такое не каждый день видишь.

— Может, просто повезло?

— Ему сейчас не везёт. Он в реанимации.

Тауб вздохнул и направился к выходу. На пороге он обернулся, посмотрел на разворошенную комнату.

— Надо бы прибраться, — сказал он. — А то друг вернётся, а тут бардак.

— Друг вернётся, если мы правильно поставим диагноз, — ответил Форман. — Идём.

Они вышли, оставив дверь открытой для горничной. В номере осталась только коробка из-под пиццы на столе, пепельница с окурками и мятая пачка «Marlboro Lights», которую Форман машинально сунул в карман — на всякий случай.

Где-то в вентиляции тихо гудел кондиционер, разнося по номеру пыль, которую Тауб всё-таки взял на пробу. Пыль, которая, может быть, ничего не значила. А может, значила всё.

Лаборатория гудела привычным гулом центрифуг. Хаус сидел за столом, перебирая пробирки, когда влетели Форман и Тауб с сумками.

— Отель «Хилтон». Всё, что нашли, — Форман выгрузил содержимое на стол.

— Ибупрофен, почти полная пачка «Marlboro Lights», пробы с кондиционера, блокнот с рисунками, — перечислил Тауб.

Хаус взял пачку сигарет, повертел в руках.

— «Лайтс». Думает, если лёгкие, то и рак будет лёгкий. — он вытащил одну сигарету, понюхал. — Табак как табак.

13 тем временем раскрыла блокнот.

— Странные рисунки, — сказала она. — Много чёрного. И везде — микрофон. Вокруг него будто щупальца.

Хаус взял блокнот, пролистал.

— Микрофон с щупальцами, — усмехнулся он. — Может, он чувствует, что микрофон его душит. Или просто любит сюрреализм. — он отдал блокнот 13. — Упакуй. Посмотрим потом.

В этот момент у Формана ожил пейджер. Он глянул на экран и удивлённо поднял брови.

— Хаус. Из реанимации. Шинода. Он пришёл в себя.

Хаус замер.

— Пришёл в себя? — переспросил он. — Он должен был лежать сутки.

— Говорят, открыл глаза, смотрит по сторонам, пытается говорить.

Хаус усмехнулся.

— Ну, это интереснее, чем если бы он умер. Пошли.

Хаус направился к двери.

— 13, ты со мной. Остальные — готовьте анализы. Если он очнулся, значит, его организм ещё борется.

Майк открыл глаза.

Потолок был белым. Слишком белым. И ярким. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. В груди что-то гудело — аппарат дыхания делал свою работу. В руке — игла капельницы.

— О, смотрите, Пикачу решил воскреснуть, — раздался голос откуда-то сбоку.

Майк повернул голову. У кровати стоял мужчина с тростью. Он что-то достал из кармана — маленький пузырёк, вытряхнул таблетку и отправил в рот, запив водой из стакана на тумбочке. Без всякого стеснения. Как будто так и надо.

— Вы кто? — голос Майка был хриплым, почти неслышным.

— Грегори Хаус, — представился тот, садясь на стул. — Твой лечащий врач. А заодно — наркоман с лицензией. — он помахал пузырьком. — Викодин. От головы. И от того, что я вынужден разговаривать с людьми, которые чуть не умерли от собственной глупости.

Майк смотрел на него с недоумением.

— Вы... вы только что приняли лекарство?

— Да. И ты тоже примешь, если я решу, что тебе это нужно. — Хаус сунул пузырёк в карман. — А пока давай поговорим. Ты в Принстон-Плейнсборо. Ты почти умер в отеле. Ты кашлял кровью месяц и молчал. Это ты помнишь?

— Я... помню. — Майк попытался приподняться, но бессильно упал на подушку. — Что со мной?

— Мы пытаемся это выяснить. — Хаус скрестил руки на груди. — Сейчас ты более или менее в сознании, так что отвечай на вопросы. Что ты пил в последние дни?

— Воду. Кофе.

— Алкоголь?

— Нет.

— Наркотики?

— Нет.

— Ты единственный рок-музыкант в мире, у которого чистая токсикология, — усмехнулся Хаус. — Это делает тебя редким видом. Как белый носорог, только с астмой.

— Я не употребляю, — твёрдо сказал Майк.

— Знаю. Поэтому ты здесь, а не в морге. — Хаус наклонился ближе. — Теперь про другое. Ты слышал, что пишут про тебя фанаты?

Майк нахмурился.

— Что?

— Они уверены, что ты спишь со своей вокалисткой, — сказал Хаус. — Ну, новой. Говорят, вы слишком близко стоите на сцене. И что это из-за неё у тебя проблемы.

