Касаясь пустоты (джен)

Первое, что Марк сделал, придя в себя окончательно, — это ощупал пространство вокруг себя в поисках чего-то, за что можно было зацепиться.

Он лежал ничком, лицом вниз, прижатый к снегу собственным весом и тяжестью рюкзака, который так и остался на плечах. Это положение вышло само собой — тело каким-то инстинктом выбрало его как наиболее устойчивое: распластавшись, прижавшись как можно большей площадью к поверхности, он меньше рисковал соскользнуть с узкого выступа. Двигаться сейчас означало рисковать равновесием, но оставаться неподвижным было так же опасно — тело слабело с каждой минутой, а этот снежный мост, судя по тому, что он успел почувствовать под собой, был не сплошной опорой, а чем-то хрупким.

Руки двигались медленно, неуверенно, скованные холодом и болью, но в этом движении была ясная цель: он не мог позволить себе просто лежать здесь без всякой страховки.

Он ещё не мог до конца оценить масштаб повреждений в правой ноге, но прекрасно понимал механику своего положения: этот выступ не был монолитной скалой. Это был всего лишь рыхлый, заклинивший в разломе ледяной клин шириной меньше метра. Одно неловкое движение в полусне, судорога, повторный обморок от болевого шока — и тело просто соскользнет по покатому краю дальше вниз.

Нужна была точка опоры.Немедленно. Его пальцы в обледеневших рукавицах не слушались — они потеряли чувствительность, превратившись в деревянные колодки. Медленно, экономя каждое микроусилие, Марк подтянул правую руку к бедру, нащупывая петли снаряжения на обвязке.

Ледобур. Полый металлический цилиндр с хищной резьбой и зубчатой коронкой на конце висел на вспомогательном карабине. Тот самый, последний штурмовой ледобур, который остался у него после спуска по стене. Металл обжигал даже сквозь слои плотной ткани. Марк с трудом отжал защелку карабина занемевшим большим пальцем. Инструмент едва не выскользнул из мокрых перчаток — он поймал его в последний момент, прижав предплечьем к груди, чувствуя, как по спине прокатилась холодная волна животного страха. Уронить его сейчас означало остаться абсолютно беспомощным.

Оперевшись на здоровое колено и задыхаясь от боли в сломанном суставе, он подполз вплотную к ледяной стене разлома. Стена здесь была жесткой, натечной, состоящей из бутылочного многовекового льда. Вкрутить в него резьбовой бур одной рукой — в слепой темноте, полулежа на боку — было задачей за гранью физических возможностей.

Марк приставил зубья инструмента к ледяной корке и начал с силой проворачивать его ладонью. Зубья скребли, скользили, не желая врезаться в монолит. Ему пришлось навалиться на инструмент всем весом своего плеча, стиснув зубы так, что захрустела челюсть. Первый виток резьбы с сухим хрустом наконец вошел в лед. Дальше пошло вращение — медленное, по пол-оборота, с выкрашиванием тонкой ледяной стружки из центральной трубки бура. Каждый оборот отдавал тупой, стреляющей волной в сломанную голень.

Когда проушина ледобура вплотную прижалась к стене, он дрожащими руками продел в неё короткий кусок вспомогательного репшнура и защелкнул муфтованный карабин своей страховочной системы. Металл встал намертво. Марк откинулся назад, на снег, и закрыл глаза. Впервые за последние сутки он почувствовал жесткую фиксацию. Крошечная, примитивная, но надежная искусственная точка опоры. Если он сейчас потеряет сознание, страховка удержит его на полке.

На несколько коротких минут его отпустило. Напряжение спало, уступив место почти детскому, наивному облегчению. Логика подсказывала простой, прямолинейный сценарий: он жив, он зафиксирован на полке. Нужно просто продержаться до утра. Дэвид наверху, на склоне. Дэвид знает, где произошел срыв. С наступлением рассвета он организует полиспаст, закрепит новую станцию, спустит верёвку или позовет помощь из лагеря.

Главное — не замерзнуть до рассвета. И тут же, без всякого перехода, эта хрупкая конструкция рассыпалась в прах. Пришла мысль — острая, ледяная, выбившая из головы все остатки мнимого спокойствия: "А что, если Дэвида тоже нет, так же, как и его?"