Майк опешил.

— Это... это полный бред.

— Я знаю, — Хаус пожал плечами. — Но фанаты любят драму. Они хотят верить, что ты мучаешься не из-за болезни, а из-за страсти. Это более романтично, чем аллергия на плесень. Ты бы слышал, что они пишут про ваши новые песни. «Новая эра», «перерождение», «он нашёл себя». Будто ты просто сменил стиль, а не пытался дышать.

— Мы просто играем музыку, — сказал Майк. — Новую музыку.

— О да, — Хаус усмехнулся. — Я слушал. Ты там поёшь про «преодоление» и «свет в конце тоннеля». Очень пафосно. Почти как мои лекции, только без диагнозов. А ты знаешь, что твоя вокалистка на сцене стоит ближе к тебе, чем твоя жена? Это я к чему: если у тебя проблемы с сердцем, они не связаны с ней. Если ты надышался плесенью — они тоже не связаны. Но если ты злишься, когда я это говорю — значит, у тебя есть пульс и ты жив. А это уже прогресс.

Майк сжал зубы.

— Вы пытаетесь меня разозлить?

— Я пытаюсь понять, может ли твой организм реагировать на стресс, — ответил Хаус. — Судя по твоему пульсу — может. Ты покраснел. Дыхание участилось. Это хорошо. Значит, твой организм ещё умеет злиться.

— Вам не кажется, что вы переходите границы? — спросил Майк.

— Я врач, — ответил Хаус. — У меня нет границ. Есть только пациенты и диагнозы.

Он встал.

— А теперь серьёзно. У тебя есть жена?

— Да, — ответил Майк. — Мы вместе с 2000 года. Поженились в 2004.

— Двадцать три года, — Хаус приподнял бровь. — И ты скрывал от неё, что кашляешь кровью?

— Я не хотел её пугать.

— А она не хочет, чтобы ты умирал. — Хаус направился к выходу. — И она прилетит завтра. Надеюсь, ты доживёшь до её прилёта. Она будет злиться. И это будет забавно наблюдать.

— Доктор, — окликнул его Майк.

Хаус обернулся.

— Что?

— Мне казалось, что я был в аду, — сказал Майк. — Там был огонь. И голоса. Они говорили, что я умру.

— Ад — это интересно, — ответил Хаус. — Но я лечу не ад, я лечу лёгкие. И если ты хочешь выбраться из своего ада, тебе придётся рассказать мне, что ты вдыхал в последний месяц.

Он вышел.

Поздний вечер. В лаборатории остались Форман, Тауб и 13. Разбирали анализы.

— Странно, — сказала 13, глядя на результаты. — Воспаление есть, но нет явного возбудителя.

— Может, это не бактерия, — ответил Форман. — Может, грибок.

— Или аутоиммунное, — добавил Тауб.

— Надо проверить уровень эозинофилов, — сказала 13. — Если они повышены, это может указывать на аллергический компонент.

— Думаешь, это всё из-за аллергии? — спросил Тауб.

— Я думаю, что мы слишком мало знаем, — ответил Форман. — Нам нужны результаты посевов из студии и отеля. Они должны быть завтра.

— А что, если это токсичный грибок? — спросила 13. — Он мог надышаться им в студии или в отеле.

— Тогда у него должна быть температура, — сказал Форман. — Она есть. И кровохарканье. Это может быть аспергиллёз.

— Но у него нет характерных полостей на КТ, — заметил Тауб.

— Значит, это не типичный аспергиллёз, — ответил Форман. — Или мы ошибаемся.

В этот момент у Формана ожил пейджер. Он глянул на экран.

— Из реанимации. Шинода. Галлюцинации. Кричит, что больница горит.

13 переглянулась с Таубом.

— Что ему давали сегодня? — спросила она.

Форман покачал головой.

— Пока не знаю. Пойдёмте.

Они вышли.

Поздняя ночь. Палата Майка была погружена в полумрак. Горел только ночник у койки и мониторы, мерцающие зелёным и синим.

Майк лежал с закрытыми глазами, но вдруг его веки дрогнули. Он открыл глаза и закричал.

— Огонь! — голос сорвался на хрип. — Всё горит!

Он рванул капельницу, игла вырвалась из вены. Майк скатился с койки, упал на пол и пополз к двери, пытаясь добраться до выхода.

Вбежал Форман. За ним — 13 и медсестра.

— Майк! — Форман схватил его за плечи, пытаясь удержать. — Это галлюцинация!

— Ты горишь! — закричал Майк, глядя на Формана. — У тебя голова в огне! Она горит!

— Это не огонь, — сказал Форман. — Это свет.

— Я вижу твой череп! — орал Майк, вырываясь. — Он горит изнутри! Ты сейчас упадёшь! Я должен тебя спасти!

— Майк! — Форман силой удерживал его на полу. — Майк, посмотри на меня! Ты видишь мой череп? Я живой! Я не горю!

Майк смотрел на него, пытаясь осознать слова. Но пламя всё ещё лизало его тело, лицо, плечи. Он чувствовал жар и кашлял, захлёбываясь дымом.

— Что ему давали сегодня? — спросила 13 у медсестры.

— Ему вводили антибиотик широкого спектра, — ответила медсестра. — Эритромицин.

13 переглянулась с Форманом.

— Эритромицин может давать психотические реакции, — сказала она. — Особенно у пациентов с ослабленной печенью или на фоне инфекции.

— Отмените эритромицин, — сказал Форман. — И дайте ему галоперидол. Дозировку рассчитайте по весу.

Медсестра кивнула и вышла.

Майк смотрел в потолок, его глаза были широко открыты, но он уже не видел огня.

— Там был огонь, — прошептал он. — Он был везде.

— Теперь его нет, — сказал Форман. — Ты в безопасности.

— А где... где он?

— Это был бред, — ответил Форман. — Ты в больнице. Ты не в огне.

Майк закрыл глаза.

— Мне казалось, что я умираю.

— Ты ещё жив, — сказал Форман. — Но если не будешь слушаться врачей, это может измениться.

— Я понял, — прошептал Майк.

Студия располагалась на первом этаже старого здания в центре Нью-Йорка. Снаружи она ничем не отличалась от соседних офисов — только небольшая табличка у входа с логотипом звукозаписывающей компании, но внутри было настоящее царство музыки. В холле висели платиновые диски в рамках — пластинки известных артистов, которые записывались здесь в разное время. Рядом с ними — фотографии, афиши, гитары на стенах.

Катнер и Эмбер вошли внутрь, и их встретил запах старого дерева, пыли и кофе. В небольшой приёмной их ждал Так. Он сидел на диване, сжимая в руках остывший стаканчик, и выглядел так, будто не спал несколько дней.

— Вы из больницы? — спросил он, поднимаясь.

— Доктор Катнер, — представился Катнер. — Это Эмбер. Хаус попросил нас осмотреть место, где Майк работал перед концертом.

— Пойдёмте, — сказал Так, кивая в сторону коридора.

Они прошли мимо дверей с табличками «Студия А», «Студия Б», «Контрольная». Так остановился у одной из них, открыл дверь.

— Вот здесь он провёл последние два дня перед концертом в Нью-Джерси. Записывал вокал для нового трека.

Комната была небольшой, стены покрыты звукоизоляционным поролоном — тёмно-серые пирамидки от пола до потолка. В углу стояла микрофонная стойка, но самого микрофона на ней не было. Рядом — пульт, мониторы, несколько стульев.

Катнер шагнул внутрь, провёл рукой по поролоновой стене. Поверхность была сухой, но в некоторых местах — влажной на ощупь, почти липкой.

— Давно здесь этот поролон?

— Студии лет десять, — ответил Так. — Поролон меняли пару лет назад, кажется. Но не уверен.

Эмбер тем временем осматривала вентиляционную решётку под потолком.

— Там пыльно, — сказала она. — Надо взять пробы.

Катнер пододвинул ей стул. Эмбер встала, открутила решётку, достала стерильный тампон и провела им по внутренней поверхности.

— Как думаешь, здесь может быть плесень? — спросил Катнер.

— В старых студиях — часто, — ответила Эмбер. — Особенно если редко чистят кондиционеры.

— У Майка астма, — сказал Катнер, обращаясь к Таку. — Он мог реагировать на пыль, плесень, старый поролон.

— Он всегда говорил, что в некоторых студиях ему тяжело дышать, — сказал Так. — Особенно в старых, где давно не меняли поролон. Но он списывал это на усталость. В его собственной студии всё стерильно — он сам за этим следит. А здесь... ну, здесь он не мог всё контролировать.

— Усталость не вызывает аллергию, — заметил Катнер.

— Но он игнорировал симптомы, — добавила Эмбер, спускаясь со стула. — Это мы уже знаем.

Катнер взял пробу поролона — тёмное пятно на тампоне.

— Мы отправим это в лабораторию. Если там плесень, это может быть частью картины.

Так смотрел на них с тревогой.

— Вы думаете, это из-за студии?

— Мы думаем, что это может быть одним из факторов, — ответил Катнер. — Но пока рано делать выводы.