На секунду он будто приравнял себя к уже мёртвому, Не физически, а в каком-то другом, более пугающем смысле: если некому подтвердить, что он жив, если некому об этом узнать, то само его существование становилось зыбким, почти условным. Мысль накрыла его с ледяной внезапностью — меня тоже нет. И тут же что-то внутри дёрнулось, будто споткнувшись об эту мысль. Он вдруг ясно, почти до боли отчётливо ощутил собственное дыхание, стук сердца, холод, впивающийся в пальцы, — все те простые, неопровержимые доказательства, что тело ещё здесь, ещё функционирует, ещё принадлежит живому человеку. Нет. Он был жив. Что бы ни думали о нём там, наверху, — он дышал, он чувствовал боль в ноге, он мог двигать руками. Это было единственное, в чём он мог быть уверен в эту минуту, и он вцепился в эту уверенность, как несколько часов назад цеплялся за верёвку.

Марк замер, перестав дышать.Картина их спуска мгновенно встала перед глазами. Та же слепая ночь. Тот же ураганный ветер, сбивающий с ног. Сыпучий, ненадежный фирн на гребне, не дающий возможности забить надежный крюк. Если Марк, сорвавшись с карниза, повис в пустоте, его 80 килограммов веса непрерывно тащили напарника за собой. На таком склоне удержать сорвавшегося человека на руках практически невозможно. Дэвида должно было сорвать со снежного уступа следом. Он представил, как Дэвид летит сквозь тьму, ударяется о скальные выступы и падает куда-то дальше, мимо этого моста, в бездонный зев ледника, где уже нет шансов выжить.

Осознание того, что его единственный друг, его напарник, возможно, мертв прямо сейчас из-за его собственной сломанной ноги, пробило психологические барьеры.Тело отреагировало раньше, чем разум успел решить, как действовать

Смех начался откуда-то из груди — короткий, судорожный, почти неконтролируемый, — и через секунду Марк уже не мог сказать, смеётся он или плачет: звуки сливались в одно, рвущееся из горла хриплыми, неровными толчками. Он трясся всем телом, то ли от рыданий, то ли от этого странного, почти истерического хохота,

смех переламывался в рыдания, слезы замерзали на скулах ледяной коркой, а он продолжал сотрясаться на своем снежном пятачке, не в силах остановиться. И где-то на краю сознания одна маленькая, спокойная его часть наблюдала за этим со стороны, будто он раздвоился на два разных человека: одного, полностью захваченного этим приступом, не способного остановиться, сотрясаемого им с головы до ног, — и другого, холодного, чуть отстранённого, который тихо, почти буднично отмечал происходящее, будто регистрировал показания прибора: пульс учащён, дыхание сбито, реакция чрезмерна для ситуации. Это шок. Это просто тело так справляется с тем, что случилось. Это пройдёт.

Странным образом эти два голоса не спорили друг с другом и не мешали один другому — они существовали параллельно, будто принадлежали разным этажам одного и того же сознания, и Марк не мог понять, какой из них сейчас настоящий он, а какой — просто наблюдатель, которого вызвало из глубины само тело, чтобы не дать первому голосу утащить его слишком далеко. Звук метался между ледяными стенами, множился эхом, возвращался к нему исковерканным, чужим, будто в этой темноте смеялся и плакал кто-то другой, а не он сам, — и от этого становилось только страшнее, потому что он не узнавал собственного голоса.

Разум оставался странно, пугающе холодным. Внутри него словно включился сторонний наблюдатель — бесстрастный, профессиональный, отстраненный. Этот внутренний голос сухо констатировал: "Это истерика. Это нервный срыв от перегрузки. Пульс зашкаливает. Ты тратишь кислород и тепло. Заткнись. Немедленно заткнись".

Звуки его смеха и рыданий метались по гигантской ледяной полости, отражаясь от нависающих сводов, возвращаясь назад чужим, зловещим металлическим эхом.

Затем припадок угас — так же внезапно, как и началось. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам стекает что-то мокрое, то ли слёзы, то ли просто пот, застывающий на морозе тонкой коркой. Мышцы лица, до этого сведённые то ли гримасой смеха, то ли гримасой плача, постепенно расслаблялись, оставляя после себя тупую, ноющую усталость, будто он только что пробежал многие километры, не сдвинувшись при этом ни на шаг. Во рту стоял странный, металлический привкус — смесь крови от прикушенной где-то в этом припадке щеки и того особого вкуса ледяного, разреженного воздуха, который он уже не первый час вдыхал. Сердце колотилось тяжело, неровно, и Марк вслушивался в этот стук, ожидая, пока он выровняется, пока тело снова станет управляемым, послушным, а не этим чужим, содрогающимся комком нервов, каким было ещё несколько секунд назад.