— Мы возьмём ещё пробы воздуха и воды, — сказала Эмбер. — И проверим систему вентиляции.

Она открыла пробоотборник и начала замерять.

Через час они закончили. Все пробирки были подписаны и упакованы в сумку-холодильник.

— Спасибо, Так, — сказал Катнер, пожимая ему руку. — Мы скоро свяжемся с вами.

— Он поправится? — спросил Так, глядя на них с надеждой.

— Мы делаем всё возможное, — ответила Эмбер. — Скоро появятся результаты.

Они вышли из студии и сели в такси.

— Ты заметил? — спросила Эмбер.

— Что?

— В студии был старый поролон. Если у него аллергия на пыль и плесень, это могло спровоцировать астму. А потом, в отеле, кондиционер мог усугубить состояние.

— Но это не объясняет ни кровь в лёгких, ни отказ почек, — возразил Катнер.

— Значит, есть ещё что-то, — сказала Эмбер. — И Хаус это найдёт.

Она смотрела в окно на проносящиеся мимо улицы Нью-Йорка.

— Если бы не его астма, он бы справился, — сказала она тихо. — Но организм уже был ослаблен.

— Факторы риска, — кивнул Катнер. — Вот почему он упал, а другие нет.

Они замолчали. В такси играла тихая музыка, и где-то в голове Эмбер уже складывалась картина, которую ей предстояло обсудить с Хаусом.

В кабинете Хауса было полутемно. Горела только настольная лампа, освещая стол, заваленный бумагами, историями болезней и пустыми стаканчиками из-под кофе. Сам Хаус сидел в кресле, закинув ноги на стол, и крутил в руках леденец. Напротив него, на подоконнике, пристроился Уилсон с чашкой кофе и планшетом в руках.

— Ты видел, что пишут в интернете про твоего Пикачу? — спросил Уилсон, не поднимая глаз от экрана.

— Я не сижу в соцсетях, Уилсон, — ответил Хаус. — У меня есть жизнь. Точнее, её подобие.

— У тебя есть только пациенты и викодин, — поправил Уилсон. — И если ты не хочешь знать, что о твоём пациенте пишут тысячи фанатов, это твой выбор. Но я думаю, тебе будет интересно.

Хаус вздохнул.

— Читай. Но если там будет что-то про любовь, мир и духовное исцеление — я вырублю тебе интернет.

Уилсон усмехнулся и начал читать вслух.

— «Майк Шинода в больнице: что известно? Официального заявления пока нет, но фанаты уже молятся». — он поднял глаза. — Это самое безобидное.

— Молятся? — Хаус фыркнул. — Пусть молятся, чтобы я не ошибся в диагнозе. Это был бы реальный подвиг.

— Дальше: «Я слышал, у него астма с детства. Может, это обострение?» — Уилсон посмотрел на Хауса. — Ты уже говорил про астму.

— Да, у него астма, — кивнул Хаус. — Но астма не вызывает того, что у него сейчас. Тут что-то другое.

Уилсон пролистал ниже и усмехнулся.

— О, а вот это уже про тебя. Кто-то пишет: «Я слышал, его ведёт доктор Хаус. Тот самый, из Принстон-Плейнсборо. Он же гений диагностики!»

— Пока не поставлю диагноз, — ответил Хаус. — А если ошибусь, они будут писать: «Этот психованный гений загубил нашего Майка». Так что не надо мне лживых комплиментов.

— А вот это уже от врачей, — сказал Уилсон, листая дальше. — Кто-то из другой больницы пишет: «Хаус — это гений, но его методы граничат с безумием. Он рискует пациентами, когда другие боятся».

— И что, он не прав? — спросил Хаус.

— Ты сам знаешь.

— А вот другой комментарий: «Я работал с ним в одной больнице. Он невыносим, но он прав. В девяти случаях из десяти».

— А в десятом? — спросил Хаус.

— Там молчат.

— Вот именно, — сказал Хаус. — Все помнят ошибки. Никто не помнит спасённых.

Уилсон пролистал ещё немного.

— Есть ещё один, — сказал он. — «Слышал, у Хауса проблемы с викодином. Как у Эминема был. Может, ему стоит завязать, пока пациенты не начали умирать у него на руках».

Хаус замер.

— Эминем? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что меня сравнивают с рэпером, у которого была проблема с викодином?

— Похоже на то.

— Я не знаю, что круче, — ответил Хаус. — Быть известным как гений диагностики или как наркоман, который всё ещё работает.

— Ты — и то, и другое, — заметил Уилсон.

— И это меня устраивает, — сказал Хаус.