Он потянулся к каске и поправил налобный фонарь. Тусклый, желтеющий луч пробил темноту всего на несколько метров вперед. Он перевел свет за край снежного выступа, на котором лежал, — и заглянул прямо вниз. Слабый луч фонаря не выхватил ничего. Ни выступов, ни дна, ни рельефа. Под его полкой ледяные стены раздавались вширь, образуя колоссальный, уходящий в недра горы зал. Темнота внизу была абсолютной, плотной, осязаемой. Снизу не доносилось ни звука капели, ни треска льда — только глухой, утробный гул ледниковых сквозняков. Это была бездна в сотни метров глубиной. Если Дэвид сорвался следом, он пролетел мимо этого моста прямо туда.

Смотреть в эту пустоту было физически невыносимо. Марк отпрянул назад, вжавшись лопатками в ледяную стену, к спасительному ледобуру. Нужно было проверить верёвку, которая всё ещё была привязана к его обвязке узлом "восьмерка". Она уходила наверх, растворяясь во мраке под потолком разлома. Если Дэвид был жив и закреплен на склоне — на верёвке должно было сохраняться натяжение.Или, в худшем случае, если Дэвид сорвался и погиб, его тело могло застрять выше, сработав как мертвый якорь, по которому Марк смог бы попытаться подняться с помощью зажимов.

Марк ухватился за верёвку обеими руками, уперся здоровой ногой и потянул её вниз. Она пошла. Без малейшего сопротивления. Без тяжести натяжения. Без характерной пружинящей отдачи нагруженного нейлонового сердечника. Она просто свободно, безвольно заскользила вниз, с легким шелестом падая кольцами ему на колени и плечи. Метр. Два. Пять. Десять. Марк выбирал веревку с бешено колотящимся сердцем, надеясь, что вот-вот наткнется на узел, заклинивание, зацеп. Но бухта продолжала мягко ложиться ему на бедра. И затем из темноты сверху выскользнул конец. Верёвка закончилась. Марк замер, сжимая нейлоновый жгут в онемевших пальцах.

Он медленно поднес край верёвки вплотную к угасающему лучу фонаря.

Конец не был раздавлен камнепадом. Он не был разорван колоссальной нагрузкой — при разрыве нейлоновые волокна сердечника вытягиваются в длинные, истонченные конусы, а оплетка взрывается лохмотьями.Здесь всё выглядело иначе. Оплетка и внутренние жилы были срезаны ровно, четко, под прямым углом, лишь слегка распушившись на самом краю от трения о воздух при падении. Это был безупречный, аккуратный срез, сделанный острым лезвием ножа.

Марк смотрел на этот край, не отрывая взгляда. В голове наступила звенящая, стерильная ясность.Верёвка не подвела. Станция не вылетела.Дэвид не сорвался в бездну.

Дэвид был наверху. Он сидел на снегу, достал нож и сознательно, своими руками, перерезал верёвку, отправив напарника вниз.

Странно, но в эту секунду Марк не почувствовал ни вспышки ярости, ни предательства, ни обиды. Профессиональный альпинист внутри него мгновенно просчитал всю картину до последней детали: Дэвид сидел на карнизе, его стаскивало вниз, слышимости не было, шансов вытащить висящего в пустоте человека со сломанной ногой в одиночку — ноль. Дэвид выбирал между гарантированной гибелью обоих и спасением хотя бы одного. Он поступил рационально. Марк знал: окажись он сам на том гребне на месте Дэвида — в той же темноте, на том же осыпающемся снегу, — он, скорее всего, сделал бы ровно то же самое.

Но понимание логики не отменяло факта. Дэвид считал его погибшим на дне трещины. Дэвид не вернется с помощью. Никто не придет. Для Дэвида он, Марк, был уже мёртв. Прямо сейчас, в эту самую секунду, там, наверху, человек, который знал его лучше многих, считал, что его больше нет — а он лежал здесь, дышащий, думающий, живой, но для всего остального мира, для всех, кто мог бы его искать, он уже перестал существовать. Это было странное, почти невыносимое ощущение — быть живым и одновременно похороненным, отпетым, вычеркнутым из числа живых. Он попытался представить, что почувствует Дэвид утром, глядя вниз, в это самое место, не находя никаких признаков жизни, — и понял, что с этой стороны их обоих сейчас объединяло одно и то же: каждый считал, что другого больше нет, и каждый ошибался.

Марк остался один на один с ледяным собором, сжимая в закоченевшей руке обрезанный конец шнура — привязанный к ледобуру на крошечном карнизе над бездной, откуда не было выхода.