Он потянулся к нижнему ящику стола, вытащил старый журнал и швырнул его на стол.

Обложка была яркой — модель с длинными волосами, смуглой кожей и почти без одежды, лишь полупрозрачный шарфик прикрывал все самые причинные места. Молодая, красивая, уверенная.

Уилсон поднял бровь.

— Это что?

— Плейбой, 2000-й год, — ответил Хаус. — Талинда в расцвете карьеры. Смотри на её взгляд.

Уилсон взял журнал, посмотрел.

— Она выглядит... уверенно.

— Это не уверенность, — ответил Хаус. — Это взгляд хищницы. Она вышла замуж за Честера, когда он был на пике. Потом он умер, а она осталась с деньгами, домом и воспоминаниями. Ты видишь здесь женщину, которая любила мужа? Или женщину, которая знала, что делает?

— Ты не знаешь этого, — сказал Уилсон.

— Я знаю паттерны, — ответил Хаус. — Они все одинаковые. Модели в 2000-х выходили замуж за рок-звёзд, потому что это был самый быстрый способ перестать быть моделью в 25 и стать кем-то. Талинда не исключение.

— А Анна? — спросил Уилсон. — Ты тоже думаешь, что она вышла за него за деньги?

— Анна — писательница, — ответил Хаус. — Она могла бы зарабатывать сама. Но она выбрала Майка. И живёт с ним двадцать три года. Это не про деньги. Это про выгоду.

— Какую выгоду?

— Статус, — ответил Хаус. — Она живёт с рок-звездой. Она ходит на красные дорожки. Её книги покупают, потому что она «жена Майка Шиноды». Если бы она была просто Анной, её бы никто не знал.

— Ты слишком циничен, — сказал Уилсон, откладывая журнал.

— А ты слишком наивен, — ответил Хаус.

Уилсон покачал головой.

— Знаешь, — сказал он. — Ты говоришь про Талинду, про то, что модели выходили замуж за статус. Но ты смотрел видео с концертов Linkin Park? Честер выносил младенца Тайлера Ли на сцену перед тысячами фанатов. Он показывал его всему миру. Это не было «смотрите, какой я богатый». Это было: «Смотрите, какой я счастливый». Если бы Талинда была просто хищницей, он бы так не поступал.

— Или он просто пытался убедить себя, что счастлив, — парировал Хаус. — Это классический ход.

— А ты знаешь, что дети Майка до определённого возраста не знали, кто их отец? — Уилсон поднял бровь. — Он скрывал свою личность, чтобы они выросли без давления славы. Это не похоже на человека, который боится любви или ищет выгоду. Это похоже на человека, который защищает свою семью.

Хаус замолчал, перекатывая леденец за щекой.

— Значит, ты считаешь, что Анна не такая?

— Я считаю, что ты проецируешь, — ответил Уилсон. — Ты видишь в ней хищницу, потому что тебе так удобнее. Если она окажется хорошей женой, тебе придётся признать, что некоторые браки работают. А ты не хочешь в это верить.

— Я не хочу верить в то, что не доказано, — ответил Хаус. — Но ты прав. Если она приедет и будет вести себя как обычная жена, которая волнуется за мужа, я пересмотрю свои взгляды.

— А если она будет злиться на тебя?

— Тогда я пойму, что она его любит, — усмехнулся Хаус. — Потому что нормальные жёны злятся на врачей, которые чуть не убили их мужей.

— Ты чуть не убил его?

— Пока нет, — ответил Хаус. — Но я могу, если ошибусь. И если она приедет и будет кричать на меня, значит, она переживает. А если она будет молчать и улыбаться — я начну подозревать.

Уилсон покачал головой, но улыбнулся.

— Ты всё равно неисправим.

— Я эффективен, — ответил Хаус. — И завтра я узнаю, кто она на самом деле.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на ночной город.

— Завтра будет тяжёлый день. — сказал он.

— Ты уже знаешь, что скажешь?

— Я знаю, что я увижу её в первый раз, — ответил Хаус. — И если она будет выглядеть так же, как Талинда на этой обложке — я ей не поверю. А если будет выглядеть как нормальная женщина, которая волнуется за мужа — я ей поверю.

— Ты всё равно не дашь ей шанса.

— Я дам ей шанс, — ответил Хаус. — Но если она соврёт — я узнаю. И тогда она пожалеет, что приехала.

Он повернулся и направился к выходу.

— Куда ты? — спросил Уилсон.

— Домой, — ответил Хаус. — Мне нужно выспаться. Завтра я встречусь с женой Пикачу.

Он вышел. Уилсон остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь.